Тринадцатая ступень

Глава 1. Лестница, которой не было

Старое здание университета дышало историей, и дыхание это было спёртым, тяжёлым, пропитанным вековой пылью и запахом слежавшихся книг. Его стены, сложенные из тёмно-красного кирпича ещё в те времена, когда об электричестве здесь не слыхивали, помнили многое. Они помнили шаги поколений, смех и слёзы, триумфы открытий и горечь разочарований. Теперь, поздним ноябрьским вечером, они были свидетелями лишь гулкой, вязкой тишины, нарушаемой только завыванием ветра в старых оконных рамах да редким скрипом рассохшихся половиц.

Артём, студент четвёртого курса исторического факультета, знал это здание как свои пять пальцев. Точнее, ему так казалось. Каждая трещинка на потолке в аудитории номер четыре, каждый выщербленный угол на лестничном марше, ведущем к библиотеке, каждое пятно на пожелтевшем линолеуме в коридоре кафедры археологии были ему до боли знакомы. За четыре года он, казалось, изучил здесь каждый сантиметр. Он мог с закрытыми глазами пройти от входа до деканата, насчитать все ступеньки главной лестницы и безошибочно найти нужный стеллаж в бесконечных лабиринтах книгохранилища.

Но была в этом здании одна странность, о которой не говорили вслух. Вернее, говорили шёпотом, в курилках, за кружкой пива в дешёвых кафе неподалёку, но всегда с нервным смешком, словно отгоняя от себя назойливую мысль. Странность эта касалась лестницы.

Не главной, широкой, парадной, с мраморными ступенями и коваными перилами, что вела с первого на второй этаж под портретами великих учёных. И не той, что находилась в боковом крыле, узкой и крутой, соединяющей этажи с пятого по седьмой. Речь шла о лестнице, ведущей в подвал. Той самой, что пряталась за массивной, вечно запертой, но на деле не запертой дверью в конце длинного, тёмного коридора рядом с архивом.

Студенческая легенда, простая и оттого ещё более жуткая, гласила: на этой лестнице всегда двенадцать ступеней. Всегда. Начни ты спускаться с верхней площадки, считая шаги, — на счёт «двенадцать» твоя нога обязательно коснётся бетонного пола подвала. Поднимайся ты снизу вверх — снова двенадцать, и ты на первом этаже. Это было непреложным правилом, одной из тех незыблемых констант, на которых держится мироздание, вроде восхода солнца или силы земного притяжения.

Артём не верил в легенды. Он был человеком фактов, дат и археологических слоёв. Он искал истину в рукописях, а не в россказнях впечатлительных первокурсников. Он знал, что это просто лестница, и, разумеется, на ней двенадцать ступеней, потому что её такой построили. И всё же, проходя мимо той двери, он всегда инстинктивно ускорял шаг и отводил взгляд, словно боялся, что из-под неё вдруг просочится что-то тёмное и липкое. Что-то, чего не должно быть в рациональном мире.

Тот вечер был особенно мерзким. Моросил мелкий, противный дождь, гонимый порывами ледяного ветра. Свинцовые тучи, низко нависшие над городом, казалось, давили на крыши, вгоняя в тоску и апатию. Внутри здания было немногим лучше. Старое отопление едва справлялось, и по коридорам гуляли сквозняки, заставляя ёжиться и мечтать о горячем чае. Уличные фонари, едва пробиваясь сквозь пелену дождя, рисовали на стенах размытые, дрожащие пятна света.

Артём задержался в университете допоздна. Ему нужно было забрать у научного руководителя стопку сканированных документов для курсовой — старых карт и планов города, необходимых для анализа планировки средневековых укреплений. Профессор Горин, старый, рассеянный человек с вечно испачканными мелом пальцами, передал ему папку, пробормотав что-то невнятное о важности первоисточников и о том, что молодёжь нынче ленива. Артём, слушая его вполуха, думал лишь о том, как побыстрее добраться до общежития, выпить кружку чего-нибудь обжигающего и завалиться спать.

Но когда он вышел из кабинета, часы в конце коридора глухо пробили девять. Уборщица, тётя Валя, уже прошлась по этажу, оставив после себя запах дешёвого дезинфицирующего средства и мокрые разводы на полу. Университет погрузился в сон. Точнее, в то состояние полудрёмы, когда из его углов начинает выползать нечто, что прячется днём за гомоном голосов и шарканьем сотен ног.

Он решил сократить путь. Вместо того чтобы идти к центральному выходу через главный вестибюль и парадные двери, которые в это время наверняка уже заперты, он вспомнил о старом, чёрном ходе. Он находился в самом конце подвала, и к нему вела та самая лестница. Тот путь был короче и позволял выйти прямо во внутренний двор, откуда рукой подать до автобусной остановки. Раньше он редко пользовался этим маршрутом — то ли из-за смутной неприязни к мрачному подвалу, то ли из-за нежелания оставаться наедине с той самой легендой. Но сегодня усталость и желание поскорее оказаться дома пересилили.

Коридор, ведущий к заветной двери, в этот час был особенно пустынен. Эхо его шагов, казалось, разбивалось о стены на тысячи осколков, порождая неясный, тревожный гул. Лампы дневного света, висевшие под потолком, монотонно жужжали, то затухая, то вспыхивая с новой силой, заставляя тени на стенах плясать в безумном, рваном ритме. Дверь архива, окованная железом, была, как всегда, закрыта на старинный висячий замок. А вот деревянная дверь рядом с ней, выкрашенная в невзрачный тёмно-зелёный цвет и испещрённая многочисленными царапинами, оказалась приоткрыта. Из узкой щели тянуло сухим, прохладным воздухом, пахнущим пылью и чем-то сладковатым, напоминающим запах старого воска.

Артём на мгновение замер, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука. Тишина в университете, казалось, обрела физическую плотность, она давила на перепонки, словно вязкая, осязаемая масса. Он тронул створку рукой. Дерево было шершавым и ледяным. Дверь со скрипом отворилась, явив ему зев лестничного пролёта. Это и была та самая лестница.

Ступени были бетонными, стёртыми до гладкости тысячами ног. Стены выкрашены масляной краской, которая в этом тусклом свете выглядела как запёкшаяся кровь. Наверху, на площадке, стоял старый пожарный ящик с давно вытекшим из песка содержимым. С площадки вниз уходил короткий, крутой марш.

Он бросил взгляд на ступени, и в груди у него шевельнулось то самое, давно забытое чувство детского, иррационального страха, которое он гнал от себя всеми силами. Легенда, эта дурацкая легенда. Но он не был первокурсником. Он, Артём Соколов, студент четвёртого курса, должен вести себя соответственно.

«Двенадцать ступеней, — усмехнулся он про себя, пытаясь придать мыслям твёрдость. — Ни больше, ни меньше».

Он сделал первый шаг. Его нога опустилась на холодный бетон. Он начал спускаться, не считая, пытаясь думать о курсовой. Но какая-то сила, какой-то тёмный, шепчущий червь любопытства, гнездившийся в самой глубине подсознания, заставил его начать считать.

— Раз, — пробормотал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Второй шаг. Третий. Четвёртый. Ступени были короткими, и спускаться по ним было неудобно. Эхо его шагов гулко отражалось от стен, создавая ощущение, будто кто-то идёт следом, повторяя каждое его движение. Он остановился на мгновение, прислушался. Тишина. Только лёгкий гул вентиляции.

— Пять, — произнёс он шёпотом, словно боялся разбудить нечто, дремлющее в этой тишине.

Шесть. Семь. Восемь. Воздух становился холоднее. Запах воска усилился, к нему примешивался отчётливый запах земли и сырости, идущий снизу, из подвала. Он почти добрался до низа. Оставалось совсем немного.

— Девять. Десять. Одиннадцать. — Сердце забилось быстрее. Он не спускался по этой лестнице уже очень давно, но был уверен, что помнит всё точно. — Двена...

Он замер, так и не опустив ногу. Она зависла в воздухе над ступенью. Потому что его взгляд, устремлённый вниз, упёрся не в бетонный пол подвала, а в ещё одну, тринадцатую ступень.

Этого не могло быть. В висках застучало. Он стоял на одиннадцатой ступени, а впереди, в полумраке, уходили вниз две.

— Что за чушь, — прошептал он, пытаясь унять дрожь в голосе. — Двенадцать. Должно быть двенадцать.

Он оглянулся. Верхняя площадка, откуда он начал спуск, была там, вверху, в пятне тусклого света. Дверь, через которую он вошёл, была видна лишь как тёмное прямоугольное пятно. Всё было на своих местах.

Он снова посмотрел вниз. Его нога всё ещё висела в воздухе. Под ней, метрах в двух, виднелся пол подвала. Слабый свет откуда-то справа, видимо, от лампочки, горевшей в самом подвальном коридоре, освещал этот пол. И он отчётливо видел: последняя ступень была. И она вела вниз. Эта тринадцатая ступень была не такой, как остальные. Она выглядела... новее? Или, наоборот, старше? Бетон был не стёртым, а наоборот, каким-то шершавым, словно по нему никогда не ходили.

Мороз пробежал по спине, впиваясь ледяными иглами в затылок. Артём заставил себя дышать ровно. Это какая-то ошибка. Оптическая иллюзия. Усталость. Голод. Что угодно. Он, наверное, просто сбился со счёта, начав считать с площадки, а не с первой ступени.

Он глубоко вздохнул и поставил ногу на двенадцатую ступень. Звук его шага прозвучал глухо, как удар по пустому гробу. Затем, не давая себе времени на размышления, он решительно шагнул вниз, на ту самую, неожиданную тринадцатую ступень.

Он ожидал, что его нога коснётся пола. Но она коснулась всё той же шершавой поверхности. Ступень была реальной. Холодной и твёрдой. Он стоял на ней, чувствуя, как поджилки дрожат, а сердце колотится где-то в горле.

И тут свет наверху погас. Резко, без предупреждения. Лампа на площадке, мигавшая всё это время, умерла окончательно. И в тот же миг погас и тот слабый источник света внизу, из подвального коридора. Его накрыла абсолютная, непроглядная, осязаемая тьма. Тьма, в которой не было ни единого проблеска. Тьма, которая, казалось, имела вес и плотность, сдавливая грудь и не давая дышать.

Паника, холодная и липкая, словно щупальце какого-то глубоководного чудовища, сжала его внутренности. Он рванулся вниз, надеясь коснуться спасительного пола, но его нога снова наткнулась на ступень. Ещё одну! Четырнадцатую!

Он вскрикнул. Точнее, попытался вскрикнуть, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Разум отказывался воспринимать происходящее. Этого не могло быть. Ступени не могут появляться из ниоткуда. Он резко развернулся, пытаясь нащупать стену. Пальцы скользнули по чему-то гладкому и ледяному. Это была краска, точно такая же, как и на стенах. Но здесь, в кромешной тьме, она ощущалась как полированная кожа какой-то рептилии.

Он попытался нащупать перила, но их не было. Их вообще никогда не было на этой лестнице, но сейчас их отсутствие ощущалось особенно остро, оставляя чувство полной, всепоглощающей незащищённости. Он стоял на узком уступе, посреди абсолютной тьмы, не зная, что его ждёт впереди: бесконечный спуск в бездну или глухая стена.

Нужно было вернуться. Да, точно. Вернуться наверх. К двери. К свету. К жизни. Он развернулся и начал подниматься. Он не считал. Он просто карабкался вверх, хватаясь за гладкие, скользкие стены, спотыкаясь о края ступеней. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все прочие звуки. Кровь стучала в висках.

Одна ступень. Другая. Третья. Он поднимался, но тьма не отступала. Она была всё так же плотна и всеобъемлюща. Прошла, казалось, целая вечность. Ноги начали ныть от усталости. Он поднялся гораздо выше, чем спустился. Но двери всё не было. Верха не было. Ничего не было. Только он и бесконечная лестница, уходящая вверх, во тьму.

Остановившись, чтобы перевести дух, он прислушался. И услышал это. Тихий, едва различимый звук. Сначала он принял его за стук собственного сердца. Но нет. Это был стук капель. Размеренный, неторопливый. Где-то внизу. Там, откуда он только что поднялся. Капли падали на бетон, и звук этот эхом разносился по лестничному колодцу, многократно отражаясь от стен.

Но в университете не было протечек. Старые, толстые стены надёжно защищали от дождя. И тем не менее, звук был реальным. «Кап... кап... кап...»

И с каждым ударом капли ему становилось всё холоднее. Холод поднимался снизу, проникал сквозь подошвы ботинок, поднимался по ногам, сковывая суставы ледяными оковами. Запах воска почти исчез, сменившись густым, удушливым запахом мокрой земли и... формальдегида? Да, точно, отчётливый, знакомый по анатомическим залам, сладковато-тошнотворный запах консерванта. Так пахло в подвале медицинского корпуса, куда их однажды водили на экскурсию. Но они были в историческом корпусе! Откуда здесь этот запах?

Паника, которую он до этого сдерживал усилием воли, начала прорываться. Она растекалась по телу горячей, пульсирующей волной, сметая остатки рациональности. Он рванулся вверх, не разбирая дороги, цепляясь за стены, которые теперь казались ему не твёрдыми, а какими-то податливыми, как застывающий воск. Лестница, казалось, изгибалась, вилась спиралью, уводя его всё дальше и дальше от реальности.

И вдруг, в кромешной тьме, раздался звук. Не капли. Не шаги. Голос. Или то, что можно было принять за голос. Это был даже не голос, а его имитация. Набор звуков, лишённых интонации, механических, бесстрастных. Словно заговорил старый, сломанный динамик.

— Дверь, — прошелестел голос откуда-то сверху. — Открыта.

Артём застыл как вкопанный. Волосы на его голове зашевелились. Он посмотрел наверх. И увидел это. Слабое, едва различимое пятно света. Дверной проём. Тусклый, серый свет сочился из него, разгоняя тьму. И в этом проёме он разглядел очертания той самой двери.

Не помня себя, он преодолел последние ступени и вывалился в этот проём, едва не упав. Он ожидал снова оказаться в знакомом коридоре рядом с архивом. Но то, что предстало его глазам, заставило его кровь застыть в жилах.

Он стоял в длинном, широком коридоре. Пол был выложен старинной, в мелкую клетку, плиткой. Стены, выкрашенные в тот же унылый, больничный зелёный цвет, были идеально ровными. Но самое главное — это освещение. Оно было не электрическим. Вдоль стен, через равные промежутки, стояли высокие, старинные канделябры, на которых горели толстые восковые свечи. Их пламя колебалось от несуществующего сквозняка, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени.

Это был его университет. Он узнал этот коридор. Это был главный коридор второго этажа, тот, что вёл от ректората к актовому залу. Но в то же время — нет. Всё было не так. Во-первых, свечи. В реальном университете, разумеется, никогда не было канделябров со свечами. Во-вторых, плитка на полу была не привычной, тёмно-бордовой, а этой, бежевой и чёрной, в шахматном порядке. И, в-третьих, в воздухе висел тот самый запах. Густой, удушливый запах воска и формальдегида, смешанный в один одуряющий коктейль.

Артём сделал шаг вперёд. Его шаги по плитке прозвучали неестественно громко в этой гнетущей тишине. Звук эхом прокатился по коридору и затих где-то вдали. Он оглянулся на дверь, из которой только что вышел. Она была той самой, деревянной, но вместо зияющего проёма лестницы за ней виднелся обычный кабинет. Сквозь матовое стекло он видел лишь серую пелену.

Он снова перевёл взгляд в коридор. И тут его взгляд упёрся в нечто, отчего его тело содрогнулось.

Впереди, метрах в пяти, спиной к нему, стоял человек. Это была женщина. Судя по фигуре, обтянутой старомодным, строгим платьем тёмно-синего цвета. Она стояла неподвижно, словно изваяние, вполоборота к одной из дверей, идущих вдоль стены. Волосы её были собраны в аккуратный пучок. Руки свободно опущены вдоль тела. Она была похожа на сотрудницу архива, погружённую в раздумья.

— Простите! — негромко позвал Артём, стараясь придать голосу вежливость. — Я, кажется, заблудился. Вы не подскажете, как пройти...

Он не закончил фразу. Женщина не пошевелилась. Ни один мускул на её теле не дрогнул. Она не обернулась на звук его голоса, не подала ни малейшего признака жизни. Артём сделал шаг ближе.

— Простите, вы меня слышите? — повторил он громче.

Тишина. Только свечи тихонько потрескивали в канделябрах.

Он подошёл ещё ближе. И вдруг заметил нечто странное. Кожа на её шее, на том участке, который был виден над воротником платья, была не естественного телесного цвета. Она была матовой, восковой. Она была слишком гладкой. Слишком совершенной. Ни морщинки, ни родинки, ни единого изъяна.

Дрожащей рукой Артём потянулся к ней. Его пальцы коснулись её плеча.

Он ожидал почувствовать тепло тела или хотя бы холод, свойственный неживым предметам. Но то, что он ощутил, не походило ни на что из его опыта. Плечо было тёплым. И в то же время — неживым. Оно было податливым, как плоть, но при этом упругим, словно набитым чем-то тяжёлым. Оно было похоже на плоть. Плоть без жизни.

Женщина медленно, с едва слышным, тошнотворным скрипом, словно шарнир, повернула голову на сто восемьдесят градусов, не шевеля при этом телом. Её лицо...

Это был не человек. Это была кукла. У неё не было глаз. На их месте зияли две чёрные, бездонные впадины. Вместо носа была лишь небольшая вмятина. А рот... Рот был приоткрыт, и внутри, среди ровных белых зубов, виднелся тёмный, сухой язык. Кожа была натянута на черепе, как перчатка, повторяя каждую косточку, каждую впадину. Она была идеальной, пугающей копией человеческого лица, но лишённой какой-либо мимики. Это была маска. Маска из живой плоти.

Артём отшатнулся, сдавленно вскрикнув. Его крик утонул в вязкой тишине, как камень в болоте. Он попятился, не сводя взгляда с этого нечеловеческого лица. Фигура, как ни в чём не бывало, снова медленно, с тем же чудовищным скрипом, повернула голову обратно, уставившись в стену своими пустыми глазницами.

— Этого не может быть, — зашептал Артём, пятясь назад. — Это сон. Это просто сон.

Он зажмурился, надеясь, что когда откроет глаза, то окажется в своей комнате в общежитии, и всё это окажется лишь кошмаром, порождённым усталостью и дурным запахом в библиотеке.

Он медленно открыл глаза. Он всё ещё был в коридоре. Вокруг стояли канделябры с горящими свечами. Пахло воском и формальдегидом. И вдалеке, в полумраке, он увидел ещё одну фигуру. Мужчину в строгом костюме. Он стоял так же неподвижно, глядя в пустоту. А за ним, у окна, он различил силуэт девушки, замершей в неестественной, угловатой позе.

Паника захлестнула его с головой. Он развернулся и бросился бежать. Он бежал по коридору, мимо этих безмолвных, неподвижных фигур, мимо дверей, из-под которых не пробивалось ни лучика света. Они стояли повсюду. Одиночные фигуры и небольшие группы. Они стояли и сидели на стульях вдоль стен. Их позы были естественными, живыми, но при этом абсолютно статичными. Они были одеты, как люди. Они выглядели, как люди. Но это были не люди. Это были манекены. Манекены из плоти.

Он пробегал мимо одного, сидящего на лавке у стены. Это был молодой парень в джинсах и толстовке с капюшоном. В его руках была зажата книга. Его голова была слегка наклонена, словно он увлечённо читал. Но глаза, такие же пустые, как у той женщины, смотрели в одну точку на странице, ничего не видя.

Дальше, у окна, из которого лился ровный, серый, предрассветный свет, стояли два преподавателя. Они были обращены друг к другу, их рты были приоткрыты, словно они застыли в разгаре тихой беседы. Один из них, лысый, в очках, сжимал в руке папку. Казалось, что они замерли на полуслове.

Артём бежал, не чувствуя ног. Его разум, оглушённый нереальностью происходящего, отчаянно искал выход. Здание было точной копией его университета, но всё в нём было не так. Слишком чисто. Слишком тихо. Слишком пусто. И эти фигуры... Они были везде. Студенты, преподаватели, охранники, даже уборщица с ведром, стоящая на коленях посреди коридора и «моющая» пол сухой тряпкой.

Он повернул за угол, надеясь выйти к центральной лестнице, чтобы спуститься вниз, к выходу. Он не знал, куда бежит. Им двигало лишь одно желание: уйти, сбежать, спрятаться от этого кошмара.

Он выскочил на лестничную площадку. И замер. На ступенях широкой, парадной лестницы, там, где в обычном университете толпились студенты, стояли они. Десятки фигур. Они стояли, словно стадо, застигнутое врасплох в момент движения. Одни — застыв на подъёме, другие — на спуске. Их пустые лица были обращены в разные стороны. Некоторые головы были неестественно повёрнуты, словно их владельцы пытались оглянуться, но так и не смогли завершить движение.

И тогда Артём услышал бой часов.

Он доносился откуда-то сверху, с башни, которой в реальном университете не было. Глухой, металлический звон, отсчитывающий удары. Один. Два. Три. Он ждал, что прозвучит ещё, но часы остановились на трёх.

Три часа. Время здесь шло.

Артём прислонился к холодной стене, чувствуя, как слёзы отчаяния наворачиваются на глаза. Он не понимал, что происходит. Он не знал, где он. Он не знал, как вернуться.

Единственное, что он знал, глядя на эту бесконечную, безмолвную толпу застывших, лишённых душ тел, так это то, что он здесь не один. Он был окружён ими. Он был один среди них. И эта мысль была самой страшной.

Глава 2. Двадцать четыре часа

Бой часов, трижды прозвеневший в мёртвой тишине, ещё долго отдавался в висках Артёма. Звук был странным, будто ударяли не по колоколу, а по гигантскому, пустому внутри камню. Он не рассыпался эхом, не плыл по коридорам, а словно расплющивался о стены, о пол, о воздух, делая окружающий мир ещё более плотным и вязким. Тишина после него наступила не сразу, а как-то исподволь, словно стекая с потолка и заполняя собой каждую щель, каждый угол, каждую пору этого проклятого здания.

Артём стоял, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене лестничной площадки, и чувствовал, как бешено колотится сердце, норовя проломить рёбра. Во рту пересохло, язык казался чужим, обёрнутым в наждачную бумагу. Взгляд его не мог сфокусироваться на чём-то одном, он беспорядочно метался по неподвижным фигурам, заполонившим парадную лестницу, по их пустым глазницам, по их застывшим в нечеловеческом покое телам.

Их было много. Гораздо больше, чем ему показалось в первый момент. Они стояли на ступенях, на площадках, между пролётами. Они не толпились — нет, они были расположены с той естественной, органичной небрежностью, с какой настоящие люди заполняют пространство в час пик. Но в этой органичности и заключался главный ужас. Они были как моментальная фотография, как слепок времени, замерший навсегда. Казалось, что если закрыть глаза и резко открыть, то все они придут в движение, заговорят, зашумят, и тогда кошмар станет окончательным.

Артём закрыл глаза. Он стоял не дыша, вслушиваясь в тишину. Под веками плясали багровые пятна. Ни звука. Только тихое, едва уловимое потрескивание свечей, доносящееся из коридора, откуда он только что выбежал. И ещё один звук, который он сначала не мог идентифицировать. Это был даже не звук, а его отсутствие. Полное, абсолютное отсутствие каких-либо живых шумов. Не тикали часы, не гудела вентиляция, не доносился с улицы шум машин. Ничего. Мир был накрыт ватным одеялом мёртвого безмолвия.

Он заставил себя открыть глаза. Нужно было что-то делать. Нельзя было оставаться здесь, посреди этой застывшей, безмолвной толпы. Нужно было идти. Искать выход. Или хотя бы место, где можно спрятаться и подумать.

Он сделал робкий шаг в сторону лестницы, ведущей вниз. Ступень была мраморной, холодной, но, как ни странно, не скользкой. Артём с удивлением отметил, что мрамор выглядит новым, не стёртым, как в его родном университете. Ни одной трещинки, ни одной выбоины. Будто здание построили вчера, а не сто пятьдесят лет назад. И это тоже было неправильно.

Он начал спускаться, стараясь держаться края лестницы, максимально далеко от застывших фигур. С каждой ступенью к нему приходило новое осознание: это место — не просто копия. Это чудовищно точная, но при этом идеализированная копия его университета. Здесь не было облупившейся краски, выгоревших плакатов на стенах, потёков на потолке. Здесь всё было так, как задумывали архитекторы — строго, симметрично, выверенно до миллиметра. Даже воздух был другим, лишённым привычной университетской пыли и запаха старых книг. Вместо этого он был напитан воском и той самой сладковатой, тошнотворной химией, от которой першило в горле.

Он ступил на площадку первого этажа. Здесь было ещё больше манекенов. Они стояли группками и поодиночке. Молодые люди и девушки, одетые в то, что в реальном мире можно было бы назвать повседневной студенческой формой: джинсы, свитера, куртки. Но здесь, в этом мёртвом свете, их одежда выглядела как униформа массовки в каком-то сюрреалистическом фильме. Всё было каким-то... правильным. Без единого пятнышка, без единой зацепки.

Он обогнул одну из групп. Три девушки стояли полукругом, наклонив головы друг к другу. Их волосы были уложены идеально, волосок к волоску. Их пустые глаза смотрели в пол. Рты были сомкнуты. Они выглядели так, будто шептались о своём, девичьем, но Артём не сомневался, что если он прислушается, то не услышит ничего, кроме звенящей пустоты.