Съешь меня, если сможешь

Ей нужно было оружие. Или знание. Знание — вот ее оружие. Она всю жизнь собирала и распространяла информацию. Сейчас информация была единственным, что могло дать ей преимущество. Она начала методично, дюйм за дюймом, обследовать комнату. Стены были деревянными, но где-то должны быть вентиляционные отверстия, стыки, трещины. Она обшарила углы, простучала доски. Звук был глухим — везде капитальная деревянная конструкция, вероятно, с бетонной или металлической основой за ней. Потолок тоже не поддавался. Пол был из толстых досок, ни одна не шаталась.

И тут она заметила это. В углу, где сходились стена и пол, была маленькая, едва заметная царапина. Свежая, будто кто-то просунул что-то тонкое из-за плинтуса. Алиса опустилась на корточки и попыталась подцепить плинтус ногтями. Он отошел с тихим скрипом, обнажив узкую щель. Из щели пахнуло сыростью и тем самым низкочастотным гулом, который здесь ощущался сильнее. Алиса замерла, прислушиваясь. Ей показалось, что сквозь гул пробиваются какие-то слова. Нет, не слова — вздохи, стоны. Тихие, едва слышные, как шепот ветра в камышах.

Она прижалась ухом к щели. Сомнений не было: где-то глубоко внизу, под полом, находилось нечто живое. Не механизм. Существо, или множество существ, дышащих, стонущих, шевелящихся в темноте. Ее передернуло от омерзения и страха. Сад. Так они называли это. Подземный резервуар, где содержатся… кто? Проигравшие участники? Или изначально там были какие-то твари, порожденные больным воображением создателей «Эдема»?

Алиса отпрянула от щели и торопливо приладила плинтус на место. Ей расхотелось знать, что находится внизу. Но одно она поняла точно: ее комната находится непосредственно над этим «садом», и гул, который она слышит, — это вовсе не техника. Это биологический шум. Пищеварительный тракт чудовища, в роли которого выступает сам этот комплекс.

Счетчик на экране продолжал неумолимо тикать. 01:12:44. Час с небольшим. Алиса почувствовала, как нарастает тревога. Что будет, когда время выйдет? Дверь откроется? Или свет погаснет? Или что-то выползет из вентиляции? Она нервно мерила шагами комнату. Три шага вперед, три назад. Ожидание было хуже любой пытки.

Чтобы отвлечься, она начала вспоминать все детали подписанного контракта. Раздел семнадцать. Пункт четыре дробь одиннадцать. Модификация рациона. Сенсорная депривация. Неотложная медицинская коррекция. Да, это звучало именно так, как описывал Профессор. Но был ли там пункт про «хищников»? Про «показательное кормление»? Она не могла вспомнить. Юристы шоу наверняка подстраховались, облекли свои садистские игры в казуистические формулировки. Против них не попрешь. Она могла рассчитывать только на себя.

И тут ее осенило. Контракт. Она ведь не читала его, но менеджер — тот самый вечно обкуренный хипстер, Кирилл, — наверняка его читал. Или хотя бы пролистывал. Он должен был знать, на что ее подписывает. Может быть, он в сговоре с ними? Алиса вспомнила его уклончивые ответы, его восторги по поводу «бомбического проекта». Он продал ее. Продал за свой процент. При мысли об этом ее захлестнула волна ярости — первой настоящей ярости за все время заточения. Ярость была лучше страха. Она мобилизовала.

— Хорошо, — прошептала она в пустоту. — Вы хотите зрелищ? Вы их получите.

Но что она могла сделать? Единственное, что приходило на ум, — это говорить. Она была блогером, ее оружием всегда было слово. Даже если камеры скрыты, микрофоны наверняка есть. Она подошла к центру комнаты и встала лицом к тому месту, где, по ее предположению, мог находиться объектив или «глазок».

— Привет, Радомир, — сказала она громко, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Привет, Профессор. Привет всем, кто меня сейчас видит. Я знаю, что вы смотрите. Я знаю, что вы ждете, когда я сломаюсь. Вы думаете, что мясо меня изменит. Что, съев его, я перестану быть собой. Вы ошибаетесь. Я Вера Виноградова. Я дважды выводила на чистую воду производителей поддельных органических продуктов. Я выдерживала травлю в прессе. Я пережила клиническую депрессию и вышла из нее без таблеток. Вы думаете, какая-то кучка извращенцев с куском мертвой плоти меня сломает? Вы просчитались.

Она говорила и чувствовала, как силы возвращаются к ней. Это был ее привычный режим — прямой эфир, обращение к аудитории. Пусть она не видит лиц, но она знает, что где-то там, за этими стенами, есть живые люди. Операторы, монтажеры, зрители. И среди них наверняка есть те, кто сомневается, кто сочувствует. Ее голос мог стать искрой.

— Я объявляю голодовку, — продолжила она, идя ва-банк. — Я не прикоснусь к вашей еде. Можете колоть мне свои препараты, можете запускать своих ручных хищников. Я буду бороться. И я призываю всех, кто меня слышит, кто еще сохранил человечность в этом проклятом месте, присоединиться ко мне. Мы не скот. Мы люди. Откажитесь есть — и их эксперимент провалится.

Она замолчала, тяжело дыша. Тишина была ей ответом. Только гул внизу, казалось, стал громче, как будто «сад» услышал ее слова и возмутился. Счетчик на экране мигнул и на секунду остановился, а затем продолжил отсчет. 00:47:12.

Ничего не произошло. Возможно, ее никто не услышал. Возможно, звук в ее камере отключен. А возможно, ее просто проигнорировали. Алиса опустилась на кровать. Эйфория прошла, оставив после себя усталость и пустоту. Но она сделала это. Она бросила вызов. И пусть это ничего не изменило снаружи, внутри что-то переключилось. Она больше не была пассивной жертвой.

В оставшееся время она пыталась готовиться к неизвестности. Она размяла мышцы, сделала несколько асан из йоги, чтобы разогнать кровь. Тело слушалось плохо, но двигаться было необходимо. Она чувствовала, что скоро ей понадобятся все ее физические ресурсы.

Когда счетчик достиг отметки 00:05:00, свет начал медленно гаснуть. Не резко, а плавно, как в театральном зале перед началом спектакля. Алиса вскочила, заняв позицию в углу, где она могла видеть всю комнату и дверь. Пять минут. Четыре. Три. Две. Одна.

00:00:00.

Лампочка погасла окончательно, погрузив комнату в кромешную тьму. Гул внизу взвыл на мгновение и стих, сменившись неестественной, звенящей тишиной. Алиса затаила дыхание. Она слышала биение собственного сердца, гулкое и частое. Где-то в глубине здания раздался протяжный скрежет металла — словно поворачивались огромные, давно не смазанные шестерни.

Дверь в ее келью медленно, со скрипом, отворилась.

В проеме стояла Тьма. Не просто отсутствие света, а живая, осязаемая субстанция, которая колыхалась и дышала. От нее веяло холодом и запахом — тем самым, сладковато-гнилостным, запахом «сада». Алиса вжалась в угол. Она не видела ни фигуры, ни движения, но знала: оно здесь. Нечто, что пришло за ней.

Из темноты коридора донесся звук. Влажное, скользкое шлепанье, как будто кто-то огромный и бесформенный полз по полу. Или множество кого-то. Звук приближался. Алиса зажмурилась, приготовившись к худшему.

Но в следующую секунду свет вспыхнул вновь — резко, ослепительно. Алиса инстинктивно прикрыла глаза ладонью, а когда отняла руку, дверь была закрыта. Комната была пуста. Только на полу, точно по центру, стоял поднос. На нем не было миски с мясом. Вместо нее стояла высокая стеклянная банка, наполненная мутной жидкостью, в которой плавало что-то белесое. Рядом — записка.

Дрожа от пережитого ужаса, Алиса подползла к подносу. Записка была написана от руки, тем же грубым шрифтом, но на этот раз с издевательской вежливостью.

«ДОРОГАЯ ВЕРА!

МЫ УСЛЫШАЛИ ТВОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ. ГОЛОДОВКА — ЭТО СМЕЛО. НО ПОМНИ: В ЭДЕМЕ ГОЛОДАЮТ ТОЛЬКО МЕРТВЫЕ.

СЕГОДНЯ У ТЕБЯ ОСОБОЕ МЕНЮ. ЭТО ТВОЙ ШАНС. СЪЕШЬ — И ВЫЙДЕШЬ НА НОВЫЙ УРОВЕНЬ. ОТКАЖЕШЬСЯ — И ВСТРЕТИШЬСЯ С ТЕМИ, КТО ПРИХОДИТ В ТЕМНОТЕ.

ПРАВИЛО НОМЕР СЕМЬ: ХИЩНИК ВСЕГДА ОСТАВЛЯЕТ СЛЕД».

Алиса перевела взгляд на банку. Белесый объект внутри медленно перевернулся, и она увидела это. Человеческое ухо. Аккуратно отрезанное, с капелькой запекшейся крови на мочке. В сердцевине ушной раковины блестела маленькая сережка — простое колечко, точно такое же, какое носил ее менеджер Кирилл.

Мир поплыл перед глазами. Алиса отшатнулась, зажимая рот рукой, чтобы не закричать. Значит, это правда. Они не шутят. Хищники оставляют след. И они уже добрались до внешнего мира. Или… до тех, кто остался за кулисами.

Тошнота подкатила с новой силой. Она смотрела на ухо, плавающее в банке, и понимала: голодовка закончилась, едва начавшись. Они нашли способ заставить ее есть. Потому что теперь на кону стояли не только ее принципы, но и жизни других людей. И с каждым ее отказом меню будет становиться все более… личным.

Экран над кроватью снова мигнул, и на нем высветился новый отсчет.

03:59:59.

На этот раз времени было больше. Но Алиса знала: когда он истечет, ей придется сделать выбор. И любой выбор будет вести в бездну.Глава 2. Трапеза в темноте

Пробуждение было похоже на всплытие из глубины вязкого, черного масла. Сознание возвращалось урывками, болезненными толчками, каждый из которых отдавался тупой болью в висках. Алиса попыталась открыть глаза, но веки, казалось, были налиты свинцом. Она услышала звук — ритмичное, назойливое попискивание, как от кардиомонитора, — и почувствовала запах. На этот раз не мяса. Пахло антисептиком, спиртом и еще чем-то неуловимо стерильным, больничным. Запах пропитывал воздух, густой и холодный, забирался в ноздри и оседал на языке горьковатым химическим привкусом.

Она лежала на чем-то жестком и холодном. Спина ныла, а в левом локтевом сгибе ощущалось жжение, словно там торчал катетер, впивающийся в вену при каждом ударе сердца. Алиса заставила себя разлепить веки. Свет ударил по глазам — резкий, люминесцентный, безжалостный, — и она застонала, пытаясь прикрыть лицо рукой. Но рука не слушалась. Что-то удерживало запястье, пристегивая его к металлическому поручню кровати. Кожаный ремень, широкий, с грубой строчкой, врезался в кожу при малейшем движении.

Паника, притупленная наркотическим дурманом, лениво шевельнулась где-то в глубине сознания. Алиса дернулась, загремев пряжкой. Бесполезно. Она приподняла голову, превозмогая головокружение, и осмотрелась. Это была не ее келья. Комната напоминала лазарет в полевых условиях или процедурный кабинет в каком-то ветхом, забытом богом учреждении. Белые кафельные стены с желтоватыми потеками, напоминающими застывшие слезы. Стеллажи с пустыми стеклянными банками, в мутных глубинах которых когда-то, возможно, хранились медицинские инструменты или образцы тканей. Древний автоклав с облезшей эмалью в углу, похожий на безмолвного стража. И тишина, нарушаемая только писком прибора, к которому она была подключена, да ее собственным прерывистым дыханием.

На соседней койке, отделенной от нее узким проходом, кто-то лежал. Алиса скосила глаза, стараясь не делать резких движений, которые могли бы привлечь внимание. Человек был укрыт серым одеялом до подбородка, так что виднелась лишь макушка со спутанными темными волосами. Грудная клетка под одеялом мерно вздымалась и опускалась. Живой. Или живая. Одеяло было тонким, казенным, и сквозь него проступали очертания хрупкого, почти детского тела.

— Эй, — прохрипела Алиса. Голос был чужим, скрипучим, словно несмазанная дверная петля. Она прокашлялась, пытаясь увлажнить пересохшее горло, которое саднило так, будто она наглоталась стекловаты. — Эй, вы меня слышите?

Человек на соседней койке не пошевелился. Алиса повторила громче, уже с оттенком отчаяния, которое прорывалось сквозь наркотическую завесу. Ответом была все та же мерная, невозмутимая тишина. Тогда она перевела взгляд на свою пристегнутую руку. Пальцы казались восковыми, ногти — синеватыми, с траурной каймой у основания. Кожа приобрела нездоровый, сероватый оттенок, а вены проступали слишком явно, словно их обвели синим фломастером. Сколько она здесь пролежала? Что ей вкололи? И главное — зачем?

Перед глазами вспыхнула картина: высокий силуэт в дверном проеме, блеск металла, спокойный, лишенный эмоций голос: «Твоя аудитория хочет зрелищ». Зрелищ. Значит, это все еще шоу? Или тщательно продуманная пытка, замаскированная под шоу? Алиса вспомнила женщину в техническом коридоре, ее залитое кровью лицо, волокна плоти, свисающие изо рта, словно спагетти из мясного соуса. Это не могло быть постановкой. Актриса так не сыграет. В ее глазах стоял настоящий, ничем не прикрытый голод — всепоглощающий, стирающий личность, превращающий человека в одержимый пустотой сосуд.

Писк монитора участился, вторя ее сердцебиению. Алиса попыталась успокоиться, применить дыхательные техники, которым учила подписчиков в своих прямых эфирах. Вдох на четыре счета. Задержка. Выдох на шесть. Но техники не работали. Страх был слишком силен, слишком глубоко проник в каждую клетку. Он поселился в ней на молекулярном уровне, превратившись в постоянный, ноющий звук в затылке, похожий на тот самый гул, что преследовал ее в келье. Этот звук вибрировал в костях черепа, накладываясь на писк монитора, создавая какофонию тревоги.

Внезапно дверь в другом конце комнаты отворилась с тихим, хорошо смазанным звуком, который совершенно не вязался с общей атмосферой запустения. Алиса замерла, превратившись в слух. Вошли двое. Она узнала первого — того самого, кто сделал ей укол. Высокий мужчина в длинном сером плаще, похожем на медицинский халат, только более грубого покроя, из плотной, почти брезентовой ткани. Лицо его, теперь полностью освещенное лампами, оказалось неожиданно обыкновенным: тонкие черты, бледная кожа, зачесанные назад светлые волосы, аккуратная короткая борода, в которой уже проглядывала ранняя седина. Никаких шрамов, никакой демонической ауры. Обычный человек лет сорока, похожий на университетского профессора или врача, которому приходится сообщать родственникам о смерти пациента. Но глаза — светло-серые, почти бесцветные, как у выцветшей фотографии, — смотрели с абсолютным, леденящим равнодушием. Он не был зол, не наслаждался ее страхом. Он просто выполнял свою работу, как патологоанатом за секционным столом, для которого тело — лишь набор тканей и жидкостей.

Вторым был охранник — или надзиратель. Плотный, коротко стриженный мужчина в камуфляжных штанах и черной футболке, обтягивающей мощный торс. Лицо его, с тяжелой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами, напоминало бульдога. Двигался он с той особой, экономной грацией, которая свойственна людям, привыкшим к физическому насилию. В руках он держал поднос. Алиса сразу узнала этот поднос — темный металл, та же глубокая глиняная миска, тот же ломоть хлеба, на этот раз не черного, а какого-то серого, словно испеченного из смеси золы и муки.

— Очнулась, — констатировал мужчина в плаще, останавливаясь у изножья ее кровати. Он говорил тихо, почти интимно, но голос его странным образом заполнял все пространство, отдаваясь легкой вибрацией в костях, как инфразвук. — Отлично. Метаболизм у тебя хороший, это радует. Долго продержишься. Признаться, я ожидал, что ты окажешься более хрупкой. Веганы часто страдают от скрытых анемий, но у тебя, видимо, был грамотный диетолог.

— Кто вы? — выдохнула Алиса, ненавидя себя за дрожь в голосе, за то, как он срывался на сип. — Что это за место? Я требую адвоката. Я подписала контракт, но это… это похищение. Это незаконно. Вы не имеете права держать меня здесь.

Профессор (она решила называть его так, потому что это слово лучше всего подходило к его отстраненной, изучающей манере) чуть склонил голову набок, разглядывая ее с тем же самым выражением спокойного интереса, с каким энтомолог разглядывает редкого жука, приколотого булавкой к бархату.

— Контракт, — повторил он, словно пробуя слово на вкус, растягивая слоги. — Тридцать страниц, не так ли? Ты его читала? Там, в разделе семнадцать, пункт четыре дробь одиннадцать, четко прописано: «Участник соглашается на полное погружение в условия эксперимента, включая модификацию рациона, сенсорную депривацию и методы неотложной медицинской коррекции по усмотрению организаторов». Копия договора, кстати, хранится у нас. С твоей живой подписью. Заверенной. Нотариально. Ты сама поставила ее, Вера. Или мне называть тебя Алисой? Настоящее имя ведь звучит интимнее, правда?

Услышав свое настоящее имя, Алиса вздрогнула. Лишь очень ограниченный круг лиц знал, что за псевдонимом «Вера Виноградова» скрывается Алиса Дмитриевна Соболева, девушка из подмосковного городка, когда-то сменившая паспортные данные ради эффектного бренда. Если он знает это, значит, он имеет доступ ко всему. Ко всей ее жизни.

— Я не соглашалась на это! — она снова дернула ремень, вкладывая в этот жест всю свою ярость. Кожа скрипнула, но удержала. — Я не соглашалась быть прикованной к койке! Я не соглашалась есть мясо!

— Мясо? — Профессор едва заметно улыбнулся. Это была вежливая, холодная улыбка, от которой по коже побежали мурашки, словно от прикосновения ледяного пальца к позвоночнику. — Мы предпочитаем термин «белковый рацион первого уровня». Он звучит менее… провокационно. И ты права, ты не соглашалась его есть. Точнее, соглашалась, но не осознавала этого. В этом и заключается суть эксперимента, Вера. Преодоление. Ты годами проповедовала, что человек способен контролировать свои инстинкты. Что дух сильнее плоти. Что этичный выбор — это основа цивилизации. Мы просто создали условия, в которых ты сможешь доказать это на практике. Всему миру. Трансляция, кстати, уже началась. Вчера ты была в тренде. Хештег «ВераВЛовушке» собрал полмиллиона упоминаний за час. Твои действия в техническом коридоре вызвали бурную реакцию — люди спорят, было ли это спланировано или ты действительно испугалась.

Алиса похолодела. Трансляция. Они действительно снимают. И то, как она ползала по лазу, как кричала при виде окровавленной женщины, как, рыдая, поедала рис на пороге камеры, — все это видят зрители. Ее аудитория. Люди, которые ей верили, которые писали ей письма с благодарностью за «спасение от пищевого рабства». Ее хейтеры, которые ждали ее падения, словно стервятники. Это хуже любого физического насилия. Это публичное, транслируемое в прямом эфире уничтожение ее личности, ее наследия, ее правды.

— Вы чудовище, — прошептала она, вкладывая в эти слова всю ненависть, на какую была способна.

— Я — куратор, — поправил он без тени раздражения, поправляя манжету своего плаща. — Моя задача — обеспечить чистоту эксперимента и безопасность участников в рамках протокола. Твоя задача — выжить, не потеряв рассудок. Правила тебе известны. Ты должна съедать все, что подано, до последней крошки. Ты не должна покидать келью в темное время суток. Третье правило — никогда не покидать келью без спроса — ты уже нарушила, впрочем, как и первое. Поэтому мы были вынуждены применить корректирующую терапию.

— Терапию? — она невесело усмехнулась, чувствуя, как горечь разливается во рту. — Вы накачали меня наркотиками и привязали к кровати. В моем мире это называется пыткой, а не терапией.

— Глюкоза, витаминный комплекс группы В и легкое седативное — диазепам в микродозах, — перечислил он с монотонной интонацией провизора, зачитывающего рецепт. — Чтобы ты не навредила себе во время транспортировки и не получила кардиогенный шок. Не волнуйся, это полностью веганский состав. Ни один зверь не пострадал при производстве. Все синтезировано в лаборатории. — В его голосе послышалась издевка, едва уловимая, как призвук флейты в симфонии, но оттого еще более обидная. — Однако, Вера, должен тебя предупредить: каждый акт неповиновения будет караться по нарастающей. Сегодня тебе повезло — ты получила лишь первую степень коррекции. Лазарет, капельница, наблюдение. Дальше будет строже. Гораздо строже. И еще: твое знакомство с обитателями технического этажа было незапланированным. Мы устранили проблему. Маргарита больше не побеспокоит тебя.

Маргарита. Так звали ту женщину? Алиса вздрогнула от того, каким будничным тоном он произнес это имя, словно речь шла о сбежавшей из вольера кошке. Устранили проблему. Что это значило? Ее убили? Заперли в изоляторе? Или она была не человеком, а… частью эксперимента, биоинженерной конструкцией, которую просто отключили? Алиса хотела спросить, но слова застряли в горле, словно кость. Охранник тем временем поставил поднос на прикроватную тумбочку — жестяной столик на колесиках, облупленный и шаткий, — и отошел к двери, скрестив руки на груди. Он не сводил с нее глаз, и в его взгляде читалось не любопытство, а голодная, терпеливая оценка, как у мясника, прикидывающего, сколько выйдет вырезки.

Профессор кивнул на поднос.

— Тебе нужно поесть. На этот раз меню стандартное. Тушеное мясо с овощами — морковь, сельдерей, немного картофеля. Хлеб. Вода. Ты должна съесть все. В этом крыле камеры наблюдения не так чувствительны, но я буду знать, если ты оставишь хоть кусочек. Поверь, в твоих интересах, чтобы я оставался доволен. — Он развернулся, собираясь уходить, полы его плаща взметнулись, как крылья. — Ах да, и не пытайся подружиться со своим соседом. Он неразговорчив. Точнее, она. Но это не имеет значения. Ей уже нечего сказать.

Они ушли. Дверь закрылась с тем же мягким, вкрадчивым шорохом, и Алиса осталась одна, если не считать неподвижного тела на соседней койке. Запах мяса пополз по комнате, заполняя собой стерильное пространство, смешиваясь с запахом антисептика и создавая тошнотворный, приторный букет. Желудок снова скрутило — она не могла понять, от голода или от отвращения. Мясо пахло слишком насыщенно, слишком пряно, и этот аромат казался почти непристойным в этой больничной белизне.

Она снова посмотрела на соседку. Теперь, когда глаза окончательно привыкли к свету, она разглядела детали, которые раньше ускользали. Одеяло покрывало фигуру, но контуры были определенно женскими. Худые, почти прозрачные плечи, длинная шея с выступающими позвонками, прядь светлых, льняных волос, выбившаяся из-под серой ткани. Женщина. И она тоже была пристегнута — Алиса заметила второй ремень, охватывающий тонкое запястье, неподвижно лежащее поверх одеяла. Рука была тонкой, с длинными музыкальными пальцами, но ногти обломаны почти до мяса, а под ними запеклась темная кровь. Та самая женщина из коридора? Нет, у той волосы были темнее, почти черные от грязи, и сбиты в колтуны. Эта лежала спокойно, ровно дыша, словно спала. Но запястье… кровь под ногтями говорила о том, что этот сон мог быть лишь передышкой.

Алиса сглотнула. Жажда стала нестерпимой, язык прилипал к небу, а губы потрескались. Она посмотрела на поднос. Там была вода — прозрачная, в том же запотевшем стеклянном стакане, который выглядел как мираж в пустыне. Она могла дотянуться до него левой рукой, но та была пристегнута, а правая лежала свободно. Алиса попыталась сесть, насколько позволял ремень, и потянулась за стаканом, напрягая мышцы так, что они задрожали. Кончики пальцев едва коснулись холодного стекла, скользнули по конденсату, но этого оказалось достаточно, чтобы нарушить равновесие. Стакан опрокинулся с тихим звоном. Вода разлилась по подносу, заливая хлеб и тонкой струйкой стекая на пол.

— Проклятье, — выдохнула Алиса, обессилено падая на подушку. Слезы бессилия обожгли глаза.

И тут соседка зашевелилась. Одеяло сползло с ее лица, словно саван с покойника, и Алиса увидела девушку. Совсем юную, почти подростка, хотя впалые щеки и тени под глазами старили ее. Бледное, изможденное лицо с прозрачной, как пергамент, кожей, сквозь которую просвечивали голубые вены. Огромные, запавшие глаза — голубые, но такие светлые, что казались почти белыми, как у фарфоровой куклы, пролежавшей полвека на чердаке. Она смотрела в потолок, не мигая, и губы ее беззвучно шевелились, словно она читала молитву или разговаривала с невидимым собеседником.