Шепот ассистента

Глава 1. Тишина после грома

Тишина была не просто отсутствием звука. Она была существом. Плотным, вязким, как расплавленный свинец, она заливала уши, давила на барабанные перепонки, просачивалась в каждую пору кожи, в каждую извилину мозга. Она была бездонным колодцем, в который проваливается крик, даже не успев родиться. Андрей Валентинович Строганов лежал на спине и слушал эту тишину. Он был её пленником уже восемь месяцев, три недели и четыре дня.

Раньше он ненавидел тишину. Она казалась ему синонимом застоя, бездействия, смерти. Его жизнь была соткана из звуков: гул переговорных, резкие трели телефонов, скрежет подписываемых договоров, властный стук его собственных каблуков по мраморным полам «Строганов-Холдинга». Он был громом, внезапно поразившим деловой мир. Он был штормом, сметающим конкурентов. Он был оркестром, в котором каждая струна, каждый ударный инструмент звучали в унисон его воле. Теперь от всего этого осталась лишь глухая, всепоглощающая тишина, изредка прерываемая звуками, которые он не выбирал: размеренным писком медицинского оборудования, шорохом накрахмаленной униформы, приглушенными голосами, говорящими о нем так, словно он уже перешагнул черту.

Он не мог пошевелить ни одним мускулом. Ни пальцем, ни веком. Ничем. Совершенно ничем. Казалось, его тело — это свинцовый саркофаг, в который замуровали его разум. Он был заперт в собственной голове, в капсуле, которая не подчинялась ни одной команде. Инсульт. Слово, похожее на приговор. Сначала он был просто громом, а потом этот гром ударил в него самого, испепелив все нервные связи, оставив лишь дымящиеся руины тела. Врачи называли это синдромом запертого человека. Красивое название для самой страшной тюрьмы, какую только можно вообразить. Он был заживо погребен в самом себе.

Единственным окном в мир оставался взгляд. Его глаза, два серых, пронзительных, как сталь, глаза, которые когда-то заставляли трепетать советы директоров, теперь были единственным мостом между ним и миром. Мостом, по которому он не мог пройти сам. По нему могли только догадываться о его существовании. И поначалу это окно было почти полностью заколочено. Врачи, сиделки, специалисты — все смотрели на его пустой, устремленный в потолок взгляд и качали головами. Они не видели в нем разум. Они видели лишь оболочку, овощ, который нужно поливать, переворачивать и кормить через трубочку. Они говорили о нем «он», но в их тоне не было местоимения, обозначающего личность. Это было «оно».

Андрей ненавидел их всех в эти моменты. Ненавидел с силой, которая, не имея физического выхода, сжигала его изнутри, как кислота. Он хотел кричать, что он здесь, что он все слышит, все понимает, что он — Андрей Строганов, а не груда бесполезной плоти. Но крик застревал в горле, превращался в жалкое, нечленораздельное мычание, которое все принимали за рефлекторный звук. Он пытался моргнуть, чтобы хоть как-то привлечь внимание, но веки были чужими, налитыми свинцом. Единственное, чем он мог управлять, — это едва заметным движением зрачков. Вверх. Вниз. Влево. Вправо. Но и это было почти непосильным трудом, остававшимся незамеченным в полумраке больничной палаты.

Его империя, его детище, построенное по кирпичику, сколоченное потом, кровью и бессонными ночами, рушилась. Он чувствовал это не по звонкам, нет. Он чувствовал это по тому, как менялись разговоры за дверью. Сначала это были приглушенные, взволнованные обсуждения состояния, прогнозов, срочных операций. Потом разговоры стали реже. Тише. В них появились нотки безнадежности. А затем он услышал главное — слова о совете директоров, о доверенностях, о временном управляющем. Его компания уплывала из его рук, как песок сквозь пальцы, и он ничего не мог с этим поделать. Абсолютно ничего.

Однажды, когда казалось, что бездна отчаяния окончательно поглотит его, в палате появился новый человек. Андрей услышал его шаги: легкие, уверенные, не суетливые. Такие шаги бывают у людей, которые точно знают, зачем пришли. Затем раздался голос — молодой, звучный, с той неприятной, чересчур правильной дикцией, которая выдает в человеке либо диктора, либо личность, привыкшую контролировать каждое свое слово.

— Здравствуйте, Андрей Валентинович, — сказал голос, и в этом приветствии не было ни капли фальшивой жалости, которую он так ненавидел. Только деловое спокойствие. — Меня зовут Виктор. Виктор Логинов. Я ваш новый личный ассистент. Правление попросило меня помочь… в сложившейся ситуации.

В поле зрения, ограниченном потолком, появилось лицо. Молодое, холеное, с аккуратной стрижкой и очками в тонкой металлической оправе. Глаза за стеклами были серо-голубыми и смотрели на Андрея с тем самым выражением, которое он видел у врачей, — смесь клинического интереса и профессиональной отстраненности. Но было в них и нечто иное. Что-то едва уловимое, что заставило Андрея, парализованного и беспомощного, внутренне насторожиться. Это был блеск. Жадный, оценивающий блеск, какой бывает у оценщика, разглядывающего редкую картину, доставшуюся ему почти даром.

— Я знаю, что вы меня слышите, — продолжил Виктор, отходя куда-то в сторону. Послышался шорох, стук чемодана, поставленного на стол. — Вы полностью парализованы, но ваши когнитивные функции, по заключению неврологов, могут быть частично сохранены. Вероятность невелика, но я привык работать с любыми возможностями.

Андрей слушал, и сердце его, единственный неподвластный инсульту орган, забилось быстрее. Этот человек говорил с ним не как с овощем. Он говорил с ним как с личностью. Это была искра надежды среди беспросветного мрака.

— Я изучил вашу историю болезни, — голос Виктора доносился откуда-то сбоку, где, по всей видимости, стоял стол с препаратами. — Тотальный паралич. Полная утрата двигательной активности. Единственный канал связи — окуломоторная реакция. Ваши глаза. Это немного, но, как говорится, лучше, чем ничего.

Он снова появился в поле зрения, держа в руках небольшое устройство. Это была тонкая металлическая планка с объективом, закрепленная на гибком штативе, которую Виктор установил прямо перед лицом Андрея.

— Перед вами камера слежения за движением зрачков, — пояснил он, поправляя объектив. — Она будет считывать малейшие изменения вашего взгляда и передавать их на компьютер. Наша задача — настроить систему коммуникации. Сначала простые ответы: да, нет, возможно, буквы алфавита. Потом — фразы, а затем, если Бог даст, и полноценное управление. Согласитесь, это лучше, чем лежать и смотреть в потолок?

Андрей почувствовал, как где-то в глубине его существа, среди руин и пепла, разгорается яростное, отчаянное желание жить. Этот человек, Виктор, давал ему шанс. Шанс снова обрести голос, пусть и электронный. Он хотел ответить «да», хотел закричать, но вместо этого лишь изо всех сил попытался направить взгляд на объектив камеры. Зрачки, словно налитые свинцом, с трудом сфокусировались на холодном стекле.

Виктор улыбнулся, но улыбка эта не коснулась его глаз. Она осталась лишь движением губ, вежливым, но бездушным.

— Я расцениваю это как согласие, — произнес он, отворачиваясь к ноутбуку, который принес с собой. — Начнем.

Первые недели были наполнены мучительным, выматывающим трудом. Виктор оказался требовательным и педантичным учителем. Он часами сидел рядом, надиктовывая задания, настраивая чувствительность камеры, калибруя программу. Андрей должен был научиться заново управлять своими глазами, превратить их в точный инструмент. Сначала это были простые паттерны: посмотреть вверх — да, вниз — нет, влево — повторить, вправо — перейти к следующему пункту. Каждое движение требовало колоссальных усилий, концентрации, воли. Воля, единственное, что у него осталось, теперь была направлена на эту тонкую нить связи с миром.

Виктор был терпелив, но его терпение было холодным, машинным. Он не проявлял ни раздражения, ни сочувствия. Он просто выполнял свою работу. Постепенно между ними установился особый ритм. Виктор приходил в палату каждое утро, ровно в девять. Его появление всегда сопровождалось одним и тем же ритуалом: он молча ставил кейс на стол, проверял показания приборов, поправлял камеру, садился рядом и раскрывал ноутбук.

— Доброе утро, Андрей Валентинович, — произносил он бесцветным голосом, не глядя на него. — Сегодня мы продолжим работу над алфавитной таблицей. Ваша задача — следить за маркером.

На экране, который стоял перед глазами Андрея, появлялась сетка с буквами. Маркер начинал медленно перемещаться по рядам. Андрей должен был смотреть на нужную букву, и когда камера фиксировала это, компьютер отображал ее в строке сообщений. Это было изнурительно. Слова складывались по буквам, буквы — по взглядам, а взгляды требовали всей его энергии. После часа таких занятий он был выжат, как лимон, но мысль о том, что теперь он может общаться, придавала сил.

— Почему вы этим занимаетесь? — спросил он однажды, когда ему удалось набрать этот вопрос на экране.

Виктор на мгновение перестал печатать и посмотрел на Андрея. Его лицо было спокойным.

— Мне за это платят, — ответил он просто. — И хорошо платят. Кроме того, это интересная задача с технической точки зрения. Создать полноценный канал связи с полностью парализованным человеком. Это вызов.

— А как же моя компания? — с трудом набрал Андрей.

— Компанией управляет совет директоров. Ваша роль, как я понимаю, сейчас номинальна. Моя задача — поддерживать канал связи, если он появится, и передавать ваши пожелания, если таковые будут. Но, как вы сами понимаете, любые решения, принятые человеком в вашем состоянии, могут быть оспорены. Пока это просто… консультации.

Андрей почувствовал укол разочарования. Он был нужен лишь для галочки, для проформы. Чтобы показать, что о владельце помнят. Но все же это было лучше, чем ничего. Это был шанс вернуть контроль. Он должен был доказать им, что его разум ясен, что он дееспособен.

Вскоре он смог набирать целые предложения. Виктор, следуя его указаниям, начал подготавливать письма для совета директоров, запросы о финансовом состоянии, аналитические отчеты. Андрей с жадностью впитывал информацию, которую Виктор зачитывал ему. Цифры, факты, фамилии. Он пытался восстановить картину происходящего в его империи, но картина эта была смазанной, неполной. Виктор давал лишь то, что считал нужным, а на прямые вопросы отвечал уклончиво.

Постепенно, незаметно, их роли начали меняться. Виктор уже не просто передавал команды. Он начал советовать, рекомендовать, а затем и настаивать.

— Андрей Валентинович, — говорил он, просматривая сводку, — совет директоров сегодня рассматривает вопрос о слиянии с компанией «Транс-СтройИнвест». Я бы на вашем месте не рекомендовал поддерживать это решение. Их активы переоценены, а долговая нагрузка критична. Я подготовил проект письма с вашим отрицательным мнением. Взгляните.

Андрей изучал текст, который Виктор выводил на экран. Он был составлен грамотно, аргументированно, в его собственном стиле. Он не мог не признать, что ассистент отлично справляется. Интуиция, та самая, что годами помогала ему избегать ловушек в большом бизнесе, молчала. Виктор казался настоящим профессионалом, болеющим за дело. Андрей одобрял.

Первое время он чувствовал себя почти счастливым. Впервые за много месяцев он получил возможность влиять на мир. Его распоряжения, переданные через Виктора, выполнялись. В письмах от партнеров звучали прежние нотки уважения. Он снова был Андреем Строгановым, пусть и запертым в неподвижном теле, но все же реальным, действующим. Он был настолько увлечен, что не сразу заметил тревожные звоночки.

Сначала это были мелочи. Виктор неверно цитировал его распоряжение в телефонном разговоре, но быстро исправлялся. Потом он, как показалось Андрею, слишком вольно интерпретировал его указание по одному из контрактов. Когда Андрей одобрил покупку партии сырья у одного поставщика, Виктор отправил письмо другому, объяснив это «лучшими условиями, которые удалось согласовать в последний момент». Андрей тогда не придал этому значения. Мало ли нюансов.

Затем начались «проблемы с оборудованием». Экран начал зависать, камера иногда переставала реагировать на движения глаз. Виктор каждый раз сокрушенно вздыхал, говорил о несовершенстве технологии, чинил, перезагружал. В эти моменты Андрей чувствовал себя выброшенным обратно в темницу, в одиночное заключение. Начиналась паника, липкая, удушающая. Но Виктор быстро возвращал его к «жизни», и Андрей с благодарностью, как пес, прощал ему все неполадки.

Перелом наступил внезапно, как удар грома, который когда-то сразил его самого. Это было связано с контрактом на поставку оборудования для нового горно-обогатительного комбината. Это была крупнейшая сделка года, и от нее зависело многое. Андрей тщательно изучил все документы, которые ему предоставил Виктор. Цифры сходились, перспективы были блестящими. Конкурентом выступала компания, которую он считал слабой.

— Готовьте письмо о намерениях, — набрал он на экране. — Подтверждаем условия.

Виктор, стоявший у окна, медленно обернулся. На его лице впервые за все время появилась странная, задумчивая улыбка.

— Вы уверены, Андрей Валентинович? — спросил он, и в его голосе Андрею послышалась ирония. — Условия, мягко говоря, не самые выгодные. Я бы рекомендовал потребовать скидку.

— Я все изучил, — набрал Андрей, чувствуя, как внутри поднимается раздражение от того, что его решения оспариваются. — Отправляйте.

— Хорошо, — легко согласился Виктор. — Воля ваша.

Через несколько дней Андрей узнал, что контракт сорван. Партнеры в последний момент подписали соглашение с конкурентом, предложившим более гибкие условия. Строганов был в ярости. Он чувствовал себя обманутым, но не понимал, кем. Он потребовал у Виктора объяснений. Тот снова был сама любезность.

— К сожалению, — развел руками Виктор, — пока я готовил и отправлял ваше письмо, они успели встретиться с нашими конкурентами. Возможно, если бы мы отправили его на пару часов раньше, ситуация сложилась бы иначе. Увы, техника дала сбой. Вы же помните, камера снова зависла.

Андрей помнил этот сбой. Он случился как раз в тот вечер, когда нужно было отправлять письмо. Но тогда он не придал этому значения. Теперь же в его голове, словно из тумана, начали проступать контуры чудовищной догадки. Он начал вспоминать другие случаи. Зависания, неверные отправки, «потерянные» документы, «неправильно понятые» формулировки. Все эти мелкие технические неполадки, которые он списывал на несовершенство технологий, теперь складывались в зловещий узор. Узор, который вел к одному-единственному центру — Виктору.

Он попытался успокоить себя. Паранойя. Ему мерещится. Виктор — единственный, кто с ним разговаривает, единственная связь с миром. Зачем ему вредить? Он же на его стороне. Но червь сомнения уже поселился в его мозгу и начал свою разрушительную работу.

Однажды Виктор принес ему на подпись платежное поручение. Крупная сумма. Перевод на счета офшорной компании. Андрей внимательно изучил документ. Назначение платежа было размытым: «Консультационные услуги по стратегическому развитию». Компания-получатель была ему незнакома.

— Что это? — набрал он на экране, стараясь, чтобы его «голос» звучал ровно.

— Оплата по счету фирмы «Меркурий Консалтинг», — невозмутимо пояснил Виктор. — Они готовили аналитический отчет по рынкам Юго-Восточной Азии. Вы одобрили этот платеж в прошлом месяце. Помните? Вы еще сказали, что расширение на эти рынки — наш главный приоритет.

Андрей похолодел. Он не помнил этого. Он помнил разговор о перспективах расширения, но он был чисто теоретическим. Он никогда не отдавал распоряжения о заказе отчета и, тем более, об оплате этих «услуг». Он лихорадочно пытался вспомнить тот день, но в памяти зиял провал. Возможно, это случилось во время очередного сбоя камеры. Или когда Виктор читал ему новости, и он устал.

— Я не помню этого, — вывел он на экран.

Виктор поднял бровь.

— Андрей Валентинович, вы очень устаете, — произнес он мягким, почти сочувственным тоном. — Я же говорил вам, что нужно больше отдыхать. Такая нагрузка вредна. У вас все записано в протоколах. Вот, посмотрите.

Он вывел на экран историю общения. Андрей уставился на строки. Да, там было его «да» на вопрос «Одобрить платеж компании "Меркурий Консалтинг"?». Но он не помнил, чтобы давал это согласие. Он помнил, что смотрел тогда на другую букву, когда маркер двигался по строке с другими вопросами. Неужели он ошибся? Неужели его взгляд, уставший и неточный, сыграл с ним злую шутку?

Волна ужаса, холодная и липкая, накрыла его с головой. Он не мог доверять своим собственным глазам. И он не мог доверять Виктору. Единственный человек, который был его мостом в мир, оказался либо его палачом, либо, в лучшем случае, невероятно небрежным исполнителем. И оба этих варианта вели в пропасть.

— Я хочу видеть все протоколы, — набрал он, чувствуя, как дрожит курсор на экране, хотя взгляд его был прикован к объективу.

— Разумеется, — вежливо согласился Виктор. — Все протоколы хранятся в базе. У вас будет к ним полный доступ. Но, как я уже говорил, вам нужно быть осторожнее с нагрузками. Ваш мозг слишком утомляется, отсюда и провалы в памяти.

Провалы в памяти. Это было страшное слово. Неужели инсульт повредил не только его тело, но и разум? Неужели он и вправду начал забывать свои решения, а затем, чтобы оправдать себя, придумывает заговоры? Эта мысль была не менее ужасна, чем предательство Виктора. Она лишала его последней опоры — веры в собственный рассудок.

В ту ночь он не спал. Он лежал в темноте, слушал монотонное гудение приборов и пытался сложить мозаику событий. Он вспоминал каждую деталь, каждое зависание экрана, каждую оговорку Виктора, каждое его «вы ошибаетесь» или «вам показалось». И постепенно, из хаоса обрывков и теней, начала вырисовываться холодная, чудовищная в своей ясности картина.

Ему не показалось. Сбой в тот вечер с контрактом был не случаен. Виктор, зная о важности сделки, намеренно задержал отправку письма, а затем солгал о неполадках. Счета «Меркурий Консалтинг» — это фиктивная компания, через которую он выводит деньги. Его «промахи» в цитировании — не ошибки, а целенаправленное искажение команд, переданное партнерам. Он не просто небрежный помощник. Он хитрый, хладнокровный хищник, который методично разрушает его империю, используя его же имя, его же взгляд, его же парализованное тело.

Андрей Строганов, великий и ужасный, оказался марионеткой в руках собственного ассистента. Куклой, запертой в стеклянном ящике, чьи дерганья за ниточки управляли его компанией. И самое страшное заключалось в том, что никто в целом мире не подозревал об этом. Все вокруг видели в нем беспомощного инвалида, прикованного к постели, а в Викторе — заботливого, преданного помощника, единственную связь с сознанием великого бизнесмена.

Он должен был действовать. Должен был доказать, что он жив, что он в сознании, что он все понимает. Но как? Кому он мог рассказать? Слова, которые он набирал взглядом, проходили через ноутбук Виктора. Звонки, которые он инициировал, делал Виктор. Письма, которые он «подписывал», отправлял Виктор. Он был полностью, тотально изолирован. Его единственный тюремщик был и его единственным надзирателем, переводчиком и адвокатом в одном лице.

Единственное, что у него оставалось, — это его воля. Закаленная в битвах за бизнес, несгибаемая, как стальной стержень, она была его последним оружием. Он должен был перехитрить своего тюремщика. Должен был найти дыру в этой совершенной системе контроля. Должен был доказать, что он — Андрей Строганов, а не овощ, лежащий в ожидании смерти.

Он закрыл глаза, что само по себе требовало неимоверных усилий, и погрузился в темноту, где рождался план. Тихий, как шепот, но способный превратиться в гром.Он не знал, сколько прошло времени. В этой темноте, под веками, которые он с трудом удерживал опущенными, секунды превращались в липкую, тягучую смолу, а минуты — в бесконечные часы. Сон не шел. Он был слишком возбужден, слишком напуган, слишком зол. Злость — вот что поддерживало его. Она, как раскаленная игла, прошивала его сознание, не давая провалиться в спасительное забытье. Он был не просто жертвой. Он был воином, попавшим в засаду, и теперь, истекая кровью, должен был из последних сил вырвать победу у врага.

Андрей Строганов всю жизнь полагался на свой интеллект. Он был шахматистом в мире, где все играли в кости. Умение просчитывать ходы на десять шагов вперед, видеть скрытые мотивы, чувствовать ложь за секунду до того, как она будет произнесена, — вот что сделало его тем, кем он был. И сейчас, лежа в этой проклятой палате, он должен был использовать все свои навыки, чтобы обыграть противника, у которого на руках все козыри. Виктор — да, Виктор. Это имя теперь звучало в его голове как приговор. Хищник, прикинувшийся овцой. Он долго изучал свою жертву, прежде чем нанести удар. Он знал о нем все: слабости, страхи, привычки. И он использовал это. Но Андрей знал одну вещь, которую Виктор, при всем своем хладнокровии, возможно, упускал из виду. Андрей Строганов никогда не сдавался. Даже когда его загнали в угол, даже когда его лишили всего — голоса, тела, возможности действовать — он все равно будет бороться. Его разум оставался острым, как скальпель, и он должен был найти способ использовать этот скальпель против тюремщика.

Он открыл глаза. Серый предрассветный сумрак просачивался сквозь плотные шторы, придавая палате вид заброшенного склепа. Очертания приборов, капельницы, монитора — все это было ему знакомо до малейшей детали. Его тюрьма. Его поле битвы. Он обвел взглядом потолок — единственное, что ему было доступно. Паутина в углу. Трещина на побелке. Плафон ночника, похожий на глаз какого-то мифического чудовища. Он смотрел на эти вещи уже почти девять месяцев, и они стали частью его самого. Его личная вселенная, за пределы которой ему не выбраться. Но сегодня эта вселенная должна была измениться.

Он не мог позвать на помощь. Не мог нажать кнопку вызова. Не мог пошевелить пальцем, чтобы привлечь внимание. Все, что у него было, — это его глаза. И он должен был заставить их работать против Виктора. Он должен был найти способ оставить след, который бы заметил кто-то другой. Кто? Врачи? Медсестры? Они приходили и уходили, менялись по сменам, скользили по нему пустыми взглядами. Они выполняли свою рутину: переворачивали его, мыли, кормили через зонд, вводили лекарства. Они не разговаривали с ним. Они разговаривали друг с другом, иногда о нем, но никогда — с ним. Он был для них предметом обстановки. Они не увидят его сигналов. Или, если увидят, не поймут. Скажут: «У пациента спонтанные движения глаз». Спишут на рефлексы. Как он мог достучаться до мира, если его единственный переводчик — его враг?

Он перебирал в уме все возможные варианты. Попросить Виктора пригласить к нему независимого эксперта? Это было очевидно. Виктор никогда не пойдет на это. Или пойдет, но приведет кого-то, кто в сговоре с ним. Попросить о встрече с членами совета директоров, чтобы «обсудить дела»? Виктор может присутствовать при разговоре и снова искажать его слова, а после — объяснять все «усталостью пациента». Написать письмо? Через ноутбук Виктора. Все дороги вели через Виктора. Он был брандмауэром между Андреем и реальным миром, и этот брандмауэр был настроен на то, чтобы пропускать только ту информацию, которая выгодна самому Виктору.

Единственный способ — обойти его. Найти канал, о котором Виктор не знает. Но был ли такой канал? Он снова и снова прокручивал в голове все, что знал о своем состоянии, о синдроме запертого человека. Его мозг, его глаза, его способность слышать и видеть. Что-то было еще. Что-то, что не поддавалось полному контролю. Сердце. Да, сердце. Оно билось. Оно реагировало на стресс. Когда Виктор лгал, когда он искажал его команды, сердце Андрея начинало биться быстрее. Это можно было заметить на мониторе. Кардиограмма, этот бесконечный зигзаг, бегущий по экрану, отражал его эмоции. Но кто будет смотреть на кардиограмму в тот момент, когда Виктор произносит какую-нибудь ложь? Медсестры? Они приходят по расписанию. Да и что они увидят? Небольшое учащение пульса. Такое бывает. Это не доказательство.

Ему нужно было нечто более явное. Нечто, что невозможно списать на случайность или болезнь. Например, если бы он мог заставить свой взгляд двигаться по определенной, заметной траектории. Что-то вроде азбуки Морзе глазами. Но это было слишком сложно. И слишком опасно. Виктор бы заметил. Он и так слишком пристально следит за его глазами.

И тут в его голове вспыхнула идея. Простая, как все гениальное. Технология. Все его общение с миром шло через систему, которую настроил Виктор. Камера, компьютер, программное обеспечение. Что, если он сможет использовать саму эту систему против ее создателя? Что, если он сможет обмануть ее, заставить работать не так, как ожидает Виктор? Например, если он сможет выводить сообщения не на тот экран? Или отправить письмо по электронной почте напрямую, минуя Виктора? Но для этого нужен доступ к системе, которого у него не было. Виктор всегда сам управлял ноутбуком. Андрей мог только смотреть и выбирать.