Пение кузнечиков на ночной дороге

Второй – мужик таксистского вида по имени Костик – вообще сплошная загадка. Кто он на самом деле и для чего ему понадобилось спасать меня? Чтобы я тотчас заложил его в милиции? Глупо надеяться на то, что я умолчу о нём следователю, а ведь я рано или поздно попаду к ментам. Если даже не докажут его причастность к убийству Файнберга, то ведь убийство Скворечникова произошло на моих глазах, и он отлично понимает, что выгораживать его – значит, брать убийство на себя. Не пойму, каков его расчёт идти на мокрое дело ради меня. Тайные симпатии к евреям? Смешно… С другой стороны, хитро, гад, закрутил – порешил подельника, потом вырубил меня и воткнул пистолет в ладошку, дескать, ребята сами учинили дуэль на стройке, а он проходил мимо, целочка невинная и глазки голубые…

И ещё одного не пойму: для чего затевался этот спектакль? Не проще ли было шлёпнуть меня, уложить рядом с Мариком – и концы в воду? Ищи потом ветра в поле. Попытка выставить меня убийцей Скворечникова, а, если принять во внимание дурацкое письмо, то и Файнберга, наверняка при более детальном изучении потерпит крах. Не такие уж простофили наши милицейские сыскари, чтобы не разобраться в этом. Когда подопрёт, могут пахать, как звери.

Но и полагаться на здравый смысл особенно не стоит. Наверняка нужно будет тридцать три раза доказать всем свою непричастность перед тем, как всё прояснится. Это-то меня и не устраивает. Пока есть время, нужно что-то делать самому. А то потом ничего не докажешь.

На часах почти семь. После моего посещения офиса прошло уже три часа, и труп Файнберга наверняка обнаружен. Может, и Лена отыскалась. Не дай Б-г, чтобы и её… Труп Скворечникова пока наверняка не нашли, но скоро и его кто-нибудь обнаружит. Надеюсь, моей особой пока не интересуются, хотя это не мешало бы осторожно проверить.

Постанывая от боли в плече, по которому мне здорово врезали ещё в офисе, а потом Костик добавил на стройке, я медленно пошёл по улице, опасливо поглядывая по сторонам и держась в тени деревьев. Мало ли что.

Из телефона-автомата на углу я позвонил сперва домой и выяснил от моих стариков, что до обеда меня никто не домогался, а потом звонки пошли беспрерывно, но все меня только пытаются найти и никто не говорит зачем. Старикам о своих приключениях я благоразумно рассказывать не стал, но предупредил, что, может быть, задержусь, а если не приду ночевать, значит, срочно укатил в командировку. Иногда я пользовался таким запрещённым приёмом. А потом, не вдаваясь в подробности, поскорее повесил трубку.

Второй звонок был в офис. Не знаю, для чего мне это понадобилось, но я понимал, что не успокоюсь, пока не узнаю, что там творится. Трубку тотчас сняли, и чей-то незнакомый голос спросил, кто звонит. Отвечать я не стал и поскорее нажал на рычаг. В офисе наверняка уже милиция. Очень хотелось, конечно, спросить, что с Леной, но засвечиваться пока рановато. Всему своё время.

Третий звонок я сделал Вале. С этой известной в городе авангардной поэтессой и довольно большой смурнячкой меня связывала какая-то странная давнишняя дружба. Валя была нелюдима и одинока, как могут быть одиноки лишь непризнанные гении, шумных компаний на дух не переносила, но меня, при всей моей суматошности, как ни странно, воспринимала нормально. Или, может быть, терпела, раз уж отшить с первого раза не получилось. Поначалу она пыталась увлечь меня своими эзотерическими рифмами, но я заглатывал их без особого аппетита, предпочитая что-нибудь более традиционное, хотя изысков не отвергал, и уже одним этим приобрёл её симпатию. Иных интересов, которые могли нас сблизить, не было, и каждый раз после проведённой у неё ночи я задавал себе риторический вопрос: на кой чёрт мне это надо? Не морочил бы я ей голову своими редкими визитами, может, вышла бы она замуж за какого-нибудь мужичка без закидонов, нарожала бы детишек и завязала со своим смуром. Вела бы нормальный образ жизни, как остальные… Разум подсказывал одно, но проходило какое-то время, и меня тянуло к Вале снова. Никаких рациональных объяснений этому не было, и я летел к ней, закусив удила, как шестнадцатилетний прыщавый школяр к умудрённой жизнью матроне, наконец-то, соизволившей преподать ему мастер-класс постельных премудростей.

Валю я предупредил, что, может, явлюсь в гости вечером, но, если кто-нибудь спросит обо мне, ничего никому не говорить. Последнее наверняка лишне, ведь наша связь для всех секрет, однако мало ли что. Многие наверняка про это знали, но ещё никто пока не додумался разыскивать меня у Вали.

И последний звонок после некоторых колебаний я совершил Толику, своему единственному закадычному другу, который в настоящее время доблестно трудился опером в уголовном розыске. Уж, он-то подскажет, как поступать. При всём его показном гусарстве и неискоренимом мальчишеском стремлении попижониться перед простыми смертными, мужик он, в целом, положительный и на подлянку не способен. Хоть по долгу службы и вынужден дудеть в чужую дуду, но совести и порядочности пока не утратил. На него, признаться, я возлагал самые большие надежды, однако дома его не оказалось. Записной же книжки с его рабочим телефоном у меня, как на грех, с собой не было.

Рассудив, что звонить пока больше некому, я отправился восвояси. Никаких планов в голове не выстраивалось, шарики вращались медленно и со скрипом. Это только в книжных детективах действие разворачивается стремительно, на одном дыхании, и главный герой всегда знает, как поступать. Я, видно, в герои не гожусь, к тому же, не хочу попадать в истории со всяческими боевыми единоборствами – тут возможностей у меня куда меньше, чем у плечистых книжно-киношных суперменов. И братков, качающихся в спортзалах. Вон как косточки до сих пор болят…

5.

У газетного ларька я притормозил. Вредного вида старуха в старомодных роговых очках убирала разложенные на прилавке газеты и журналы. На всякий случай прошамкав «закрыто», она недовольно стрельнула по мне взглядом и задвинула поглубже коробочку с деньгами.

И тут мне на ум пришла гениальная идея, которая могла бы дать пускай и маленькую, но вполне реальную зацепку для дальнейших поисков. Может, это даже единственный вариант, который хоть и не выведет на непосредственных убийц Файнберга, зато позволит пощупать их вдохновителей. А там – чем чёрт не шутит… Вероятен, конечно, и прокол, но в любом случае это лучше, чем болтаться по городу в ожидании, пока тебя прихлопнут, как комара.

Необходимо срочно разыскать Лёху Фетисова, журналиста из областной газеты. Уж, из него-то я вытрясу какую-нибудь достоверную информацию о наших местных «православных» и прочих картонных патриотах.

До последнего времени Лёха был вполне приличным человеком и неплохим журналистом, печатавшим материалы на морально-бытовые темы и судебные репортажи, слыл довольно мастеровитым и неглупым газетчиком. Знакомы мы с ним были с детства по литературному кружку в Доме пионеров. Писал он поначалу тяжеловато, потом обтесался в заводской многотиражке, а после заочного факультета журналистики перешёл в областную газету, где и работает по сей день. Близкими друзьями мы так и не стали, лишь здоровались при встрече, но после того, как года полтора назад Лёха по корреспондентским делам побывал на каком-то из многочисленных сборищ патриотов, заразился там вирусом юдофобии и стал строчить статьи о поруганной России и разграбивших её инородцах, отношения между нами испортились окончательно. Правда, я пытался пару раз вызвать его на разговор по душам, но он каждый раз высокомерно отказывался, считая, вероятно, что порочить свою кристальную репутацию связями со мной ему не пристало. А однажды даже выдал в газете фельетон о некоем хитреце с крючковатым носом, посулившим ему за молчание по национальному вопросу довольно крупную сумму в презренных долларах, на что он, естественно, ответил мужественным отказом, невзирая на собственные жилищные и финансовые проблемы. Обо мне это было или нет, так я и не разобрался, хотя чем угодно могу поклясться, что никаких денег никому никогда не обещал. За элементарным их неимением. Вот каким гадким человечком оказался в итоге Лёха Фетисов, мой бывший собрат по литкружку.

Уж, если пытаться выяснить, что сейчас в мозгах у твоих недругов, то лучше Лёхи об этом никто не поведает. Для них он теперь свой человек. Вот и мне пригодится хоть этим.

Жил он на окраине города, в рабочем микрорайоне. Адрес я приблизительно помнил, а чутьё да всезнающие старушки у подъездов, безусловно, знакомые с «корреспондентом Фетисовым», не позволили долго блуждать среди однообразных пятиэтажных коробок.

Обосновался Лёха на четвёртом этаже облупленного, с выцветшими стенами панельного дома. По щербатым грязным ступенькам, переступая лужицы неиссякающей кошачьей мочи, я поднялся наверх и надавил на кнопку звонка. Особого удовольствия от предстоящей встречи я не испытывал, но это было необходимо, и настроен я был весьма решительно.

Дверь отворила Лёхина жена Верка, растрёпанная и вечно помятая бабёнка, третьесортная актриса в нашем второсортном драмтеатре. Запахивая халат, она непонимающе уставилась на меня и воинственно поинтересовалась:

– Что надо?

Знала она меня отлично, однако решила, видимо, подобно мужу, строить из себя святую невинность и не иметь никаких дел с такими прохвостами-инородцами, как я.

– На тебя пришёл полюбоваться и на твоего муженька. – Я попробовал отодвинуть её плечом и пройти в прихожую, но она не пускала. – Ого, Лёха наверняка в командировке, а свято место пусто не бывает! Угадал?

Кого-кого, а Верки я не стеснялся, потому что иного языка она не понимала, и весь город знал про её неукротимую тягу к мужикам, особенно к таким, кто не скупился на деньги. Для Лёхи это не секрет, но он почему-то терпел все её выходки.

– Вот ещё! – вызывающе хмыкнула Верка. – Тебя не позвала свечку держать! – Однако воинственный пыл её иссяк, и она посторонилась, неохотно пропуская меня. – Дома Алексей, проходи, раз пришёл. Но учти, ещё схамишь, я тебе эти самые… до пупа обрежу! – и вразвалочку отправилась на кухню, оставив меня в прихожей.

В единственной комнате Лёхиной квартиры царил застарелый творческий беспорядок. К тому же вчера тут наверняка была гулянка, утром опохмелка, и прибрать бардак было некогда. Великий «корреспондент Фетисов», унылый и такой же помятый, как супруга, сидел в майке и трусах за письменным столом и что-то щёлкал на пишущей машинке негнущимися дрожащими пальцами.

– Здорово, рупор патриотов! – энергично поприветствовал я своего идеологического противника. – Рожаешь очередную эпохалку для своего бульварного листка?

Лёха удивлённо скользнул по мне взглядом, и в его потухших глазах пробудился некоторый интерес.

– Чего надо? – так же, как и Верка, недружелюбно спросил он. – Какого чёрта явился?

– Поговорить нужно. И чем скорее, тем лучше.

– Не о чем нам с тобою разговаривать!

– Так уж и не о чем! – Я решил действовать нахрапом, потому что иные варианты сейчас не годились. – Разве ты ещё ничего не знаешь?

– А что я должен знать? – Больше всего Лёхе сейчас хотелось знать, где взять пива, не выходя из дома, но журналистская жилка в нём всё же была.

Кратко я рассказал ему о том, что произошло сегодня, лишь утаил сюжет со своими подмётными письмами, и Лёха ошарашено откинулся на стул. В нашем провинциальном болоте подобные скандальные истории никогда не случались, а если кто-то кого-то и убивал, то не иначе как по пьяному делу. Даже убийств из-за ревности у нас не было, больно рыбья кровь у наших обманутых мужей. Лёха тому яркий пример.

– Ну и нафига ты мне это вещаешь? – Лёха решил прощупать, какие у меня планы, ведь неспроста же я пришёл именно к нему. – Учти, я тебе не союзник. Мы с тобой, – он непроизвольно икнул, – идеологические враги, по разные стороны баррикады…

Долго рассусоливать не хотелось, нужно сразу брать быка за рога.

– Какая разница? Как бы ты ко мне ни относился, но должен помочь. Если ты, конечно, порядочный человек. Ведь погибли люди…

– Ишь, ты! – изумился Лёха. – И как же, интересно, я тебе помогу? Оживлю их, что ли?

– Ты вхож в «Союз православных», да?

– Вхож не вхож – тебе-то какое дело? – Он всё ещё соображал довольно туго. – Что тебе от них надо? Если какие-то секреты, то никаких секретов не выдаю. Да и не знаю я ничего… А тебя туда и на пушечный выстрел не подпустят!

– Мне и не надо. Мне бы только получить кое-какую информацию.

Кажется, Лёха начал потихоньку приходить в себя, и мой рассказ пробудил в нём любопытство. Он неспешно закурил, разгрёб пятернёй растрёпанные волосы и прищурился:

– Вот что я скажу. Помогать тебе я не стану, хоть ты тресни. Почему, спрашивается, я должен верить, что это не какая-то внутренняя ваша разборка? А для отвода глаз приплели сюда «Союз православных» – уж, ему-то наплевать, на виутренние ваши дела, на него и так всех собак вешают…

Мне страшно не хотелось тратить время на выяснение, кто на кого вешает собак, поэтому я перешёл к сильнодействующим средствам. Выудив из кармана пистолет, я покрутил им перед Лёхиным носом:

– Видишь? Разве приходят болтать по пустякам с такими вещицами?

От неожиданности Лёха выронил сигарету и вытаращил глаза:

– Откуда у тебя это? Ты что, меня теперь убивать пришёл?!

– Из него убит твой коллега по «партии», но убил его не я, и ты об этом уже слышал. Как пистолет попал ко мне, я рассказал.

Минуту Лёха разглядывал воронёную сталь, потом нахмурился. Хоть и пистолет всегда побуждает соображать быстрее, но Лёха, казалось, жёстко зациклился на одном:

– Ты его для чего принёс? Припугнуть или… как этого моего «коллегу»?

– Ну, и дурак же ты! – плюнул я в сердцах, спрятал пистолет и отвернулся. – Разве мне это сейчас нужно?

– Слушай, – Лёха примиренчески тронул меня за рукав, – объясни толком, что ты хочешь? С кем ты собрался воевать, с какими ветряными мельницами? Хоть ты, по правде говоря, мне и неприятен, но о таких вещах давай покумекаем…

Некоторое время мы сидели, надувшись друг на друга, как мышь на крупу. Потом из кухни выглянула Верка и с любопытством уставилась на нас.

– Жрать со мной будешь? – миролюбиво поинтересовался Лёха. Я неопределённо пожал плечами, и он скомандовал: – Верунчик, изобрази-ка чего-нибудь на скорую руку!

– Пошёл ты! – огрызнулась Верка, но яичницу поджарила и открыла банку каких-то консервов.

Лёха почти не ел, видно, после вчерашнего в него ничего не лезло. Во мне же проснулся волчий аппетит, и я вычистил почти всё, что было на столе, лишь от водки отказался. Лёха сидел напротив меня, крутил пальцем рюмку и задумчиво мусолил сигарету. Наконец, сказал:

– В общем, так. Это дело меня заинтересовало. Но учти, я вовсе не собираюсь тебе помогать, и твои сионистские заморочки мне по барабану. Попутно добавлю, что и лозунги «Союза», к которому ты меня причислил, мне глубоко безразличны. Кое-что в их программе я принимаю сочувственно, а в остальном, как ты изволил признать, я человек все-таки приличный. Есть у меня и собственные убеждения, которые я отстаиваю всегда и везде. Не нравлюсь кому-то – мне это, извините, до одного места. С кем вожусь и на чьих собраниях сижу – тоже моё дело. Как у каждого честного русского человека, у меня есть идеалы, не всегда, может, совпадающие с общепринятыми, но это уж… – Он вздохнул, прервав на полуслове декларацию своих взглядов, и перешёл к деловой части: – Всё, что ты рассказал, меня заинтересовало, скажем, как журналиста. Повторяю, как журналиста, не больше. Если мне удастся откопать что-нибудь пригодное для тебя, то это будет сделано лишь с целью написания криминальной статьи. И учти, мои симпатии вовсе не на твоей стороне. Чтобы потом было без обид. – Он криво усмехнулся. – А пушкой своей ты меня не пугай, лучше сдай в милицию, так оно спокойней. – Он прошёлся по комнате взад-вперёд, почёсывая кончик носа, потом уселся напротив меня и тряхнул чёлкой. – А теперь давай опять сначала и по порядку…

Минут тридцать мы обсуждали план действий. Конечно, любой сколько-нибудь искушённый читатель детективов осмеял бы меня и наш план от начала до конца. Дескать, не мог придумать ничего умнее, как отыскать такого занюханного компаньона, уот орый тебя ко всему на дух не переносит! Да и план был, мягко говоря, не сильно оригинальный, ведь ни я, ни Лёха не имели ни малейшего представления, как это делают. Но деваться некуда, пока меня не стукнули по голове ещё раз или не усадили в каталажку. Время пока работало на меня, но и его категорически мало. Единственное, что меня не очень устраивало, это то, что игра в детектив стала для меня вопросом жизни или смерти, для Лёхи же увлекательным приключением, в конце которого наверняка наберётся материал для скандальной газетной публикации.

Собственно говоря, многого Лёха наверняка не разузнает, ведь среди патриотов сошка он мелкая, в святая святых его не пускают и в тайные планы не посвящают, однако журналист он на местном медиа-пространстве всё-таки достаточно признанный, и с ним считаются. Некоторой информацией разжиться он наверняка сумеет, параллельно прозондировав, кто такие убитый Скворечников и Костик на белых «Жигулях». На всякий случай, я не стал расписывать, как Костик спас меня от смерти. Это прозвучало бы совсем неправдоподобно. До конца Лёхе я пока не доверял – мало ли что у него на уме! Пойдёт и выложит всё, что разузнал от меня своим вдохновителям, а потом на меня новые костики охоту начнут!

Мы договорились, что на время я уйду в подполье, а связь с ним буду поддерживать по телефону. Лёху это, кажется, воодушевило – ещё бы, не каждый день провинциальному журналисту выпадает возможность поучаствовать в самом настоящем детективном расследовании с погонями и преследованиями!

Попрощались мы довольно тепло, и не помешал этому даже недовольный скрип Верки, которая заранее подготовилась к неминуемому скандалу, не очень хорошо представляя, о чём мы беседовали.

По дороге к Вале неожиданно для самого себя я стал размышлять о том, какая странная штука судьба. Всё, что копится в душе годами – обиды, переходящие в злобу, неприязнь и отчуждение, – всё это, по сути дела, противоестественно и глупо. А мы копим в себе этот мусор и никак не хотим с ним расстаться. Однако стоит переступить какую-то грань, и тотчас появляется надежда. А где-то внутри по-прежнему не перестаёт грызть подленькая мыслишка: а стоит ли тратить на это время, которого нам и так никогда не хватает на что-то доброе и хорошее – для себя? Но в душе уже зародилось необычное доверие к окружающему миру, какое-то запоздалое и виноватое сожаление в том, что ты тратил свою жизнь на пустяки, а главное увидел только сейчас. И ты совсем по-иному начинаешь смотреть на всё, что тебя окружает, на людей, которых ты раньше ненавидел, на себя ненаглядного…

До последнего времени я Лёху откровенно терпеть не мог, внутренне заклеймив подонком, долгое время скрывавшим своё гнилое нутро, но столкнулся с ним сегодня поближе и понял, что мужик он по-прежнему неглупый, сам себе на уме и здравого смыла ещё не утратил. Другое дело, что запутался в своих исканиях, наслушался каких-то бредовых идей и за неимением собственных принял их за истину. Так ведь не он один такой. У многих в голове сегодня каша. Наверняка и я не исключение…

Уже в сумерках без особых приключений добрался я до Валиного дома. Лишь поднимаясь по лестнице, почувствовал, как смертельно устал за этот бесконечный сумасшедший день. Растянувшись после горячего душа на диване, я поплыл окончательно и не смог бы пошевелить даже пальцем, если бы потребовалось. Перед тем, как провалиться в тяжёлый и беспокойный сон, я успел лениво подумать о том, что так и не дозвонился до Толика, а это очень не помешало бы. Но ничего, завтра дозвонюсь. Будет день, будет пища. Только бы этой пищей не подавиться…

6.

Этой ночью я снова увидел сон, который видел прежде уже тысячу раз. Почему тысячу – просто такое рано или поздно начинает сниться каждому, в ком хоть капелька еврейской крови, а потом это становится навязчивой идеей, сводит с ума, и никуда от этого не деться. Но на сей раз сон был необычайно отчётлив и ярок, почти как в зале кинематографа, когда смотришь красочный широкоформатный фильм. Я чувствовал не только цвет и звук, но ощущал запах, почти касался ладонью того, что стремительно проносилось перед глазами, а в лицо мне дышал ветер будущей, пока не наступившей реальности. И всё это лишь снилось…

…Немного захмелевший от ожидания того, что неминуемо произойдёт через какие-то мгновения, и к этому неминуемому ты, оказывается, готовился всю жизнь, я медленно пробирался по длинному полутёмному салону самолёта к распахнутой двери, опираясь о мягкие шершавые спинки кресел и путаясь в коротком ворсе мохнатой дорожки под ногами. Каждый шаг давался почему-то с трудом, словно на ногах были пудовые гири, и в то же время что-то радостное звенело в груди и сладким ознобом растекалось от кончиков пальцев к затылку.

Уже и свежий ветерок дохнул из распахнутой двери, разгоняя застоявшийся сонный полумрак салона. Я тянулся к этому ветерку, но впереди меня были люди, много людей, и все они сейчас, наверное, очень походили на меня. На удивление, никто не лез по головам, не бранился и не толкался – торжественность минуты, которую каждый из моих соседей тысячу раз проигрывал в воображении, заставляла быть строгим и терпеливым.

И вот я на верхней ступеньке трапа. Чёрная ночь, переполненная искорками звёзд на невидимом небе, навалилась на матово светящееся жёлто-розовое поле аэродрома. Вдали приземистое здание из стекла и бетона, увитое зеленью, но не оно приковывает взгляд. За пределами круга, очерченного огнями, куда ни глянь, повсюду ночь. Но не такая, какой мы привыкли себе её представлять. Расстилаясь вокруг, она теплится мириадами переливающихся и дышащих огоньков, словно бесчисленные созвездия тысячекратно отразились, как в зеркале, в этой необычной и фантастической земле, о которой я прочёл столько книг, столько раз представлял встречу с ней, но лишь сейчас мне предстояло по-настоящему на неё ступить.

Спускаюсь по трапу, и в моей ладони влажная и горячая детская ладошка. За спиной – женщина, мать ребёнка. Их лиц я не вижу, но знаю, что они доверяют мне, ждут моей помощи, и я в доску разобьюсь, чтобы им здесь было хорошо и спокойно…

Ночь рассекают лимонные огни мелькающих фонарей. По высеченной в розовых отвесных скалах дороге въезжаем в большой город, расцвеченный всеми цветами полыхающей неоновой радуги. Что-то в этом городе неуловимо знакомое и родное, давно ожидаемое и вечное…

Это же Иерусалим! Г-ди, как же я сразу не догадался?!..

7.

– Где тебя, дурака, черти носят?! – заорал опер Толик, едва услышал в телефонной трубке мой голос. – Мы тут с ног сбились, тебя разыскивая. Твой дружок Файнберг мёртв, а ты – то ли жив, то ли нет – хрен тебя знает! Всё управление на ушах стоит, а что у вас там произошло – поди догадайся. Мало на нашу голову весёлых братков с их разборками да торгашей с рынка, так ещё вы в бочку полезли, вояки сраные!

– Толик, – вклинился я в его тираду, – дай хоть словечко молвить…

– Пошёл в жопу со своими словечками! – пуще прежнего заорал Толик. – Мигом дуй ко мне, пока жив. Я тебе серьёзно говорю, это не шуточки. И так уже два трупа в морозилке морга, хочешь быть третьим?..

Ага, значит, Скворечникова нашли, а про Лену ничего не известно. Хочется надеяться, что с ней всё в порядке… А может, это не Скворечников, а Лена?! Спросить у Толика, что ли?

– Куда вы попрятались, как тараканы?! – продолжал неистовствовать Толик. – Думаешь, вас найти сложно? Да раз плюнуть! Только тогда разговор будет иной… А то, ишь, нашкодили – и в кусты.

– Кого ты имеешь в виду? – осторожно поинтересовался я.

– Вас и ваших закадычных друзей «православных»! То при честном народе друг друга гавном поливаете, рубаху на пупе рвёте и головы людям морочите, а теперь, видно, насмотрелись фильмов про мафию, шлёпнули по человечку с обеих сторон – и притаились по кустам…

Так, отметил я про себя, значит, не Лена… Ход милицейских рассуждений понятен. Вполне логичный, с их точки зрения, вывод. Если так было запрограммировано настоящими убийцами, то они своей цели добились.

– Мы-то причём? – слабо возразил я. – Авторитетно заявляю…

– Вот-вот, и Пахомов то же самое заявляет. – Толик постепенно начал сбрасывать обороты. – В отличие от тебя, он никуда не прятался, а просидел в управлении на допросе всю ночь и вышел в четыре утра с подпиской о невыезде. Можешь быть уверен, тебя то же самое ждёт…

Пахомов – вождь «Союза православного народа», в миру доцент пединститута. Правда, с доцентства его недавно попёрли, но не за политические взгляды, а за то, что они мешали непосредственной работе на кафедре. Ну, некогда доценту воспитывать своих подопечных по педагогической части, его мысли посвящены спасению православных от неправославных. Увольнение он истолковал, как факт политического преследования инакомыслящих, и это как бы давало ему право трещать на каждом углу, что подлинной демократии как не было, так и нет, и наверняка не будет до тех пор, пока у власти в стране жидо-масоны. При всей абсурдности и идиотизме подобных утверждений, ход он выбрал верный – испокон веков у нас жалеют униженных и оскорблённых. Умных, рассудительных и интеллигентных – куда меньше.