Тишина в спальне

Глава 1. Пряный запах лаванды

Пробуждение всегда было резким, лишённым той блаженной утренней неги, о которой пишут в романах. Анна не просыпалась — она всплывала на поверхность реальности, как утопающая, которую грубо выдернули за волосы из тёмной воды. Сердце колотилось где-то в горле, а лёгкие горели, словно она и впрямь только что провела вечность без воздуха. Первое, что она почувствовала, был запах. Лаванда. Слишком пряная, концентрированная, она забивала ноздри, вызывая лёгкую дурноту. Запах свежести, доведённый до абсолюта, до той грани, где он становится химическим, мёртвым.

Вторым ощущением стала тишина. Абсолютная, вязкая тишина в спальне. Обычно по утрам в доме гуляли звуки: шум воды в трубах, если Андрей принимал душ раньше неё, приглушённый звон посуды на кухне, шорох страниц его вечного блокнота. Сегодня не было ничего. Только гулкая пустота, которая давила на барабанные перепонки. Анна медленно повернула голову. Подушка рядом с ней была идеально взбита, без единой вмятины. Одеяло натянуто с геометрической точностью, без складок, словно его наклеили на простыню невидимым клеем. Она протянула руку и коснулась белоснежной наволочки. Холодная. Такой холодной она бывает, только если к ней не прикасались всю ночь.

Первый раз это случилось около трёх месяцев назад. Тогда Анна испытала недоумение, смешанное с раздражением. Она проснулась в одиночестве, прошлёпала босыми ногами на кухню и увидела на столе остывший завтрак. Круассан, яйцо-пашот, стакан свежевыжатого сока. Записка, написанная уверенным, размашистым почерком Андрея: «Срочно вызвали в офис. Не хотел будить. Целую». Анна зевнула, смяла записку и отправила в мусорное ведро. Она не заметила тогда пугающей стерильности вокруг, не придала значения тому, что круассан был куплен в её любимой пекарне, которая открывалась только в девять, а часы на плите показывали 6:45 утра.

С каждым последующим утром странности нарастали. Андрей не просто уходил рано. Он растворялся, не оставляя следов. Его машина всегда стояла в гараже, ключи висели на крючке в прихожей, телефон оказывался заряженным и лежал на тумбочке у кровати. Но самого Андрея не было. Анна звонила ему на работу. Секретарша Леночка бодрым голосом отвечала, что Андрей Викторович на совещании, на выезде, у нотариуса, на обеде. Голос у Леночки всегда был немного испуганным, словно она оправдывалась. А когда Анна перезванивала через час, оказывалось, что Андрей Викторович только что вышел и, кажется, поехал домой. Но домой он не приезжал. До самой ночи Анна металась по дому, набирала его номер, слушала длинные гудки, а потом, проваливаясь в сон, давала себе слово устроить ему скандал.

Но скандала не получалось. Потому что каждую ночь, каким бы напряжённым ни был вечер, засыпала она в постели одна, в озлобленной, вымотанной тишине. А просыпалась — снова в идеально прибранной спальне. И завтрак снова стоял на столе. Горячий. Это пугало больше всего. Завтрак всегда был горячим, независимо от того, в котором часу она открывала глаза.

Сегодня Анна села в постели, стараясь дышать ровно. Паника — это враг. Паника заставляет совершать ошибки. Она усвоила это ещё в детстве, когда отец учил её стрелять в семейном тире. «Страх сужает зрачки, дочка, — говорил он, поправляя наушники на её голове. — Ты перестаёшь видеть картину целиком. Дыши животом и считай до десяти». Она досчитала до десяти, потом до двадцати. Осмотрела спальню взглядом эксперта-криминалиста.

Комната сияла. В буквальном смысле. Солнечный свет, пробиваясь сквозь тонкие льняные шторы, падал на паркет, и тот блестел так, будто его только что натёрли мастикой. Ни пылинки на поверхности комода. Зеркало напротив кровати сверкало так ослепительно чисто, что лицо Анны в отражении казалось чужим, нарисованным. Она поднялась с кровати, и её босые ступни коснулись прохладного дерева. Ни одной крошки. Обычно, если вечером они пили чай в спальне, рядом с кроватью обязательно оставалась сахарная пудра от печенья. Анна специально вчера крошила печенье в ладони и бросала крошки на пол, как хлебные крошки в сказке про Мальчика-с-пальчик. Она хотела оставить след. Доказательство. Улику.

Крошек не было.

Анна медленно опустилась на колени, проводя ладонью по паркету. Пол был влажным и пах недавним мытьём. Она наклонилась ниже, почти касаясь носом досок, и втянула воздух. Кроме лаванды, она уловила едва заметный запах хлора. Запах стерилизации. Кто-то не просто прибрал — кто-то выжег все следы жизни. Её взгляд упал на собственные руки. Ногти были идеально чисты, кожа на костяшках розовая и гладкая, словно она всю ночь провела в спа-салоне, а не ворочалась в тревожном полузабытьи. Она поднесла ладони к лицу. От них пахло миндальным кремом. Откуда? Она ненавидела миндальный крем. У неё всегда был с собой тюбик с экстрактом алоэ, но пахли её руки сейчас именно миндалём. Сладко и терпко.

На деревянном стуле у туалетного столика висел её халат. Вчера она бросила его в кресло небрежно, вывернув рукав наизнанку. Сейчас халат висел ровно, пояс был завязан в аккуратный узел, а рукава выправлены. Анна судорожно вздохнула. Она подошла к стулу и увидела на нём своё домашнее платье, которое собиралась вчера закинуть в стирку из-за пятна от вишнёвого варенья. Пятна не было. Платье было выглажено и сложено так, словно его только что принесли из прачечной.

В висках застучало. Это не Андрей. Андрей не умел так выглаживать. Он вообще путал режимы стиральной машины и однажды залил полный бак жидкого мыла для посуды, устроив пенную вечеринку в ванной. Тот, кто наводил этот порядок, знал дом лучше самой Анны. Знал, где лежит отбеливатель, знал, как складывать её бельё в ящиках — треугольниками, как любила делать ещё её бабушка.

Анна вышла в коридор. Дом встретил её тишиной. Это был хороший, добротный загородный дом, который они купили три года назад на деньги отцовского наследства. Высокие потолки, панорамные окна в пол, дубовые двери. Тогда им казалось, что это станет их крепостью, гнездом, где зазвучит детский смех. Но детей не получалось. И тишина с каждым месяцем становилась всё гуще, пока не превратилась в осязаемую субстанцию, в невидимого жильца.

Гостиная встретила её стерильным холодом. Диванные подушки были взбиты и расставлены строго симметрично. Журнальный столик сиял. Книги, которые она вечером разбросала на ковре, стояли на полках, расставленные по алфавиту. Анна обхватила себя руками за плечи. Ей стало холодно, хотя термометр на стене показывал комфортные двадцать два градуса. Она прошла на кухню, и дыхание перехватило.

Кухня была сердцем их дома. Всегда немного хаотичная, с пригоревшей кастрюлей на плите, с разбросанными по столешнице специями, с фотографиями на магнитах по холодильнику. Сейчас это была не кухня. Это была выставочная витрина. Столешницы из чёрного мрамора отражали свет, как тёмное зеркало. Вся техника, включая тостер и кофемашину, была выключена из розеток, шнуры спрятаны. Анна открыла холодильник. Внутри царил порядок, достойный операционной. Продукты были разложены по герметичным контейнерам с наклейками. Её любимый джем в банке стоял этикеткой строго вперёд. Она достала банку. Крышка была закручена с такой силой, что ей пришлось приложить усилие.

Посреди этого великолепия, на обеденном столе, сервированном на одну персону, стоял завтрак. Белая фарфоровая тарелка с золотистым омлетом, тост с авокадо, посыпанный кунжутом, и маленькая пиала с ягодами. Рядом лежала льняная салфетка, скрученная в идеальный цилиндр и перехваченная серебряным кольцом. И кофе. Кофе в её любимой чашке, тонкостенном фарфоре из лимитированной серии. На поверхности кофе, в пенке, была нарисована веточка папоротника. Латте-арт.

Анну затошнило. Кто мог сделать латте-арт в шесть утра в пустом доме? Она поднесла чашку к губам. Кофе был идеальной температуры, чуть горячее, чем нужно, чтобы обжечь нёбо, и чуть холоднее, чем кипяток. Именно так, как она любила. Она сделала глоток. Горький, насыщенный, с нотками карамели. Тот самый сорт, что покупал Андрей в маленькой кофейне на углу их улицы. Но кофейня закрывалась в восемь вечера и открывалась в десять утра. Сейчас было начало восьмого.

Она резко поставила чашку на стол. Фарфор звякнул. Анна подошла к раковине. Она была сухой. Ни капли воды, ни одного мокрого пятна. Губка новая, без следов использования. Как будто завтрак материализовался из воздуха. Её взгляд упал на мусорное ведро. Она нажала на педаль, и крышка бесшумно поднялась. Внутри лежал пустой пакет. Новый. Вчера вечером она выбрасывала огрызок яблока и упаковку от таблеток снотворного. Сейчас ведро было стерильным. Кто-то убирал этот мусор, зная, что Анна заглянет в ведро. Знал её привычку всё перепроверять, её паранойю.

Паранойя. Это слово всплыло в сознании, острое и ядовитое. Именно так сказал Андрей в прошлый их разговор, который состоялся, кажется, неделю назад. Или две? Анна вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз говорила с мужем лицом к лицу наяву, а не в этих утренних воспоминаниях о несуществующих встречах. Она помнила его голос по телефону, помнила сообщения в мессенджере, но лицо… Когда она видела его лицо вживую? Она зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти образ. Высокий лоб, седина на висках, чуть насмешливый взгляд карих глаз, ямочка на подбородке. Детали расплывались.

— Андрей! — позвала она в пустоту дома. Голос прозвучал глухо, безэмоционально. Никто не ответил. Она прошла в его кабинет.

Кабинет был единственной комнатой, куда «уборщик» не заходил. Или заходил, но делал это иначе. Здесь всегда сохранялся рабочий беспорядок. Свитера, брошенные на кресле, раскрытые книги на письменном столе, кружка с засохшей кофейной гущей на подоконнике. Сегодня кабинет был чист. Компьютер выключен, монитор протёрт, даже провода под столом были собраны в аккуратный жгут и перевязаны пластиковым хомутом. Анна подошла к письменному столу. Блокнот Андрея, кожаный, потёртый, с его инициалами, лежал ровно посередине столешницы, строго параллельно краю. Она открыла его. Страницы были девственно чисты. Все его записи, телефонные номера, какие-то схемы, каракули — всё исчезло. Словно блокнот заменили на новый.

Анна села в его кресло и закрыла лицо руками. Ей нужно было подумать. В висках пульсировала боль. Это началось не вчера. Она принялась лихорадочно перебирать в памяти события последних недель. Сначала исчезновения Андрея были кратковременными. «Задержался на работе», «попал в пробку». Потом они стали систематическими. Каждое утро. Телефонные разговоры становились короче. Голос мужа в трубке звучал механически, словно запись. Она вспомнила их последний диалог.

— Ты скоро домой? Я приготовила ужин.

— Конечно, дорогая. Скоро буду. Оставайся на месте.

— Андрей, мне страшно. Этот дом… он какой-то не такой.

— Тебе просто нужно отдохнуть, Аня. Ты слишком много работаешь. Выпей таблетки и ложись спать. Всё будет хорошо.

И она ложилась спать. И принимала таблетки. Откуда взялись эти таблетки? Анна открыла ящик стола. Там, среди канцелярских скрепок и старых ручек, лежал блистер. «Сомнол». Снотворное. Ей выписал его врач. Но какой врач? Она не помнила визита к врачу. На блистере была наклейка из аптеки с её именем и датой: десятое сентября. Сегодня было двадцать пятое октября. Она принимала их уже полтора месяца? Каждый вечер она засыпала с чувством провала, а просыпалась… Вот в этом.

Она бросила блистер обратно в ящик. Взгляд скользнул по столу и остановился на тонкой чёрной папке. Папка лежала под клавиатурой, хотя обычно Андрей хранил там счета за коммуналку. Анна вытащила её. Внутри оказался пластиковый файл с листками. Она достала их, и по спине побежал холодок. Это были распечатки скриншотов с камер видеонаблюдения, которые Андрей установил год назад для безопасности. Камеры стояли по периметру участка и одна — в коридоре, ведущем к спальням.

На первом снимке было изображение ночного коридора. Дверь спальни открыта. На пороге стояла она, Анна. В длинной ночной рубашке, босиком. Время на штампе: 03:12. Она не помнила, чтобы вставала ночью. На втором снимке, датированном тем же числом, но временем 03:45, она стояла на кухне с ножом в руке. Анна почувствовала, как пол уходит из-под ног. На фото она держала большой поварской нож, лезвие блестело. Выражение её лица было абсолютно спокойным, даже безмятежным. Глаза широко открыты, но в них не было узнавания. Это лицо сомнамбулы.

Третья распечатка. Время 03:58. Она набирает воду в ведро. Четвёртая — 04:30. Она моет пол в гостиной на коленях. Пятая — 05:15. Она стоит у плиты, на сковороде что-то шипит. На губах играет лёгкая, довольная улыбка.

Анна отшвырнула листки. Они разлетелись по столу, как белые птицы. Её трясло. Это она. Она сама. Каждую ночь, пока сознание спит, её тело встаёт и наводит этот стерильный порядок. Её тело готовит этот идеальный завтрак. Но зачем? И если она хозяйничает на кухне с ножом в три часа ночи, то где Андрей?

Собрав остатки воли, она заставила себя посмотреть на последнюю распечатку. Время 05:47. Она стоит в гараже с лопатой в руках. Лопата была испачкана землёй. На рубашке — тёмные пятна. Анна сглотнула комок, подступивший к горлу. Она медленно поднялась из-за стола и подошла к окну, выходившему на задний двор. Сад был ухожен, газон подстрижен, кусты роз аккуратно подвязаны. А в дальнем углу сада, где рос старый дуб, земля была свежевскопанной. Слишком явно, слишком свежо.

— Нет, — прошептала она пересохшими губами. — Это какая-то ошибка.

Её разум отказывался соединять картинку. Анна никогда не страдала лунатизмом. В детстве — да, был случай, но врач сказал, что это переросла. Последние годы она спала как убитая. Или ей так казалось. Она отошла от окна и заметила на журнальном столике в гостиной предмет, которого там не было раньше. Блокнот в мягкой кожаной обложке, перетянутый бечёвкой. Её блокнот. Тот самый, который она подарила себе на новый год, но так и не начала вести, потому что жизнь казалась слишком пресной для мемуаров.

Анна взяла его в руки. Бечёвка была завязана сложным морским узлом. Она развязала его, сломав ноготь. Открыла первую страницу. Почерк был её, несомненно. Характерный наклон влево, петли у букв «у» и «д», маленькие поля. Но строки были неровными, буквы прыгали, словно писавший человек находился в крайнем возбуждении или спешил.

«Я больше не могу. Каждое утро одно и то же. Тишина. Запах хлорки. Идеально чистая спальня. Мне страшно открывать глаза. Мой муж исчезает каждую ночь. Но самое ужасное, я боюсь, что я сама — чудовище. Сегодня я нашла землю под ногтями. Я не помню, как она там оказалась».

Анна перевернула страницу. Дата наверху была проставлена три месяца назад. Ровно тогда, когда всё началось. Она лихорадочно читала, проглатывая слова.

«Врач говорит, что у меня диссоциативное расстройство. Что мой мозг создал личность-защитника. Я смеюсь ему в лицо. Но каждую ночь я нахожу новые доказательства. Я спрятала видеокамеру в спальне. Завтра проверю запись. Мне нужно знать правду».

Дальше несколько страниц были вырваны. Грубо, с мясом, остались только бахрома краёв. А за ними шла ещё одна запись, свежая. Чернила были яркими, синими, пахли пастой. Почерк внезапно стал твёрдым, уверенным, почти каллиграфическим. Это были не скачущие буквы испуганной женщины. Это был почерк того, кто полностью контролирует ситуацию.

«Мы снова проснулись. В доме порядок. Я приготовила ей завтрак. Она плачет и ничего не понимает. Это забавно. Она думает, что я исчезаю. Она смотрит на фотографии и не узнаёт мой голос на записях. Глупая, слабая Анна. Я устала ждать, пока она догадается. Пора остановить этот цирк. Сегодня я написала это её же рукой, чтобы она наконец поняла».

Руки Анны задрожали. Строчки прыгали перед глазами. Запись была сделана сегодняшним числом. Она перевернула страницу, чувствуя, как ледяной пот стекает по позвоночнику. Последняя запись была короткой. Всего одна строка, выведенная с сильным нажимом, так, что ручка прорвала бумагу в нескольких местах.

«Это не он исчезает. Это я убиваю его каждую ночь и ничего не помню».

Блокнот выпал из её рук и глухо ударился о паркет. Звук разнёсся по пустому дому, многократно усилившись эхом. В висках зазвенело, перед глазами поплыли тёмные круги. Анна попятилась назад, пока не упёрлась спиной в холодную стену. Она медленно сползла по ней на пол, прижав колени к груди. В горле застрял беззвучный крик.

Как долго она так просидела, Анна не знала. Свет за окном изменился, солнечные зайчики переместились с паркета на стену, рисуя причудливые тени от ветвей дуба. Ветви покачивались, словно манили к себе. Она заставила себя посмотреть на свои руки. Чистые, ухоженные, с безупречным маникюром. Руки женщины, которая никогда не держала в руках ничего тяжелее кофейной чашки. Или это иллюзия? Она вспомнила лопату из гаража, испачканную землёй. Где эта лопата сейчас?

Анна поднялась, опираясь на стену. Ноги были ватными, но голова странным образом прояснилась. Паника отступила, уступив место какой-то мрачной, суровой решимости. Если это правда, если внутри неё живёт кто-то, кто по ночам берёт контроль над телом и делает это, она должна узнать всё до конца. Она не позволит невидимому врагу играть с ней, как с марионеткой. Даже если этот враг — она сама.

Она подняла блокнот с пола. Нужно было действовать системно. Вести дневник — хорошая идея. Теперь понятно, откуда взялась эта мысль. Она приходит в голову каждое утро, когда она просыпается в стерильном аду. Каждое утро она думает: «Надо записывать». И каждую ночь кто-то стирает её память, забирает её дневник и пишет в нём свои жестокие послания. Но кто? Та, другая? Или это и есть настоящая Анна, а она сама — лишь пустая оболочка, кукла, созданная для дневной жизни?

Она отбросила эту мысль. Слишком сложно. Нельзя решать уравнение, не зная всех переменных. Нужны доказательства. Вещественные, неопровержимые, которые нельзя стереть уборкой. Она направилась в спальню и достала из шкафа старый планшет, который они использовали как фоторамку. Планшет можно использовать как скрытую камеру. Она установит его так, чтобы он снимал всю комнату. Зарядит на полную и подключит к розетке, спрятав провод за шторой.

До вечера оставалось ещё много времени. Целый день в пустом доме, наедине со своими мыслями и этими записями. Анна села за кухонный стол, разложила перед собой листы блокнота и взяла ручку. Свою ручку, с тонким пером, которую она любила за лёгкость скольжения. Она решила написать новую запись, обращённую к той, другой. К своему альтер-эго. Или к своему тюремщику.

«Я знаю, что ты читаешь это. Я не знаю, как тебя зовут и зачем ты это делаешь. Я не помню ночей. Но я больше не боюсь. Я найду способ остановить тебя. Я верну Андрея. Если ты причинила ему вред, я уничтожу нас обеих. Ты слышишь? Уничтожу».

Она поставила точку и с силой захлопнула блокнот. Где-то в глубине дома скрипнула половица. Анна вздрогнула и обернулась. Звук донёсся со стороны подвала. Старый дом всегда жил своей жизнью, усаживаясь на фундаменте, но этот скрип был особенным. Ритмичным. Словно кто-то ходил там, внизу, терпеливо дожидаясь темноты. Она посмотрела на дверь, ведущую в подвал. Дверь была приоткрыта. Утром она была закрыта. Анна точно это помнила.

Она медленно встала и на цыпочках подошла к лестнице. Из темноты подвала тянуло холодом и всё тем же химическим запахом, но с новой нотой — землистой, сырой. Запах могилы. Она взялась за ручку двери, собираясь закрыть её на замок, как вдруг услышала звук. Тихий, едва различимый шёпот. Он доносился снизу. Она замерла, боясь дышать. Шёпот был похож на молитву или заклинание, повторяемое по кругу. И голос… Это был её собственный голос.

Сорвавшись с места, она захлопнула дверь и щёлкнула задвижкой. Сердце колотилось где-то в горле. Она отбежала в центр гостиной и огляделась. Иллюзия? Галлюцинация? Врачи говорили, что расстройство сна может вызывать слуховые миражи. Но здесь и сейчас всё было слишком реальным. Она чувствовала холод металла задвижки на кончиках пальцев. Она слышала этот шёпот так же ясно, как шум собственной крови в ушах.

Анна поняла, что до вечера она в этом доме одна не останется. Ей нужно было уехать, проветрить голову, попытаться найти кого-то, с кем она могла бы поговорить, кто подтвердил бы, что она существует, что она настоящая. Она схватила ключи от машины и выбежала в прихожую. Обуваясь, она заметила своё отражение в зеркале на двери шкафа-купе. Отражение выглядело дико: взъерошенные волосы, дикие глаза, бледное лицо. Но хуже всего была улыбка. Её отражение улыбалось. Пока она сама, Анна, стояла с приоткрытым от ужаса ртом, её зеркальный двойник растягивал губы в холодной, снисходительной усмешке. Анна моргнула, и видение исчезло. Перед ней снова была просто испуганная женщина.

Она выскочила на крыльцо и с наслаждением вдохнула холодный осенний воздух. Пахло прелой листвой и дождём. Впервые за это утро запах не был синтетическим. Она пошла к гаражу, но остановилась. Взгляд упал на клумбу у ворот. Розы, которые она сажала весной, были аккуратно обкопаны и укрыты лапником на зиму. Но что-то белело между кустов. Анна наклонилась и подняла предмет. Это была запонка Андрея. Золотая, с выгравированными инициалами «А. С.». Запонка была сломана, крепление погнуто, как будто в неё вцепились мёртвой хваткой и оторвали от манжеты с мясом.

Она сжала запонку в кулаке так, что гравировка впилась в ладонь. Это была улика, которую не смогла уничтожить ночная уборка. Андрей был здесь. И он боролся. Анна больше не сомневалась. Она не сумасшедшая. Кто-то ведёт с ней страшную игру, и единственный способ выжить — это играть на опережение. Нужно вернуться в дом, пока солнце ещё высоко, и обыскать каждый сантиметр подвала.

Завтра она установит камеры. Сегодня она должна найти то, что прячет от неё ночь. Она развернулась и решительно пошла обратно к входной двери. Стеклянная вставка на двери отразила её силуэт. И снова ей показалось, что её отражение движется с задержкой в долю секунды. Словно кто-то другой выглядывал из стекла, оценивая её решимость. Но Анна не остановилась. Она открыла дверь и шагнула в пахнущую лавандой темноту дома, чтобы лицом к лицу встретиться с той, кто, возможно, уже давно ждала её в подвале, улыбаясь своей мёртвой улыбкой.

Глава 2. Шёпот за дверью

Стеклянная дверь захлопнулась за спиной с глухим, вязким стуком, отрезая Анну от спасительного осеннего воздуха. В прихожей вновь сгустилась тишина, нарушаемая лишь частым, рваным ритмом её собственного дыхания. Сломанная запонка жгла ладонь, впиваясь острым краем погнутого крепления в кожу. Она была реальной. Тяжёлой. Настоящей. Анна разжала кулак и поднесла золотую безделушку к глазам. Инициалы «А. С.» — Андрей Соболев — смотрели на неё с холодной, равнодушной неумолимостью вещественного доказательства.

Первое правило криминалистики, которое вдолбил ей отец: «Не верь глазам, верь уликам». Она не знала, можно ли верить сейчас собственному рассудку, но запонка была якорем, удерживающим её в реальности. Андрей боролся. Это случилось не во сне и не в фантазии. Всё произошло здесь, в этом доме, который каждую ночь превращался в стерильную сцену для её лунатического спектакля.

Анна прошла в гостиную и остановилась перед дверью в подвал. Задвижка, которую она защёлкнула несколько минут назад, всё ещё была закрыта. Холодный металл блестел в тусклом свете, просачивающемся сквозь пыльные окна. Она наклонилась и прижалась ухом к деревянной филёнке. Изнутри не доносилось ни звука. Только то самое, уже знакомое ощущение холода, просачивающееся сквозь щели. Холод был не температурным — он был эмоциональным, могильным, он вытягивал тепло из кожи, как компресс из ледяного спирта.

— Кто здесь? — прошептала она, чувствуя себя полной идиоткой. Голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. Ей никто не ответил. Подвал молчал, но молчание это было красноречивее крика. Оно было выжидательным.

Анна выпрямилась и огляделась в поисках оружия. Взгляд упал на подставку для зонтов — тяжёлый дубовый цилиндр, который Андрей притащил с какой-то барахолки. Она выдернула из него массивную трость с металлическим набалдашником. Когда-то эта трость принадлежала прадеду Андрея и считалась фамильной ценностью. Сейчас это была просто увесистая дубина. Сжав её в правой руке, левой Анна отодвинула задвижку. Металлический лязг показался оглушительным, как пистолетный выстрел. Дверь медленно, с пронзительным скрипом отворилась, открывая чёрный провал лестничного проёма.

Пахнуло сыростью, землёй и чем-то сладковатым, приторным, как гниющие фрукты. Анна нашарила на стене выключатель и щёлкнула им. Под потолком вспыхнула одинокая голая лампочка, болтающаяся на длинном проводе. Она залила лестницу тусклым, желтоватым светом, который не столько разгонял тьму, сколько сгущал тени по углам. Ступени уходили вниз, в сырую неизвестность. Бетонные стены были покрыты пятнами плесени и высолов — белесыми кристаллами соли, проступающими сквозь штукатурку.