- -
- 100%
- +
От этого крика бегом, бегом, чтобы не слышать и не видеть. Заткнуть уши, закрыть глаза. Съеденная утром краюха хлеба плотным комом встала в желудке и, едва забежав за угол, Амир с утробным звуком исторг из себя съеденное, пытаясь выплеснуть всю эту непереносимую картину. Он долго стоял, приходя в себя, пытаясь унять бешенное сердцебиение. В голове крутились картинки: старенькая әже18 без головного убора, да даже умирая, она бы не сняла векового патриархального кимешека19 с головы, мальчишка, держащий за ноги аксакала, просящего милостыню для внука, мужчина, который был похож на страшного дурачка, у которого большая несоразмерно раздутая голова и тоненькие ножки и хрип, бормотание, шепот и крик женщины.
«За что? За что? За что? — думал он, прижимая ладони к вискам. — Как случилось это? Почему допустили? Кто виноват?».
Не было ответа ни у властей, ни у Всевышнего.
Обратно шел он по голой, обезлюдевшей степи, думая горькую думу свою. Несколько дней назад похоронили они маленького Ерсына, братишку Саиды. Дюсенбай не смог им помочь, лежал, закрывшись бешметом20. Втроем с более крепким Ахметбеком выкопали неглубокую яму и опустили тельце мальчонки в саване в землю. Прочитав молитву, взяли под руки вдруг обессилившую Саиду, побрели домой. И вот тогда-то в доме Дюсенбая впервые прозвучало:
— Надо уезжать.
Нелегко дались старику эти слова. Он здесь родился, на этой земле познал счастье быть мужем, а затем и отцом, здесь он поднимал своих детей и надеялся, что будет стареть здесь, окруженный детьми и внуками, а также теми стариками, что прошли эту жизнь с ним вместе. Но понимал он, что, отдав земле своего младшенького, может отдать и остальных детей, если не сделает что-нибудь.
Сегодня и Амир решил, что выход только один — идти туда, где есть еда. И еще одна мысль не давала покоя. Если коллективизация, о пользе которой трубили на всех собраниях, которая должна была принести процветание обществу, на поверку оказалась причиной голода и разорения, то зачем она вообще затевалась. Кто лгал? Те, кто начинал эту кампанию, или те, кто исполнял? Если последние, то они должны понести заслуженное наказание. Тогда необходимо срочно предпринимать меры по разрешению вопроса. Ну, а если первые, то это вообще страшно. Страшно даже подумать об истинных намерениях этих людей, а уж если додумывать, то как же теперь жить с этими мыслями? Как быть со своей, перекроенной по новому лекалу, жизнью? Как быть с идеями и идеалами? Кому и в кого верить, наконец-то? Если же идти по намеченному пути, то как смотреть в глаза Саиде, потерявшей братишку, или в глаза обездоленного Сагинтая, у которого из шести ребятишек не осталось никого, или в глаза сына Касымхана, выгнанного из разоренного дома? Как быть со своей совестью?
На небольшом семейном совете решили трогаться вчетвером и налегке, все, что не смогли забрать с собой, раздали соседям. Немного беспокоил старый Дюсенбай, но он сказал, что будет с ними до конца или разделит счастливую судьбу, или останется в родной степи.
— Степь большая и вся она наша, где найду свою смерть, там и похороните, — твердо сказал он.
Амир
С тем и пошли. Не было проводов, не собрались люди проводить их в долгую дорогу, не было традиционного бата21, да и котомки их были пусты. Не так, ох не так собирались раньше люди в дальнюю дорогу, однако делать нечего.
Как долго они шли и чем питались, знают лишь они одни. Где-то в предгорьях Алтая похоронили старика, отметив могилку простым валуном, который Амир с Ахметбеком прикатили с дороги. Шли и шли, поддерживая друг друга и подбадривая обещанием вскоре наесться досыта.
И дошли. То есть не совсем дошли, просто остановились. Показалось, что на ночлег и передых, а оказалось навсегда. Заворожила красота этого места. До алтайских гор, конечно, далеко, но и здесь было красиво так, что дух захватывало. Удивительное творение Всевышнего радовало и путников, и местных жителей. Высокие травы волной ложились от легчайшего дуновения ветра, шелковым ковром стелились на огромной территории места, где они нашли приют. Высоченные деревья, невиданные в родных краях, кронами касались проплывающих облаков, и неохватное глазами голубое небо стояло высоко-высоко, обещая свободу и тепло.
Встретили их люди, которые накормили и приютили на первых порах. Опьянев от еды, они почувствовали себя свободно и безмятежно. Приняли решение остаться на этой земле и начали обживаться.
Не все было просто. Чтобы поставить дом, нужно было заработать деньги. Никогда раньше не знавшие землепашества, они с трудом привыкали к такому труду, но человек может преодолеть все, вот и они день за днем познавали крестьянский труд.
Умеющие управлять лошадьми и пасти скот мужчины, а Ахметбек к этому времени превратился в крепкого подростка, которого не страшила работа, решили все-таки заняться полеводством. Саида вместе с другими женщинами деревни стала работать на птичнике, а дома, по совету соседки тети Маши и при ее непосредственном контроле, посадила свой первый огород. Домишко им колхоз выделил, там было всего две комнатки, одна из которых служила сенями и использовалась как кухня. В остальное время жили, спали, готовили в одной комнатке, которую перегородили ветхим, готовым развалиться шкафом.
— Ничего, — сказал им дед Наум, сосед и по совместительству муж тети Маши, — мебелями зимой обзаведемся, когда время будет строгать-пилить, а пока и так небось.
Время неслось теперь быстро, вот бригадир созывает на работу, а уже пришло время обеда, и бедовая Акулина, жена бригадира Михаила, везет в поле еду, лихо правя справной лошаденкой. В первое время Ахметбек и Амир, разогнув спину, нетерпеливо подгоняли ее глазами. Мужики, удивительно чуткие для своей мужицкой сути, сначала передавали приезжим алюминиевые тарелки с варевом, запах которого заставлял нервно сглатывать. Поняв со временем ситуацию, Амир решительно отодвинул руку балдыза22, передал тарелку бригадиру.
— Ты это…. Семеныч, спасибо, конечно, но ты главный, тебе первому.
— А вообще-то надо сначала давать Авдею Николаевичу, — поскреб затылок Ахметбек. — Он-то постарше будет, значит ақсақал23, а старших надо уважать, — улыбаясь, оглядел он мужиков.
— Ну, так и порешим, — хлопнул по колену бригадир. — Сначала Авдею, потом уже мне, не взыщите мужики, а потом уже по возрасту. Правильно? Правильно, — сам за всех сказал бригадир.
Амир и Ахметбек за прошедшие несколько недель работы с мужиками мало-помалу стали понимать русский язык, говорить же было сложнее, они помогали друг другу вольным переводом. Иногда случались и накладки. Однажды бригадир Михаил Семеныч долго держался за пуговицу рубашки Амира, мучительно вспоминая, что хотел сказать. Не дождавшись Амир спросил:
— Не болды?24
— Сам ты балды, — обиженно ответствовал бригадир.
Опешив и помолчав несколько секунд Амир понял, что имел в виду бригадир и рассмеялся.
Саида
Но если мужчины, общаясь с бригадой, уже худо-бедно изъяснялись на русском, то бедной Саиде пришлось несладко. Может быть, и она, начав работать на птичнике, быстрее бы выучила русский язык, однако вскоре поняла, что забеременела.
Однажды, сидя за обедом, собрали который сообща, она зажала рот и бегом кинулась к помойному ведру. Вдруг ослабели ноги и испариной покрылось все тело. Чуть-чуть придя в себя, она умылась и вернулась к женщинам.
— Эээ, девка, да ты никак на сносях, — улыбнулась Светланка, кареглазая бойкая женщина, у которой уже бегали во дворе шестеро ребятишек.
— Простите, я не поняла, — смущенно сказала Саида.
— Да ты не журись, дело наше бабье, детишек рожать, да растить их, — подмигнула Светланка, но увидев, что та ничего не поняла, начала показывать ей, жестикулируя и выпячивая свой живот.
«Вот стыд-то какой, — думала, идя домой Саида, — и как ей не совестно при всех такие слова говорить. Какой позор! Как я им теперь в глаза смотреть буду?»25
Однако бессовестной оказалась не только Светланка. Не успев перевести дух, к ней прибежала соседка тетя Маша:
— Ой, Сонечка, радость-то какая, беременна ты, говорят, — зачастила она, обнимая смущенную девушку, — мы с тобой вот как поступим. Пока еще время есть, давай мы кое-какие овощи посадим, ну, огурчики, помидорчики, а потом все это засолим и будут у тебя зимой витамины, очень знаешь полезная для тебя еда, — сказала она.
Чаще всего Саида и тетя Маша объяснялись жестами, последняя, как могла, растолковала молодой соседке, что нужно сделать и неожиданно та, закрыв лицо руками, расплакалась.
— И-и-и, милая, да что рыдать-то теперь? Теперь радоваться надо, да думать о дне завтрашнем. Давай-ка вот мою рассадку посадим в огороде, хорошо, что не выкинула, уж больно хилая была, а я закрутилась и не заметила, как она окрепла. Вот и сгодилась. Ну что ты таращишься? Огурцы это, огурцы.
— Қияр ма?26
— Ой и не говори, киряют и киряют, глотки луженные, а потом огурцом и закусывают, первое дело огурец для закуски. Сама люблю под соленый иногда оскоромиться, — весело подмигнула тетя Маша, — так что давай твои киряки сажать.
Так, смеясь и плача посадили киряки. А в деревне с легкой руки Саиды закрепилось новое название огурца.
Узнав о пополнении в семье, Амир обрадовался.
— Жаным!27 — закричал он, целуя жену. — Вот это новость, вот это радость! Сегодня же зайду к твоей бригадирше и скажу, чтобы не давала тебе поднимать тяжелое, а то вообще уходи с работы? — предложил он.
— Что ты, родной, даже и не думай, мне там нравится и вовсе не тяжело, — быстро заговорила Саида. — Девочки мне будут помогать. Знаешь, как там все ко мне хорошо относятся? Мы все вместе делаем. Не тревожься, я буду осторожна, — несмело обняв мужа, сказала она.
В трудах и заботах промелькнуло лето.
Жизнь постепенно начала входить в свое русло. Саида в начале весны родила прекрасную дочь. Налюбоваться на нее не могла, гладила руками ее нежно-розовое тельце, целовала крошечные ручки и ножки и была уверена, что прекраснее создания природа еще не придумала. Как и любая мать, делая тысячи дел одновременно, слышала и видела, а скорее чувствовала всем своим естеством, что там в колыбельке делает ее доченька. А девочка, действительно, была хороша. Высокий лоб, мягкие легкие волосы, темные и какие-то не по-детски умные глаза, следящие за всеми, кто находился в комнате. Уже сейчас угадывалась стать и серьезность этой маленькой девочки. Отец души не чаял в своей маленькой принцессе, а Саида-то, вот дурочка, на минутку, даже нет, не на минутку, всего на пол-секундочки расстроилась, когда увидела, что родилась дочь. Потому что слышала от баб, что мужикам только мальчиков подавай. В больнице вообще случилось страшное, одна баба, расстроившись, что родилась пятая девочка, просто взяла ночью и убежала, выпрыгнув из окна. А девочку как жалко было! Лежала, маленькая, брошенная и неприкаянная и знать не знала, что ее уже предали. Спасибо главврачу, утром позвонил куда надо и спустя время приехали за маленькой родные. Пожилая тетка, как оказалось, свекровь несчастной, буквально выхватила из рук Саиды маленький сверток, а потом опомнилась и в пояс поклонилась:
— Спасибо тебе, деточка, что покормила мою внучку. Да ты, чай и не крещенная? — вгляделась она в лицо той. — Ну да какая разница, главное человеком оставаться. Спасибо еще раз, а невестку свою я выпорю. Надо же такое удумать? Вот они вдвоем с сыном попляшут у меня. Вот, дура баба, что придумала-то, — так бормоча, пожилая женщина ушла, прижав к себе маленький комочек, который за ночь и утро потерял и обрел родных.
А Амир наоборот, был очень рад рождению дочки, за соседками повторял: «Сначала нянька, потом лялька» и лукаво посматривал на смущенную Саиду, расцветшую, как расцветает любая женщина, познавшая счастье материнства.
И пошли-полетели дни похожие и не похожие друг на друга. Бесконечной вереницей шли дела, но каждый день приносил новую радость: вот девочка улыбнулась, вот перевернулась на животик, вот и залепетала первые слова: ана28, әке29. Каждый вечер, совершая молитву, горячо шептала слова благодарности Всевышнему Саида: «Бисмилляхи-Рахмани-Рахим. Спасибо за хлеб, что каждый день едим вдоволь. Спасибо за кров, есть теперь, где укрыться. Спасибо за дочь. Спасибо за мужа, в глазах которого пропал дикий огонек гнева и бессилия. Спасибо, что братишка выжил и с нами». Много было благодарностей в ее горячей молитве и просьбы звучали, как и у любой крестьянки, кормящейся с земли: «дай теплые денечки, чтобы засеять хлеб, дай дождя, чтобы не сгорела пшеница, да сухой погоды, чтобы успеть убрать урожай». Сама она стала полноправным членом бригады, работающей на ферме, доила коров, сепарировала молоко, промывала огромные бидоны и даже однажды накричала на молоденькую девчонку, что в каникулы пришла поработать на ферму:
— Қайда қарап тұрсың?30 Бидоны не мытый, грязный ол, не видишь? Молоко дурыс болмайды31. Прокиснет, понимаешь ты? — — и оттого, что не может правильно донести свою мысль до бестолковой девчонки, чуть не расплакалась.
На выручку прибежала Оксанка:
— Она тебе говорит, что бидоны чище мыть надо, иначе молоко прокиснет, там бактерии могут быть всякие, врачиха вчера нам объясняла. Так что иди перемывай, — распорядилась та и похлопала по плечу Саиду. — Не переживай, Сонечка, сейчас перемоет.
Амир
Амир томился. Каждую ночь снилась ему степь, высоко стояла яркая луна, а запах, осязаемый даже во сне, был самым лучшим моментом сна. Амир просыпался среди ночи, и ноздри его трепетали, как у молодого коня, заморенного быстрым бегом, а иногда, стыдно даже сказать, щеки были мокры от слез, которые выбили то ли быстрый степной ветер, то ли щемящая тоска, поселившаяся в последнее время в груди. Он вставал тихонько и, крадучись, чтобы не разбудить жену и дочь, выходил во двор. А там звенели цикады и высоко-высоко шумели деревья, как никогда не бывало на родине.
Днем эти сны забывались в круговерти нескончаемых дел, а ночью вновь наваливалась тоска и чудилось ему, что возьмет он на руки ребенка, за руку верную свою подругу и пойдут они вновь длинной дорогой, которая приведет их домой.
Но тут случилось еще одно событие, отложившее его мечты. Саида вновь ждала ребенка. Сначала навалился страх, моментально уступивший место радости. Рады были все, особенно Ахметбек, к тому времени учившийся уже в 8 классе.
— Я буду нянчить маленького, буду ему ағаем32.
— Откуда ты знаешь, что будет мальчик? — весело спросила Саида.
— Знаю, — в один голос сказали Амир и Ахметбек и рассмеялись.
Ахметбек, хоть и учился в школе, на чем настоял Амир, уверяя, что только знания дадут ему старт, необходимый для жизни, был мальчиком рослым и многие его принимали за парня. Он был старше своих одноклассников на два года и смущался, когда его длинные ноги нечаянно выползали из парты, загораживая проход. В первый сытой год жизни на новой родине он не мог избавиться от привычки прятать хлеб в карман.
— Наголодался парнишка, — жалели его женщины, если видели заначку.
— Не стесняйся, паря, — хлопали по спине мужики. — Мужик должен есть много, тогда и работа будет в радость.
Саида говорила ему тихонько: «положи хлеб, мы в гостях, это неудобно», а он не мог вытащить руку из кармана, в котором был спрятан кусочек. Пацаны местные, прознав про его привычку, дали ему прозвище «Оголодавший». Ахметбек не понимая по-русски значения этого слова, сначала весело откликался, пока ему не растолковала соседская девчонка. Тогда он побил самого сильного Тиму-заводилу, и остальные поняли, что постоять за себя он сможет. И когда после летних каникул его приняли в школу, Тима-заводила уступил ему место лидера.
Вскоре родился долгожданный сынок, мать его назвала Абай. Нуриле исполнилось три годика. В метрике, которую выписывал местный писарь, детей назвали русскими именами — Надежда и Анатолий. Это был 1941 год.
То, что в мире неспокойно, абсолютно не волновало жителей этого маленького села. Мало ли где живут войной, она всегда была и, к сожалению, будет. На этой земле всегда людям тесно. Но это их выбор, а выбор крестьян — сажать семена, собирать урожай, обихаживать скотину и растить детей. Однако и в этот мирный дом пришла беда.
Саида
— Не пущу-у-у, — кричала обычно сдержанная и молчаливая Саида. — У нас двое маленьких детей, куда я с ними? Кто мне поможет? Как мы жить-то будем? А если убьют тебя? Не пущу!
— Да не могу я остаться, — с трудом отрывая от себя руки жены, тоже закричал Амир.
Саида отпрянула от его крика, и зажав рот острым кулачком, остановившимися глазами смотрела на мужа.
— Жаным, да пойми. Меня призвали, если я не пойдут, объявят дезертиром и в тюрьму посадят.
Но в голове у женщины било набатом: «убьют, убьют, убьют». Заплакавший Абай привел ее в чувство.
— Не плачь, родная, война быстро кончится, не успеете соскучиться, и я приду, — весело говорил Амир, складывая в мешок с заплечными лямками мыло, щетку, смену белья.
Взял он и самое ценное, что было в семье, с молчаливого согласия жены — Коран. Истрепанная священная книга была обернута в старую газету. Эту книгу они несли на себе в заплечном мешке по очереди, когда шли долгой дорогой к хлебу. Ее прижимали, сидя у еле тлеющего костерка, который развели в углублении небольшой сопки, застигнутые ливнем в степях Казахстана. На нее уповали, когда зашли в темный пугающий чужбинный лес, напуганные глухими звуками ночи.
— Аллах с нами, — шептала про себя Саида, — Аллах с ним. Он его убережет, вернет домой. Наши дети будут расти, они узнают отцовскую ласку и строгость. Будь милосердным, убереги его.
Ушел солдат. Опустела душа Саиды. Стало невмочь делать обычные домашние дела. Тяготили даже дети, не ведавшие о материнской тревоге. Но она взяла себя в руки. И потянулись дни, унылые как песни путника, бредущего по горячей выжженной солнцем степи.
Пролетело лето. Да и как можно было заметить его красоту и неспешную зоревую прелесть, когда все осталось в довоенной жизни. Нынешнее лето было похоже на гонку. Изо дня в день ферма, огород, скотина, дети. Ни детям, ни скотине не объяснишь, что устала, что нет сил, что последнему письму от мужа уж месяц как. Да ведь и раньше уставали, но стоило посмотреть в глаза своего ненаглядного, усталость мигом проходила. Хотелось все сделать быстро-быстро и присесть на крылечко рядом с мужем, проводить солнышко за горизонт и посумерничать, помолчать рядышком. Слава Аллаху, хоть Ахметбек рядом, помогает по мере сил. Однако в самую страду забрали и его на поля, всех школьников погнали на сенокос. Мужиков-то раз-два и обчелся. Вот ребята и стали работать кто за отца, кто за брата. За Надеждой, которую только мама звала Нуриля, днем присматривала тетя Маша, соседка, а вот маленького Абая пришлось носить с собой на ферму. Посадит его на травку, рядом Дозор, собака большая, умная, лежит и поглядывает за ребенком. И только отфыркивается, когда малыш решит ему травинок в нос напихать. Как свободная минутка, выскочит Саида к сыночку, Дозор важно встанет и пойдет по своим делам, уступая место матери. Покормит она Абая, уложит под большой лопух, служивший защитой от яркого солнышка, и опять к своим коровам. А вечером, налив в бидончик молока (заведующая фермой разрешала), отправляются домой к маленькой Нуриле.
— Надька, вот егоза, куда ты подевалась, — издалека слышат они звонкий голос тети Маши. — Сейчас мать уже придет, где ты, пропажа?
И колокольчиком голос доченьки:
— Не найдешь, не найдешь!
— Ау, доченька, Нуриля, мы дома, — кричит Саида, и по-русски — Спасибо, тетя Маша.
— Не за что, приходи, милая, завтра, — отвечала та.
С раннего утра, пока дети спят, не заходя в соседкин дом, Саида бежит в ее огород. Прополоть картошку надо, уже не видно ее из-за высоченных сорняков, а тете Маше тяжело, и за дочкой ее доглядеть, и огород свой обиходить.
— Да что ж ты делаешь? — кричит тетя Маша. — Что ж ты, окаянная, меня перед соседями позоришь. Скажут, взяла себе прислугу. Молчи уж, — машет рукой. — Вот хоть чаю попей, — ругается она, накрывая на стол.
Знает, что, несмотря на то, что уже больше года живет Саида в деревне, ей сложно говорить на русском, больше жестами объясняется.
Саида не от того старушке помогает, что сидит она день-деньской с маленькой Нурилей, просто жаль ей бабушку, которой помочь некому. Мужа схоронила она этим летом, а сын единственный ушел на фронт. Да и когда был дома, к матери нечасто заглядывал. Жил с женой и детками в районном центре, только в страду и сенокос урывками между своими домашними делами и работой прибегал к родителям. Обеспечит к осени сеном козочку, единственную скотину в хозяйстве, поправит забор, сарайку, стайку, выпишет грузовик дров, выгрузит и сложит в поленницу, заготовив топку на зиму и айда домой, свои дела ждут. Звала, конечно, к себе на, так сказать, постоянное жилье, сноха, однако тетя Маша, памятуя о пословице «с сынком бранись, за порог держись» отказывалась. «Я — хозяйка!», — гордо говорила про себя и пока, надо сказать, справлялись. Сажали с мужем по весне немудренный огород, собирали к осени овощи и складывали их, присыпав солью в небольшие кадушки, а зимой угощала ими соседку, не умевшую заготавливать такие разносолы. Так и жили в ладу две семьи, хозяйки которых говорили на разных языках, но понимали друг друга.
Амир
Обритые наголо, во избежание вшей, солдаты проводили дни в учебке. В Семипалатинск, где формировалась дивизия, Амир попал случайно. В районном центре встретил земляков-казахов. Долго они сидели под полуденным солнцем, разговаривая о том о сем. Подошел лейтенант и предложил им поехать в Казахстан, где формировалась новая дивизия. Так они попали в Семипалатинск. Оказалось, что Амир был самым старшим в их небольшом отряде, и казахи по традиции признали в нем главного.
— Аға, біз қашан майданға барамыз?33 — спрашивали они, заглядывая в глаза Амиру.
Ему несолидно было отвечать «не знаю», поэтому внушительно, как и подобает старшему, отвечал:
— Нужно дождаться полного формирования дивизии, а затем пойдем бить врага.
Однако прежде чем отправиться на фронт, они попали в учебку. Предварительно их разделили, подсчитали и погнали на санобработку. И вот теперь, сидя под раскидистой елью в пригороде Алма-Аты, почесывая лысую голову, он читал книжку, шевеля губами. Предмурость эта не усваивалась, но опростоволоситься было нельзя. Здесь, как и в Семипалатинске, он был самым старшим из солдат, присланных сюда учиться непростому делу связиста. Полевой телефон был простой наукой, а вот шифрование шло туго. Однако Амир не унывал. Не в его привычке было отступать.
Прошли две недели, во время которых солдат учили не только работать с телефоном, но и умению стрелять, понимать команды, стоять в строю и отвечать командирам так, как положено в армии. Многие призывники, вчерашние земледельцы, студенты, заводчане и интеллегенция, оружие не только не держали в руках, но даже не видели. Вот их-то и пришлось ставить под ружье.
Вскоре после окончания учебки их эшелонами доставили на линию фронта. Здесь, под непрекращающую канонаду, они рыли окопы и закрепляли позиции. Новые знания, полученные Амиром на скорую руку, пригодились с первых минут. Попал он в действующую армию осенью 1941 года, и было ему 29 лет.
В неразберихе тех первых военных месяцев его с несколькими солдатами-пехитинцами приписали к дивизии, сформированной в Казани. Так он стал связистом минометной роты первого стрелкового батальона. И не было горше той специальности на войне. Есть связь — скажут, правильно, так она и должна быть хорошей. Нет связи — распекут так, что ползешь километры, под пулями снайперскими, лежишь, в снегу, в грязи зарывшись, отпустит — нет ли? Молишься и лежишь. Как только перестанут пули цвыкать, вновь ползи — ищи обрыв. Так всю войну, то ползком, то пешком, то бегом.
Был он хорошим солдатом, исполнительным и расторопным, и командир его всегда был со связью. Андрей Васильевич стал для Амира наставником в нелегком солдатском деле. Ежедневно терпеливо объяснял он молодому бойцу все премудрости воинской службы и работы связиста. Без устали напоминал о том чередовании дел, которые как бусины на нитку нанизывались, чтобы все получилось.
— Понимаешь, Амир, без связи мы кучка людей, бестолковых и отрезанных от мира. Не знаем, где враг, впереди или сбоку, а может быть, уже и позади нас, а это опасно. Значит, мы попали в окружение и выход у нас один — идти на прорыв, а много ли мы убережем солдат, пробиваясь сквозь заслоны? Или другой пример: соседи попали в переплет, а мы на флангах даже не знаем о том, потому что у нас связи нет. Так вот и получается, брат Амир, что ты —