Две недели до Радоницы
- -
- 100%
- +
ФАГАС:
Но почему оно пришло из гор!? Ты хочешь сказать, что этот таинственный незнакомец прячет оружие на Триглаве?
БОРИС:
Вот этот вопрос я и хочу задать нашему уважаемому главе господарства. Господин Собепанек, почему по канатной дороге, которую строит ваша компания Sun & Son, в край перевозят оружие? И, если уж на то пошло, то я думаю, этим путем в Нагору попадает и скополамин. Говорить, что вы ничего не знаете, бессмысленно. Все доказательства у нас в руках.
Собепанек молчит. На его губах улыбка. Фагас бросает взволнованный взгляд в его сторону.
СОБЕПАНЕК:
Не думал ты, что так все повернется, да, Вальдемар? Как договаривались, уже не будет, я смотрю.
Фагас опускает глаза в пол. Его взгляд полон одновременно решимости и вины.
СОБЕПАНЕК:
А что уважаемые старосты? Симона не спрашиваю – я до сих пор должен ему за ту подпись. Но вспомнят ли Петр и Богдан о богатом пожертвовании с моей стороны? Ты так спешишь домой, Богдан, на крестины племянника, но вспомни, кто дал тебе денег на этот праздник?
СТАРОСТА ПАЛЕНИЦЫ:
Что ты хочешь сказать? Ты что, даже вину свою не отрицаешь? Надеешься на наш вердикт?!
СОБЕПАНЕК (небрежно):
Борис прижал меня к стенке. Оружие, наркотики, торговля людьми. Все это так серьезно, и у него есть доказательства. Я мог бы все отрицать, но кто встанет на мою защиту?
На некоторое время в зале повисает тишина. Никто не знает, что делать дальше.
СОБЕПАНЕК:
Ну что же ты, Борис? Закончи свое обвинение. У тебя наверняка есть теория.
БОРИС (задумчиво):
Теория есть. Мне интересно, почему ты так спокоен, Собепанек. Будто тебя все это не волнует.
СОБЕПАНЕК (разводит руками):
Как я уже сказал, ты меня поймал. Отличная работа, воевода!
БОРИС:
Ну хорошо. Уважаемые воеводы и судья, давайте вернемся в 2000-й год и вспомним, как судили «Чорно сонце». Когда мы поймали террористов, то оказалось, что все сокровища ими были уже проданы, а деньги за них – переведены на зарубежный счет. Концов было не найти, и никто из банды не имел доступа к этой информации. Все указывало на то, что от нас ускользнул «бухгалтер» – человек, отвечавший за финансы «Чорного сонца». Компания Sun & Son появилась в 2003 году и уже тогда владела внушительным капиталом. Кацпер Собепанек был ее владельцем с самого начала, однако мне не удалось найти никакой информации о его прошлом. Будто до появления Sun & Son этого человека просто не существовало. Также я посмотрел, чем занимается компания. Прокат автомобилей в Германии с несколькими филиалами в странах Европы. Хороший бизнес, однако я сомневаюсь, что этих денег достаточно, чтобы делать огромные вливания в Нагору.
СТАРОСТА ПАЛЕНИЦЫ:
Ты хочешь сказать, что Кацпер Собепанек и есть «бухгалтер»? Он обманул своих подельников и присвоил оставшиеся деньги?
БОРИС:
Именно так. К сожалению, у меня нет конкретных доказательств, чтобы говорить с уверенностью. Такова примерная хронология событий, как я себе представляю: в 2000-м «Чорно сонце» прекращает свою деятельность, однако их деньги надежно защищены на счету некой европейской страны. Они предполагают, что их скоро возьмет милиция, и банда говорит «бухгалтеру» – единственному человеку с доступом к счету – бежать из края. Когда их ловят, они ничего не могут сказать про деньги. Конечно, бандиты рассчитывали, что оставшийся на свободе товарищ поможет им бежать или хотя бы внесет выкуп. Однако «бухгалтер» решает предать своих подельников. Он подделывает паспорт и меняет имя. Теперь его зовут Кацпер Собепанек. С новообретенным богатством он основывает вполне легальную фирму проката автомобилей. Конечно, это только прикрытие для преступной деятельности. Его теневой бизнес включает торговлю людьми – с помощью скополамина его люди находят в Восточной Европы девушек для борделей. Не знаю как, но Собепанек также получает доступ к арсеналу ушедшей в небытие ФКА и придумывает следующий план.
В 2005 году Sun & Son приходит на рынок Нагоры. Собепанек предлагает инвестиции, строительство магазинов и поставку европейских товаров в край. На первый взгляд, это очень щедрый жест: в тот год из-за холодного лета почти не было урожая. Великий Совет соглашается. Идет время, и постепенно компания изменяет Нагору. Кацпер Собепанек, теперь сам член Великого совета, вводит ряд законов, которые постепенно вытесняют из Нагоры коренное население. Старосты и глава совета закрывают на это глаза после щедрого подкупа. Постепенно дух свободы и вольнолюбия покидает край, вместе с его старыми жителями. Новое поколение покорно работает наемным трудом и мечтает уехать в Европу. Это очень удобно для «теневого» бизнеса борделей – поток новой крови обеспечен. В то же время у изменений есть и другая цель. Sun & Son фактически получили в свое владение народный парк. Строительство фуникулера на Триглав имело противоположную заявленной цель. Не доставлять людей на гору, а ввозить в край запрещенные предметы. Как, например, наркотики и оружие.
В Нагору есть забытый путь, в обход границы, по карпатским горам со стороны Польши. Мы знаем, что «Чорно сонце» сначала использовала его для вывоза сокровищ. Не будет большой натяжкой предположить, что «бухгалтер» знает об этом пути. И вот, вывезенное из Германии через Польшу оружие хранится где-то на Триглаве. Скорее всего, в старом укрытии банды, которое мы до сих пор не нашли. Я не знаю, что Собепанек собирается с ним делать, однако, полагаю, строительство дороги через Купавы не случайно. Дорога идет до самой границы края, откуда дальше начинается дорога на Венгрию и далее – к Румынии и Сербии. Моя догадка – это оружие пойдет на продажу в эти края. Что скажешь, глава господарства? Насколько близка к правде моя теория?
СОБЕПАНЕК:
Любопытно. Однако это именно теория, Борис. Ты сам видел, откуда пришло оружие? Где это загадочное убежище с пулеметами и бомбами в горах, а?
БОРИС:
Фуникулера не было на месте, когда я пришел. Я оставил ребят из милиции следить за стройкой в течение следующих дней. Заодно они сторожили оружие. За это время никто не приходил за ящиками. Не спускался и фуникулер.
ФАГАС (дрожащим голосом):
Это очень серьезное обвинение, Борис. Незаконный ввоз оружия, распространение наркотиков, торговля людьми… Если все это окажется правдой, Нагору ждут большие перемены.
БОРИС:
Я понимаю. Но, как воевода края, я также несу ответственность за безопасность Нагоры. Я хочу просить содействия обвиняемого. Вместе мы поднимемся по канатной дороге на Триглав, и вместе с моей дружиной внимательно все осмотрим. Если все, что я сказал, лишь фантазии старого вояки-параноика, то я вздохну с облегчением.
ФАГАС (задумчиво):
Что скажут наши старосты?
СТАРОСТА ПАЛЕНИЦЫ:
Пусть Кацпер сделает, что велит Борис. В конце концов, в его интересах оправдать свое имя.
СТАРОСТА ПОДХАЛЫ:
Я поддерживаю. Кстати, мне уже пора ехать.
СТАРОСТА КУПАВ:
И пусть посадит новую рощу! Пусть тысячу новых деревьев посадит!
ФАГАС (стучит молотком):
Тогда решено! Я прошу обвиняемого, Кацпера Собепанка, вместе с воеводой Борисом Марковом и его людьми отправиться по канатной дороге на Триглав. После этого состоится повторное судебное заседание и вынесен окончательный вердикт.
Собепанек громко смеется.
ФАГАС:
Что такого смешного, обвиняемый?
СОБЕПАНЕК (сквозь смех):
Я вспомнил один советский анекдот. С вашего позволения, Судья? Значит так: приехала польская делегация с официальным визитом в Москву. Хрущев сказал Гомулке: «Товарищи, слышал, что у вас в Польше есть антироссийский поэт. Зовут его Мицкевич». Гомулка отвечает: «Так его уже нет в живых…». Тогда Хрущев похлопал Гомулку по плечу и сказал: «За это вас люблю, товарищ, за это вас люблю!»
ФАГАС:
Это что, угроза?
СОБЕПАНЕК:
Вовсе нет. В этом зале какая-то напряженная атмосфера, не чувствуете? Оружие, наркотики и прочие неприятные вещи обсуждаем. Почему не разбавить все шуткой?
БОРИС:
Я сомневаюсь, что эта шутка разрядила обстановку, Собепанек.
СОБЕПАНЕК:
Что у тебя такая серьезная мина, Борис? С вами скучно! И знаешь что? Я не пойду на Триглав. Просто не хочу, и все.
БОРИС:
В таком случае я буду вынужден взять тебя под стражу. Пока мы с милицией проверяем Триглав, ты будешь сидеть взаперти. У нас займет некоторое время подняться на вершину старым способом, но ты ведь подождешь, правда?
МАТЕЙ (голос из диктофона):
Вы – не господаре для нагорцев!
СОБЕПАНЕК:
Забавно, Матей. Если бы не я, тебя сейчас здесь не было. Просто не было. Пустое место, ха-ха! Эти руки (он протягивает вперед ладони в черных перчатках) – в обмен на твою жизнь!
АНДРЕЙ:
О чем это вы?!
СОБЕПАНЕК:
Ты не знаешь? Кажется, у героя Нагоры Збигнева Бончика были свои тайны. Даже от родных сыновей. Или почти родных, ха-ха. Андрей, скажи, ты считаешь Матея родным братом?
АНДРЕЙ (со злостью):
Конечно!
СОБЕПАНЕК:
Он ведь младше тебя, так? Но не настолько младше, чтобы ты помнил его рождение.
АНДРЕЙ:
Матей – мой родной брат!
СОБЕПАНЕК:
Ясно-ясно. Ведь так сказал твой отец. А кто будет сомневаться в своем отце? Особенно если он герой Нагоры. Скажи, Андрей, ты чувствуешь гордость? Ведь твой батя спас край от террористов. Вот только мало кто знает, что он был не один.
БОРИС:
Как это, не один? Он сам ездил на своем «ТИРе», грузы доставлял из гор. Я с ним постоянно виделся на границе, знаю, что он один работал.
СОБЕПАНЕК:
Вера в человечество неистребима! А если Збышек не хотел, чтобы ты видел его напарника? Как никак, вдвоем работать проще. На границе достаточно прыгнуть в люльку, закрыть шторки – и все! Ты в домике. Ты ведь, Борис, никогда не смотрел за шторками?
БОРИС (вздыхает):
Сдается мне, ты тянешь время, Кацпер. Если ты не желаешь подняться с нами на Триглав, я вынужден буду взять тебя в заключение.
СОБЕПАНЕК:
Не хотите меня слушать? Ни ты, Андрей, ни ты, Борис. Печально. А я так желал справедливого суда. Ведь никто не знает о Лукасе! О бедном Лукасе, который ездил вместе со Збышком. Лукасе, который стал мучеником!
ФАГАС (стучит молотком):
Обвиняемый, я согласен с Борисом – вы тянете время. Объявляю это заседание закрытым.
Присутствующие в зале встают и расходятся. Борис приглашает в зал дружину милиции, которая под руки выводит Кацпера Собепанка из зала.
***
Суд завершился спонтанно. Во мне клокотали эмоции: последние слова Собепанка пробудили бурю воспоминаний в голове. Я бросился к Борису:
– Я пойду с тобой на Триглав!
– По что, Андрейка? – нахмурился он, – Небеспечно может быть. Видел какую бронь24 они везут в край? А ежели по нам зачнут палить в горах?
– Все равно! Я хочу пойти с вами. Отец наверняка там! Откуда еще Собепанек взял тот портсигар?
– Ежели он там, мы его вызволим, не волнуйся.
Кто-то положил руку мне на плечо. Я обернулся – Матей. Обветреное загорелое лицо с пылающими огоньками глаз. Задиристый вихр на голове, стремящийся молнией в небо. Таким я его и запомнил. Единственное, что добавилось в его облике – змейка шрама через правую щеку.
«Борис справится» показал Матей языком жестов, «Пойдем в «Джинжер Паппи». Нам больше не нужно беспокоиться про наказ».
– Как это – не нужно? – не понял я.
«Собепанек под арестом. Законы Sun & Son скоро утратят силу».
– Но разве ты не хочешь, чтобы все собрались?
«Конечно, хочу! Но сейчас мы можем только ждать».
Эмоции разгоняли во мне кровь, но умом я понимал, что Матей прав. Я сделал глубокий вдох и кивнул брату в знак согласия.
– Ходьте одпочивать, – с улыбкой сказал Борис, – Скоро возьмем злодеев.
– Но постой, Борис, – поймал я ускользающую мысль, – То что Собепанек рассказал в конце? Это правда? Отец в 90-х ездил не один?
Борис развел в стороны руки.
– Не ведаю о том ничего. Как я молвил, я никого с ним не видел. Собепанек кламал, я мыслю. Первый раз слышу это имя – Лукас.
Мы с братом выходили из здания на улицу последними. Я приготовился к долгой прогулке из центра столицы к хостелу, однако Матей поманил меня за собой. За углом барочного здания был припаркован алый «Минск». Широкий раструб выхлопной трубы ярко светил в лучах солнца. Черные колеса с агрессивными шинами готовы были взрывать асфальт дороги. Матей уронил мне в руки шлем и с готовностью прыгнул за руль. Бросил на меня озорный взгляд, мол, ты готов? Я сел сзади и обеими руками крепко вцепился в спину брата. Червоный скакун заклокотал, издал боевой клич и снялся с места. Попрыгав по брусчатке, мы выехали на дорогу, и «Минск» набрал скорость. Небо над нами пылало багряным. На солнце нашла туча, и землю озаряло яркое кровавое пятно. Всю дорогу до хостела я чувствовал необъяснимую тревогу. Как будто в Нагоре вот-вот произойдет нечто страшное.
Глава восьмая. Золотая юла
«Милая Анна,
Этой ночью я долго не мог заснуть. А когда все-таки задремал, то привиделся мне тревожный сон. Вместе с ним пал на меня целый ворох злых воспоминаний. Я знаю, что негоже начинать письма с вестей о плохом своем душевном состоянии, потому заранее прошу у тебя прощения. Однако лишь с тобой могу поделиться тем, что снедает, одной тебе могу поведать гнетущие мысли. Кроме моих писем тебе, все, что здесь пишу – отчеты в Петербург, донельзя сухие и статичные. Штабс-офицер Дувинг – человек хороший, опытный начальник, но нужно быть не в своем уме, чтобы поделиться с ним такими мыслями.
Не будем, впрочем, спешить. Давно я не писал тебе писем, о многом обязан рассказать. Нет у меня, не было и никогда не будет, более благодарной и внимательной читательницы, чем ты, дорогая Анна. Последний раз писал тебе, если память не подводит, года три назад, спустя всего несколько дней как началась моя служба в Иркутске. Злосливый, раздасадованный «ссылкой» своей в седьмой округ, я тогда настрочил много пустого.
Никто не хотел ехать в Сибирь. «Няньки для декабристов» – так шутливо, с ехидством, крестили тех, кого направили в Иркутск. Помню, как из окна брички глядел на столб – место, где Европа заканчивается, Азия начинается – а он весь исписан прощальными надписями бедных дураков. Сразу представилось, как шли они здесь в кандалах, забытые, убогие люди. И подумалось: «Какая может быть у человека надежда в таком месте? Зачем мы там? Зачем ты, Александр Арсеньев, едешь на край света, в глушь, в нечеловеческие холода?». В дороге колесо нашей повозки завязло в грязи. Всей нашей братии пришлось вылезать и толкать проклятую бричку. Спотыкались, падали в грязь, все измазались как свиньи. А конюх вовсю хлестал тощую клячу, бестолково и с каким-то нечеловеческим надрывом. «Но! Но, окаянная!» – врезалось мне в уши.
Это было первое впечатление, и я надеялся его развеять, когда нас расквартируют и я смогу приняться за работу. Казармы наши были на берегу реки Ушаковки, в притоке Ангары, что обтекает город. Место оказалось в глуши, на окраине города. У того была особая причина, о которой я догадался позже. Добрались мы туда затемно, изрядно поплутав по неосвещенным улицам. На месте оказался заспанный денщик. Нехотя впустил нас, а на следующий день я предстал перед штабс-офицером Дувингом.
Он проглядел рекомендательное письмо от князя Долгорукова, смерил меня оценивающим взглядом. Следующие слова были неожиданны: «У вас в наградах бронзовая медаль в память о Восточной войне. Могу взглянуть?». Я оказался в замешательстве: конечно, ее с собой у меня не было. Кроме того, сама награда была предметом моего стыда и глубокого презрения. Я отсиживался в береговой батарее Кронштадта во время Балтийской кампании, в то время как другие умирали на защите Севастополя. Завидев мое смущение, Дувинг рассмеялся и сказал: «Да бросьте вы! У меня самого такая медаль. До сих пор как гляну на нее, так плохо становится». Потом его увлекло в пространный монолог, о том каким унижением и пятном позора стала эта война для всего нашего Отечества. Я терпеливо слушал, пока он, наконец, не перешел к делу. «Вот вы думаете, что вас сюда, за тридевять земель, прислали за декабристами приглядывать? – спросил он, – Как бы не так! Сами подумайте: куда они денутся? Я вам больше скажу: ссыльные нам рады как своим. Знаете, как их чинуши здесь притесняют? Мы для них – единственная защита от произвола. В этом и состоит наша истинная задача – выбивать дурь из местных негодяев».
Анна, я стоял перед ним в изумлении, не в силах вымолвить и слова. Совсем не так я представлял себе первый день на службе. Он продолжал и продолжал свою гневную тираду против управленцев всех мастей. Такие слова, как «гнилой» и «воровство», упоминались по нескольку раз. На выражения он не скупился. Досталось всем: министерство юстиции – публичный дом, в котором заседают продажные девки, министр народного просвещения – грубый невежда. Чиновничество он с глубочайшим презрением в голосе обозвал бандитским ремеслом. «Ни один честный человек не станет чиновником, – наказывал Дувинг, – Только прохвосты, лицедеи да мошенники. Они и сами изворотливые. Когда для инвалидов войны выделили пенсионный фонд, эти ушлые негодяи все разворовали».
Мне удалось вставить слово, и я спросил, как же мы собираемся бороться с произволом. «Назавтра у нас как раз назначена важная операция. Пришло донесение, что один из иркутских полицейских занимается взяточничеством. Надобно его изобличить», – отвечал Дувинг. Я допытался, кто автор донесения. «А не все ли равно? – недовольно ответил Дувинг, – Я ж тебе говорю – они там все воры. Сейчас придет Федька, ты ему выдашь меченые ассигнации». Я вскричал: «Позвольте! В Петербурге так дела не делаются». Эти слова рассмешили моего собеседника: «Забудь про то, как поступают в столице. Там у вас люди, изнеженные комфортом, в роскошных особняках обсуждают европейские ценности. Все на виду, прямо под боком у царя. Куда ни плюнь – наверняка попадешь в кого-нибудь важного. А в Сибири мужики знаешь как говорят? «До Бога высоко, до царя далеко».
В дверь кто-то вошел, и наш разговор прервался. То был низенький мужичок в подпоясаном тулупе. Его-то и звали Федькой. «Вот-с пришел, барин, что изволите» – с поклоном к штабс-офицеру. Дувинг на него как замахнулся: «Какой я тебе к чертям барин?! Ведомо ли тебе, Федор Савельев, что царь твой Александр даровал тебе волю?». «Да какая ж это воля? – взмолился Федор, – Дали чуточек земли, да еще наказали за него платить! Барин хоть и злой был, порол, да мы прокормить себя могли. Вот мне давеча один поляк сказал, что у них крестьяне никакого выкупа за землю не платят». «Ссыльные тебе много чего наговорят, чтобы шкуру свою спасти. А ты и рад уши развесить» – отвечал ему Дувинг. Отсчитал ассигнации. Передал деньги мне, изложил нам свой план. Я должен был схватить подозреваемого с поличным в случае, если он возьмет у Федора деньги. Мы договорились встретиться на рынке пополудню, когда полицейский выйдет на дежурство. «Как схватишь его, сразу готовь отчет, – закончил Дувинг, обратившись ко мне, – Я уже накопил достаточно доказательств. Отправим их в Петербург вместе с твоим делом».
Я вышел из кабинета, в голове моей была неразбериха. Я все еще не мог примириться с методами моего начальства. А Федор уже дергал меня за рукав. «Барин, слышь, барин, – приговаривал, – Отдай ты мне эти ассигнации, а сам скажешь, что потерялись. У меня во дворе семь душ, за каждую выкуп 200 рублей. Смилостивись». Стало мне тоскливо после этих слов, и я погнал его прочь. На улице встретил денщика. Он вдруг спросил, как прошел наш с Дувингом разговор. Я отвечал осторожно, по уставу – не понимал, почему он спрашивает. «Начальник наш любит пригубить с утра. Я к нему обычно не суюсь в это время» – нашептал он мне и многозначительно подмигнул.
Мне сразу стала понятна причина удаленности нашей казармы: губернаторы вовсе не хотели, чтобы жандармы лезли в их дела. Нас поместили туда, где «царских ищеек» будет не слышно и не видно. Очевидно, просчитались. Но довольно уже о первом впечатлении, что оставила служба. Перейдем к описанию того, что есть веселое и прекрасное в этом месте.
Анна, знаешь ли ты, что такое Иркутск? Это, не поверишь, зеркало Петербурга. Домики с ручной барочной резьбой, необычными искусными узорами совсем не померкли бы в сравнении с доходными домами петербургских купцов. А река! Я взял в привычку прогуливаться по крутому берегу Ангары. Представь: внизу как на ладони расстилается широкая водная долина, поток несет чистые, безмятежные волны. Погода здесь капризная, как говорится, с сюрпризом. Впрочем, она в Сибири везде такая. Под Новый год падает капель, а в июне гуляет метель. К суровости этого края я привыкал долго.
Еще одно сравнение с Петербургом, если позволишь, – сюда приезжает довольно именитых людей. Тех, кто перестал быть в фаворе, naturlich. Еще Петр отправлял сюда презренных стрельцов, а позже предатели и негодяи всех сортов и мастей, а часами просто недалекие простофили, жертвы заговорщических козней и игр при дворе, отправлялись сюда на каторгу. Сибирь, Тобольск да и Иркутск вызывают в столичном сознании трепет, и любые разговоры на уровне beau monde25 о судьбах декабристов, петрашевцев и прочих вольнодумцев неизменно включают слова сочувствия и участия. Так вот, спешу тебя уверить, что дела обстоят совершенно не так. Люди живут здесь так, как во всех других местах. Такие личности, как Радищев, Бакунин и прочая братия, здесь не считаются преступниками. Имеет место обратное: они исправляют и воспитывают местное общество. Высокие гости, понимаешь.
Конечно, много здесь и людей мелкого пошиба. Знаешь, таких революционно настроенных мятежников, что растрачивают свой пыл, последовав за факелом чьей-то идеи. В Сибири этих людей узнать можно по потерянному взгляду. Бродят всуе, горемычные, и не знают, куда теперь себя применить. За годы ссылки они так и не стали своими на этой земле. Однако есть и другая категория людей, их я называю «узнанные сибиряки». Об одном из них я тебе сейчас расскажу. Случай, который толкнул меня на написание этого письма, напрямую связан с этим человеком. О, как бы я хотел забыть его слова, его лицо и его деяния после всего, что расскажу!
Итак, я должен был сопровождать Федора на базар. Все шло как задумано. Он сунул полицейскому мзду. Сначала я не поверил, что тот в самом деле возьмет. Однако страж закона, ни толику не смутившись, взял деньги, да еще отчитал бедного Федора, что тот мало принес. Наличие вокруг посторонних ушей его совсем не смущало. Я собирался последовать за полицейским, пока он не успел растратить ассигнации. Сделав пару шагов, я ощутил как мне в бок уперлось что-то острое, а сильная рука ухватила за плечо. «Жить хочешь?» – прохрипел в ухо чей-то голос. Угрожавший стоял позади меня, и я не видел его лица. «Раз хочешь, то возвращайся назад, царская ищейка. А за ним не иди. Понял?». Я стоял, не шеелясь. Мимо нас проходили люди, но казалось, им и дела не было до всей этой сцены. Один человек приставляет нож к спине другого – здесь, видимо, это было дело обычное.
Неожиданно раздался другой голос, низкий и раскатистый: «Брось его, челдон». Кто-то коротко вскрикнул за моей спиной, орудие со звоном упало на камни. Я мгновенно оборотился, но увидел только спину своего недоброжелателя. «А, Гришка Скарабей. Ты осторожнее с ним. Тот еще змей: зарезал свою жену, а ребенка удавил, – сказал человек, что стоял подле меня, – А хочешь, дай пять рублей, и он мертвец. Давно хотел землю избавить от мерзавца».
Говоривший был воистину огромного размера, что называется великан. Добрая сажень в высоту, аршин в обхват. На голове, от щеки до самой шеи, длился узкий белый шрам с рубцами. Руки крепкие, мозолистые, привыкшие к труду. В глаза мне бросился угольно-черный крест, выбитый у него на запястье. Лицо у таких людей обычно имеет недалекое, даже туповатое выражение. Что природа дает в теле, то забирает из головы. Однако собеседник мой смотрел свысока, с умом и ехидством во взгляде. «Здесь вам не столица, – ухмыльнулся гигант, – Впредь смотрите в оба». Это меня слегка задело. «Вы второй за сегодня, кто говорит мне эти слова» – ответил я. «Первым был Дувинг, я прав? – улыбнулся великан, – Знаком с ним лично, оказывал пару услуг. Так ты, значит, его новый адъютант. Ничего, скоро привыкнешь к нашим порядкам». Меня задело, что он так резко перешел на «ты», и я прямо спросил, кто он такой. «Айда чаевать. Базар не лучшее место для разговоров», – ответил он.