- -
- 100%
- +
главное лицо в нашем подразделении. Гордись и работай. Работай так, чтобы связь была всегда, — говорил он, покуривая папиросу.
Его удивлял тот факт, что Амир не курит. Сидя за полночь над картами со своим штабом, офицеры курили так, что хоть топор вешай. Некурящий Амир тер воспаленные дымом глаза и, заметив это, командир открывал форточку и отправлял его на воздух.
— Иди, подыши свежим, — улыбаясь говорил он, выпроваживая Амира. — Чай уже невмоготу.
А табак свой Амир отдавал другим курильщикам или менял на что-нибудь нужное, чаще на хлеб. Кормили их не так чтобы сытно, но жить можно было. Амир только пожимал плечами, слушая недовольство солдат, которые жаловались на маленькие порции. «Да что вы знаете о голоде», — думал он, засыпая на самодельном топчане тут же, при штабе.
Боевое крещение принял он в районе города Волоколамск под Москвой. Артиллеристы народ закаленный, крикнет командир расчета «Пли», главное — уши закрыть, а рот — открыть, потом такой шорох: «вши-и-х», и взрыв. Так работает миномет. Но и артиллеристы тоже как на ладони у фашистов, атакующих сразу и сверху, и снизу, с поддержкой артиллерии и танков. Вот последние-то и били по нашим ребятам. Еще в начале боя сразу три миномета замолчали, подбитые противником.
Егор Егоров, командир минометного расчета, молодой пацан из Бугульмы, которого за глаза солдаты звали «ЕЕ», кричал сиплым голосом:
— Братцы, помогите! Нога моя, где нога?
А нога лежала в стороне от Егора, и кровавый край ее медленно опускался в грязевую жижу.
Амир рванул было на крик, да командир Андрей Васильевич заорал на него, страшно выкатив глаза:
— Куда, сволочь? А ну, назад! Назад, я сказал! Не хватало мне еще без связи остаться!
Как только появилась минутка затишья, 42-летний доброволец Равиль Ильяшев, ставший санитаром, полез к миномету и притащил по очереди двух солдат. Егор уже не кричал, а дико таращился на всех и все просил принести ему ногу. Равиль принес и ногу, и молоденького татарина Асима, который вздохнул два раза, посмотрел на всех, вымученно улыбнулся и остановил взгляд враз остекленевших глаз на голубом небе. Вот тогда-то и прорвало Амира. Плакал над этим незнакомым пареньком, как над родным. Казалось бы, смертей повидал он, что другая баба картошки в поле, а вот подишь ты, рыдал, не стесняясь других, до всхлипа, до икоты.
— Ну будет-будет, — положил ему на плечо руку командир. — Всех не оплачешь, гляди-ка сколько накосила нынче старуха. И-и-и, проклятая, — по-бабьи вдохнул он. — Давайте-ка, ребятки, работать. Оружие собрать, раненых вынести, ну а мертвых соберет похоронная команда.
Больше в тот день атаки не было, хотя, как понял потом Амир, фашисты — дисциплинированные. Атакуют-отойдут и так до трех раз, потом ужин и спать, а утром вновь со свежими силами.
Пошли спать и наши бойцы.
А слезы эти были первыми и последними, во всяком случае на людях. Сердце не очерствело, нет, наверное, закалилось, да и некогда было плакать и хоронить, нужно отбивать атаки.
А дальше был многодневный ад. День и ночь били пушки, минометы, стреляли из всех видов оружия, били наповал и насмерть, раненые кричали, кричали и фашисты, оголтелые в своей ненасытности одолеть, добраться до солдат, рвать их, крушить, кромсать ножами и штыками. Крик, вопль и тишина-а-а.
И вновь крики, стрельба. Сыпал сверху снег, накрывая весь этот ужас. На белую простынь сыпались сверху пули, наши летчики тоже падали с неба, загораясь как факелы. Безусые командиры, боясь и оттого становясь горластыми, орали команды, а иные, прикрывая головы руками на дне окопа, в беспамятстве шептали: «Мама, мамочка!», призывая на помощь как в детстве ту, которая придет и спасет от кошмара. Лишь несколько офицеров и солдат, прошедших Испанию и Халхин-Гол, не давали повернуть назад, убежать, спрятаться.
— Ребятушки, ну надо.
— Солдат ты или баба?
— А ну встать, взять оружие!
— Вперед, вперед, ребята.
Одному — матерок, другому — в зубы, третьему — ласково, по-отечески, призывали они и таки переломили страх, повернули солдаты оружие против врага, взяли себя в руки. Солдат — это не форма на плечах, не военная выправка и удаль, это — дух, умение подчиняться. И эту науку впитывали они сегодня, одолевая врага.
Наконец противник отступил, но не ушел, а затаился, копя силы. Выдохся. Выдохлись и наши. Похоронная команда отправилась выполнять свое скорбное дело, санитары подбирали раненых, а остальные взмокшие, осипшие и охрипшие, повалились на дно окопа. Но отдыхать им долго не пришлось. Лишь восстановили дыхание да выпили по кружке ледяной воды, вновь команда:
— Встать! Привести себя в порядок, собрать оружие, пересчитать боеприпасы и приготовиться к отражению атаки.
Тяжело было Амиру в первые дни войны. Внешне армия сохраняла порядок, командиры четко отдавали команды, солдаты подчинялись, тихо матерясь. Тех, кто игнорировал приказы, сажали под арест в приспособленную под это дело землянку дожидаться особистов. И последним, как ни странно, завидовали, это тебе не в холодном окопе морозиться, сиди себе и посвистывай, однако зависть скоро сменилась очередным ужасом, когда взрослого мужика, попытавшегося перебраться на сторону врага с припасенной белой тряпицей, прямо перед строем расстреляли за измену родине. Как он рыдал перед этим, стоя на коленях, пытался хватать за ноги командира, торопясь и размазывая слезы, рассказывал о троих ребятишках, оставшихся дома, кричал и рвал на себе рубаху. Дрогнули сердца многих, пошел ропот по рядам, а там уже вообще невозможное для строевого порядка — выкрики: «не убивайте, дайте искупить».
— Красная армия не убивает никого. Она карает за невыполнение приказа и нарушение воинского устава, — громовым голосом отчеканил Андрей Васильевич. — Вот он — трус и предатель. Если бы ему удалось совершить задуманное, то сегодня он стрелял бы в вас. Так что никакой пощады изменику Родины. Заряжай! Товсь! Пли! — дал команду.
Тело несчастного потом присыпали снежком, копать могилу в расползающейся осенней жиже не хотелось, да и не получилось бы. Земля была вязкой, сколько ни черпай, не вычерпаешь.
«Наверное, это было правильно, — думал Амир, искоса поглядывая на суровое лицо командира. — Если бы его не расстреляли, другие бы тоже побежали. Ойпырмай34, как они не боятся бежать на ту сторону?»
Саида
То ли сон, то ли воспоминание: она стоит посередине бескрайной степи и вглядывается в бегущего к ней ребенка. Да это же Абай, сынок, семенит короткими ножками, торопится к ней, расскрылил руки для объятия, и широкая улыбка радует, топит ее сердце в нежности, как кусочек масла на сковородке. Но нет, черты лица ребенка расплываются и оказывается, что это не сынок, а младший братишка Ерсын, похороненный в казахских степях, умерший от голода ребенок, даже не понявший в чем его вина, почему так жестоко с них обошлись.
— Ерсы-ы-ын, — кричит она, тот на миг останавливается и… тает, махая ей рукой на прощание.
«Бисмилляхи-Рахмани-Рахим», — шепотом молится она, лежа без сна и прислушываясь к дыханию своих деток. Потом торопливо встает и начинается новый день. Теперь она уже не берет с собой маленького Абая на ферму, холодно. Затапливает печурку. Как семье фронтовика им выделили дрова на зиму, но надо их беречь, зима длинная, а проклятой войне нет конца и края.
«Вон немец уже под Москвой, что-то дальше будет. Лишь бы уцелел мой родименький. Но плакать некогда, надо браться за дела», — бежит на утреннюю дойку, опоздать нельзя. Вчера из райцентра уполномоченный приезжал, сказал страшное слово: «саботаж». Поначалу не поняла, потом расстолковали ей, что если работу не сделаешь вовремя и хорошо, посадят в тюрьму, а деток отправят в детдом. «Құдай сақтасын»35, — опять обращается Саида к Всевышнему. И бегом на работу. После дойки опять домой, покормить малых, двух баранчиков, да с пяток кур. И вновь на ферму. Вечером только и успеешь поцеловать детей, вдыхая их теплый запах. Самая последняя дойка уже поздно вечером, когда от тяжелых бидонов да вил с кормами руки отваливаются, даже чайник поднять — непосильное дело. Старшая Нуриля легко справляется с малышом, обихаживает его, как хорошая нянька. Пару раз на дню забежит тетя Маша.
— Ну, как вы тут детки? Надежда, Толик не балуется? А то давайте ко мне, — командует она.
Иной раз и соберутся, когда дома страшно становится, когда из всех углов лезут черные тени, норовя утащить за собой. Тогда Нуриля начинает громко разговаривать, показывая, что ни чуточки не боится. Обманывает их, «обращаясь» к родителям:
— Папа, мама, посмотрите, как Абайчик поднимается и даже уже может стоять.
Тени пугаются мамы с папой и уползают в свои углы, сидят там тихо-тихо, а Нуриля показывает им маленький кулачок — а ну я вас!
Письма идут, но не регулярно, то нет по месяцу-два, то свалятся сразу пять или больше. Муж подробно рассказывает как живут-воюют.
«А вчера мы поели настоящий бешбармак, — пишет он. — Нас, казахов, в роте много, мы все обрадовались. Даже наши однополчане, кто ни разу такого не пробовал, признались, что это самое вкусное блюдо. А я сразу вспомнил о тебе, родная. Как вы там? Не голодаете? Ждите, скоро разобьем врага, и сразу домой». Она думает: «Ну, если солдат бешбармаком кормят, и они гонят фашистов, значит, не все так плохо, приедут скоро домой, и будет у нас праздник». Так и засыпает.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Где же ты мой ненаглядный? Эта проклятая война уже кончилась, а ты все еще не идешь) шепчут губы молодой женщины.
2
Какой красивый парень
3
Жену старшего брата
4
Вечеринка
5
Начальник
6
Молодая жена
7
Старшая жена
8
Доченька моя, сила не в том, чтобы унизить, а в том, чтобы возвысить человека. В этом сила и милосердие
9
Что случилось доченька? Почему ты так запыхалась? Гнался что ли кто-то за тобой? Воду всю расплескала, придется еще раз сходить к колодцу
10
Нет, папа, все в порядке. Просто я быстро шла
11
Неверные
12
Проводы невесты
13
Ласковое обращение
14
Уважительное обращение к старшему
15
Голодомор
16
Почетное место
17
Братишка
18
Бабушка
19
Головной убор замужней женщины
20
Верхняя одежда
21
Благословения
22
Братишка жены
23
Старший уважаемый мужчина
24
Что случилось?
25
В казахской культуре не принято громко говорить о беременности
26
Огурцы что ли?
27
Милая
28
Мама
29
Папа
30
Куда ты смотришь?
31
Испортится
32
Дядей
33
Когда мы попадем на фронт?
34
Восклицание
35
Спаси и сохрани