Военный мундир, мундир академический и ночная рубашка

УЖИН С ЛЁГКИМ ВИНОГРАДНЫМ ВИНОМ

В выборе блюд полковник всецело положился на знаменитого юриста и литератора Лизандро Лейте – тот был признанным гурманом, ресторанным завсегдатаем, любил поесть вкусно и обильно, особенно если расплачиваться по счету предстояло не ему, – однако вино заказал сам, красное вино из Рио-Гранде-до-Сул.

– Это просто чудо, живой виноград.

По причинам идеологическим и географическим Лизандро тяготел к другим сортам: он надеялся осушить несколько бутылок рейнвейна – благородного напитка воинственных германцев, – но пришлось смириться и пригубить кисловатого чуда.

– За успех ваших начинаний!

– Спасибо. Как вам вино?

– Нектар! («Что за гадость! Неперебродивший сок!»)

Казалось, в штатском полковник стал ниже ростом и утратил толику своей значительности, однако Лизандро Лейте знал, что видимость обманчива: власть, которой обладает его сотрапезник, не зависит от того, в каком он костюме. Стоит лишь взглянуть на соседний столик, за которым занимают выгодную стратегическую позицию дюжие молодцы – тела полковника хранители. И не­сколько часов назад, наблюдая на кладбищенских аллеях за реакцией академиков на известие о выдвижении кан­дидатуры полковника, Лейте мог убедиться, как велика его власть. Ни один из «бессмертных» не осмелился прямо возразить против намерения Перейры баллотиро­ваться, хотя многие из них не смогли скрыть своего отвращения. Поморщились, а всё же скушали, либералы проклятые! Необходимо будет принять меры, чтобы при голосовании не оказалось воздержавшихся – чистые бюллетени омрачат радость победы.

– Вы – единственный претендент, теперь это уже ясно. Ну а что касается единогласного избрания, то я предприму необходимые шаги: уговорю самых артачливых, всех этих Би-би-ситиков.

– Кого?

– Так мы называем тех, кто не отлипает от приёмника, слушая передачи Би-би-си из Лондона. Не стану скрывать, что наша Академия сильно заражена проанглийскими настроениями. Но ваш вес, дорогой полковник, и мой опыт…

За едой он сообщает о первых итогах – и итоги эти обнадеживают: полковник даже отодвинул прибор, чтобы в полной мере насладиться похвалами в свой адрес и оптимистичными прогнозами,, которых наслушался Лейте на кладбище.

– А президент? Мне показалось сегодня, что он чего-то не договаривает…

– Поймите, друг мой, что президент Академии не имеет права кричать на всех углах, кому он отдаёт предпочтение. Положение, как известно, обязывает. Пе­ред вашим приходом я с ним разговаривал, и довольно долго. «Да, – сказал он, когда я сообщил ему о вашем намерении, – Академии нужен представитель вооружённых сил». Раз он пригласил вас на второй этаж вместе с академиками, значит, ваша кандидатура официально принята и находится под покровительством президента. Скажите мне за это спасибо. Не знаю, заметили ли вы, что на бдении было ещё не меньше трех возможных претендентов, но ни один не удостоился такой чести. Даже Раул Лимейра…

– Ректор университета?

– Вот именно. Его уже давно прочат в академики. Серьёзных претендентов на место в Академии хватает… Впрочем, это не ваша печаль – предоставьте мне заниматься Лимейрой: я его заверю, что следующее свободное место будет принадлежать ему. Бедняга Персио долго не протянет… – он понизил голос, – рак лёгких. – Лизандро принялся перечислять возможные вакансии, и в этом бюллетене о состоянии здоровья академиков было нечто могильное. Обзор завершился следующим сообщением: – Даже Афранио Портела согласился со мной, что ваши позиции неуязвимы, а ведь оп известен как непримиримый враг режима и, между нами говоря, терпеть вас не может.

– Чем я отплачу вам, сеньор Лейте, за все ваши хлопоты? Поверьте, неблагодарность не входит в число моих пороков, а чувство нежной дружбы, которое я к вам питаю, послужит залогом… – и так далее.

Поскольку на «этом великолепном и изысканном ужине» (выражение принадлежит юристу, а он в таких делах разбирается) зашла речь о дружбе, то кандидат в Академию и его покровитель сменили церемонное «вы» на братское «ты», отставили чины и титулы и стали называть друг друга по имени. Когда же речь зашла о грядущей благодарности полковника, академик еще раз заявил, что действует совершенно бескорыстно, движимый чистыми чувствами искреннего восхищения литературным творчеством Перейры, полного понимания и одобрения его политической деятельности.

Академик прекрасно знал, что вожделенное место в Высшем федеральном суде он сможет занять лишь в середине будущего года – такова воля министра юстиции Пайвы, который, впрочем, – член Академии и испытан­ный друг. Это произойдёт примерно в то же время, когда он, Лейте, на торжественной церемонии представит «бессмертным» нового собрата и обратится к нему с по­хвальным словом. Потому сеньор Лизандро и не торо­пился.

И на панихиде, и во время похорон он чувствовал, что упоминание имени полковника вызывает у многих глухую злобу, тщательно скрываемое недовольство: так что выборы потребуют больше хлопот, чем предполагалось вначале. Главная задача – не допустить выдвижения других кандидатур. Чтобы заслужить благодарность полковника – именно ту благодарность, какая требуется Лейте, – надо, чтобы, он прошел в Академию «на ура», а не с ничтожным перевесом в сколько-то там голосов.

– В следующий четверг состоится торжественное заседание, посвящённое памяти Бруно, мы будем распинаться о его заслугах, а потом президент объявит о вакансии. Уже назавтра ты должен будешь прислать письмо, в котором официально уведомишь президента о намерении баллотироваться. Я хочу, милый Агналдо, чтобы твое избрание прошло триумфально.

Друзья ещё раз сдвинули бокалы с красным вином из Рио-Гранде-до-Сул.

– Живой виноград!

– Нектар!

За соседним столиком восстанавливали силы ражие молодцы – личная охрана полковника. Их обед будет оплачен из сумм, отпущенных на борьбу с коммунизмом. Лизандро отводит взгляд – даже ему зрелище этих мускулистых обжор не доставляет удовольствия. Попозже надо будет тактично намекнуть полковнику, чтобы он приказал своим телохранителям вести себя чуточку потише… Пусть оставляет их у подъезда, когда будет приезжать с визитом к академикам или в Малый Трианон на заседания. А то вчера на панихиде эти головорезы при входе в лифт чуть не задавили президента, а один из них так отпихнул посла Франселино Алмейду, старейшего члена Академии, единственного ныне здравствующего из сорока основателей, хилую, высохшую мумию, что тот после этого слег в постель. Ну а когда он оправится, подумал Лизандро Лейте, то, разумеется, проголосует за полковника.

ДЕДУШКА И ВНУКИ

Эвандро Нунес дос Сантос, опираясь на трость, пересёк обсаженную фруктовыми деревьями аллею маленького парка и присел на скамейку под манговым деревом. Высоко над холмом Санта-Терезы горели в бескрайнем ясном небе звёзды, но и кроткая красота ночи не могла вселить мир в душу старого писателя. Не разогнали его уныния и внуки.

– Сегодня я впервые в жизни пожалел, что так долго живу на свете.

«Он сильно сдал за это время: просто-напросто хро­моногий старичок», – встревоженно думает Педро, отходя поглубже в тень. Изабел берёт руку деда и подносит её к губам, потом садится на траву у его ног, кладёт голову на острые стариковские колени, пытается улыбнуться. «Что тут говорить?» Педро из темноты смотрит на ссутуленные плечи, опущенную седую голову; печальные слова деда болью отзываются в его сердце: юноша привык к тому, что Эвандро крепок, как утёс, и стареть не желает. Внуки понимают, почему так печален их дед: поэт Антонио Бруно был дорог и им. Во время похорон Изабел, его крестница, схватилась за руку брата, чтобы не упасть.

Педро помнит тот день (ему тогда было семь лет, а сестре – пять), когда дед привёз их попрощаться с родителями, нелепо погибшими в автомобильной катастрофе. Увидев в то утро тела единственного сына и любимой невестки, Анита, жена Эвандро («жена, сестра, мать и любовница»), навсегда разучилась улыбаться и протянула ещё несколько лет только потому, что муж неустанно ей повторял: «Мы должны вырастить детей». И она их вырастила. Педро было шестнадцать, Изабел – четырнадцать, когда она, словно почувствовав, что внуки уже могут обойтись без неё, что трудное её дело сделано, сдалась под натиском жестокой болезни. «Знаешь, миленький, я скоро умру», – сказала Анита своему спутнику жизни.

Эвандро знал, что жена неизлечимо больна, что дни её сочтены, но всё-таки просил её: «Не уходи раньше меня, я не хочу быть никому не нужным стариком…» Что на свете печальней бездомного пса, мыкающегося по улицам в ожидании ласкового слова или приветливого жеста? А что тогда сказать о неприкаянном старике? Анита напоминала ему о внуках, которые уже не нуждались в ней, но ещё очень и очень зависели от деда. «Ты никогда не будешь одинок: у тебя есть внуки, у тебя есть друзья».

Анита была права: Эвандро не стал печальным и бесполезным старцем, одряхлевшим бесхозяйным псом. У него были внуки, были друзья, была работа. Страницу за страницей исписывал он своим мелким почерком (пишущих машинок Эвандро не признавал), изучая и анализируя становление и развитие бразильской нации. За эти годы он выпустил в свет три книги – они венчали его многолетний труд, труд исключительного значения. Эвандро Нунес дос Сантос вдребезги разбивал солидные концепции, уничтожал предвзятость и предрассудки, выдвигая смелые идеи, потрясая основы социологии и исторической науки. Он не был приверженцем ни одной идеологии, оставаясь либералом и вольнодумцем с каким-то анархическим взглядом на мир. Грубоватый и рассудительный старик обладал неотразимым даром убежде­ния и умел повелевать. Им восхищались, его любили, а кто не восхищался и не любил, тот боялся. «Неизвестно, какой фортель он выкинет через минуту», – говорили про него.

В тишине ночного сада, под звёздным небом, спустя несколько часов после похорон поэта Антонио Бруно внуки старого Эвандро пытаются развеселить и ободрить деда.

– Ох, не понравился бы ты сейчас Бруно… – с бес­покойством замечает Педро.

– Правда, дедушка, миленький… – После смерти Аниты Изабел тоже стала называть его «миленький», словно получила от бабушки в наследство.

– Да я не из-за Бруно… К его смерти я готовил себя еще с того дня, когда с ним случился первый ин­фаркт. Я из-за другого не нахожу себе места…

– Из-за чего же?

– Вы ведь знаете, как его мучила эта война, как его ужасал нацизм. Он и умер-то, когда потерял надежду… Ну так вот, известно вам, кто станет его преемником в Академии?

– Уже появился кандидат?

– Полковник Сампайо Перейра, нацист из нацистов!

– Кто? Полковник Перейра? Вождь «пятой колонны»? Какой ужас! Этого не может быть!

– Он займёт место Бруно. Зачем я дожил до такого позора?!

По небу покатилась звезда. Раздался голос Изабел:

– Мало ли чего хочет полковник Перейра… Ты ведь не согласишься на это? Ведь не согласишься, дедушка, миленький? Ты не допустишь, чтобы так обошлись с моим крёстным?

Педро улыбнулся. На душе у него стало легче.

– Конечно, дед не допустит. Что-нибудь придумает, но не допустит.

Нет, Эвандро Нунес дос Сантос не стал неприкаянным одиноким стариком, никому не нужной развалиной, ожидающей смерти. Он поднял голову, когда Изабел повторила:

– Нужно что-то сделать, миленький!

«Ничего мы не можем сделать: этот человек – один из тех, кто нами правит, – сказал Эвандро на кладбище президент Академии, – разве осмелится кто-нибудь стать у него на пути, вступить с ним в бой?» С похорон старый Эвандро вернулся разбитым и несчастным.

– Ты прежде никогда не уклонялся от драки, дед, – услышал он звонкий голос Педро.

Да, он не уклонялся от драк – он сам их затевал. Ничего нельзя сделать? Не найдётся человека, который станет у полковника на пути? Ах, как вы ошибаетесь, сеньор президент: есть кому выступить против гнусной кандидатуры и вступиться за поруганную честь Академии, защитить осквернённую память Бруно! Забыв про свою трость, старик поднялся – высокий, худой, величественный.

– Вы правы, дети мои! Нужно что-то сделать. Пойду позвоню Афранио.

Изабел вскочила на ноги, чтобы помочь ему, но дед отстранил её. Педро смотрел, как он идёт меж тёмных деревьев. Вот тебе и хромой старичок… Внук подобрал его отброшенную трость.

АФРАНИО ПОРТЕЛА НАМЕРЕВАЕТСЯ УЙТИ ИЗ АКАДЕМИИ

…Хрустальные люстры, фарфоровые безделушки, фаянсовые сервизы, опаловые чаши, картины мастеров Школы изящных искусств, развешанные по стенам, – всё в этой богато убранной комнате свидетельствовало об изысканном и несколько старомодном вкусе её хозяина. Ужин был накрыт при свечах. Горничная унесла тарелки: Афранио Портела, молчаливый, уставившийся неподвижным взглядом в окно (по стеклам скользили отблески фар проносившихся по Прайа-до-Фламенго машин), едва притронулся к еде. Встревоженная Розаринья – она же дона Мария до Розарио Синтра де Магальяэнс Портела – хотела предложить ему какое-нибудь лекарство, но не решалась. За сорок лет их супружества она редко видела мужа таким подавленным и угрюмым.

Антонио Бруно был им больше чем другом. Когда-то грёзящий о литературе юнец приехал в Рио поступать на юридический факультет и в один прекрасный день без зова явился к своему земляку – Афранио к тому времени уже был известным писателем, – чтобы показать ему свои стихи и рассказы. «Стихи хороши, рассказы отвратительны». Такой приговор произнёс Афранио, покуда дона Розаринья ставила на стол ещё один прибор. С того дня на целых тридцать лет появилось у Бруно своё постоянное место за этим столом. Бездетная чета Портела полюбила дерзкого школяра-поэта как родного сына. Дона Розаринья не была на панихиде, не пошла и на погребение… Уж лучше закрыть глаза, представить, что Бруно сидит за столом, говорит о Париже, рассказывает, что опять влюбился, – на этот раз окончательно и бесповоротно…

– Ты бы выпил, Афранио…

– …коньяку. Это как раз то, что мне нужно. Распорядись, пожалуйста.

Афранио начал неторопливо и подробно повествовать о панихиде и похоронах. По общему мнению, не было в Рио-де-Жанейро более увлекательного рассказчика. «Если бы он писал так же искусно и изящно, как говорит, то стал бы первым прозаиком мира», – съязвил один острый на язык собрат по перу. Вот и неправда: творчество Афранио Портелы, хоть и было в последние годы немного оттеснено на задний план шумными манифестами модернистов и представителями «поколения тридцатых», вызывало восхищение критиков, которые видели в авторе «Аделии» смелого и проницательного летописца столичного общества двадцатых годов. На унылом фоне литературы того времени он выделялся острым психологизмом, великолепным стилем, увлекательно повествуя о нравах так называемой элиты. Первым в Бразилии он применил психоанализ, описывая чувства своих героев, вернее сказать, героинь, мечущихся между влечением и предрассудком.

Только в одной книге – в первом романе – описал он прииски и рудники своей родины. Противоборство могучих и естественных чувств, первобытная любовь, дикая девственная природа – все это так и осталось островком в море его элегантных и легковесных «городских» романов, но небольшой по объему том оказался главным в его литературной судьбе. Бесстыдная и невинная Малукинья, едва прикрытая лохмотьями, – героиня его первого романа – всё больше завладевала сердцами читателей, покуда утончённые, боязливые, замученные комплексами персонажи девяти других его книг бессильно барахтались в альковах адюльтера.

Последний его роман, «Женщина в зеркале», вышел в свет в 1928 году одновременно со «Свалкой» никому не известного тогда Жозе Америке де Алмейды, появившейся в каком-то бедном провинциальном издательстве штата Параиба. Не это ли событие побудило Афранио оставить романы и заняться публицистикой и историей литературы? Пожалуй, дотошный критик сделал слишком смелый вывод: скорей всего, это просто совпадение, потому что писатели Северо-Востока, пошедшие по следу Алмейды, получили полную поддержку и горячее одобрение Афранио Портелы. Книга о Кастро Алвесе, исследования о Грегорио Матосе[7] и Томасе Антонио Гонзаге[8] не позволили читателям забыть громкое имя Афранио Портелы – местре Афранио, как называли его коллеги и почитатели.

Дона Розаринья слушает красочный рассказ – он становится всё выразительней, живей и злей. Уж она-то знает, что этот рафинированный интеллигент так и остался в душе упрямым и стойким жителем сертанов. Афранио делает короткую паузу и произносит:

– Приготовься, сейчас я расскажу тебе о неслыханной подлости.

Дона Розаринья удивлена: в мягком голосе мужа зазвучало вдруг неприкрытое отвращение. Очевидно, случилось кое-что пострашнее смерти Бруно. Местре Афранио продолжает рассказ, и утончённая сеньора Розаринья воочию видит, как печатает шаг полковник Перейра, как он отдает честь и навытяжку стоит у гроба лишнюю минуту, чтобы фотографы успели сделать снимок. Всё это въяве предстаёт перед нею: она в курсе всех академических интриг и следит за перипетиями каждого избрания, а в иных даже принимает участие.

– Ты думаешь, он осмелится баллотироваться?

– Можешь считать, что он уже избран. «Свалить его невозможно», – сказал мне Лизандро Лейте на кладбище, и он прав. Ты только представь себе: похвальное слово Антонио Бруно, автору «Песни любви покоренному городу», произнесёт полковник Перейра?! Мороз по коже…

– Какой ужас! Этот… – дона Розаринья замялась, подыскивая нужное слово, но так и не нашла, – …считает, наверно, что его сапожищи вполне подходят к мундиру академика. – Ее задумчивый взгляд скользнул по обиженному лицу мужа. – Ну а ты что собираешься де­лать, Афранио?

– Разумеется, я проголосую «против». Таких, как я, наберётся человека три-четыре. На церемонию приёма я не пойду, да и вообще после этих выборов в Академии мне делать нечего. Хватит с меня!..

Дона Розаринья своего мнения высказать не успела – появившаяся в дверях горничная сообщила, что сеньора Мария Мануэла спрашивает, сможет ли академик Портела принять её.

– Ты выйдешь?

– Нет. Без меня она будет чувствовать себя свободней. Ты, наверно, забыл, Афранио: ведь я делаю вид, что мне ничего не известно?

НЕОБЫЧНАЯ ГОСТЬЯ

Посреди просторного кабинета, от пола до потолка заставленного книгами, стояла бледная и прямая Мария Мануэла. Отказавшись присесть, она горящими глазами пристально взглянула на Афранио Портелу – старого друга, единомышленника, поверенного всех тайн покойного Бруно. Услыхав утром по телефону, как отчаянно она рыдает, Афранио не стал её успокаивать – не нашёл слов утешения, если такие слова вообще существуют. Он подождал, пока она сама справится со своим отчаянием, и лишь тогда воззвал к её благоразумию: теперь, когда риск лишён всякого смысла, необходимо быть особенно осторожной. Он пообещал, что вскорости разыщет её и они вместе вспомнят ушедшего друга, вспомнят его смех, шутки, стихи.

– Я умоляю вас, Афранио… Пообещайте мне, что не допустите этого… Я не смогла уберечь его от смерти, но от позора вы должны его спасти… – Она говорит отрывисто, с заметным лиссабонским акцентом, голос её дрожит от волнения. – Я иностранка, я помню об этом, но границ больше нет… Война для всех одна… – Женщина в полном расцвете красоты, «тридцатилетняя богиня, спустившаяся с Олимпа», гордо вскинула голову: теперь она не умоляла, а требовала. – Фашист не имеет права наследовать Бруно. Я хочу услышать от вас, что этого не будет! Если палач, если нацист станет преемником Антонио, – она усилием воли подавила рыдание, – это всё равно что убить его во второй раз!

Подумать только – в десяти своих романах Афранио описывал чувство женщины…

– Откуда вам всё это известно?

– Я заподозрила недоброе ещё на панихиде и тогда же хотела вам сказать… А только что по радио передали сообщение… Я ведь ничего-ничего не могу сделать, а вы можете!

После ужина, как известно, местре Портела сказал жене, что, если полковника изберут – а сомневаться в этом не приходится, – ноги его больше не будет в Академии. Ему казалось тогда, что так он выразит свой яростный протест, но теперь он понимает вдруг, что этот решительный поступок – не больше, чем удобная позиция, пассивное сопротивление, которое ничем не грозит. Ему становится стыдно. Неужели он предаст друга, оставив память о нём на поругание врагам?

– Не знаю, удастся ли мне хоть что-нибудь, но я сделаю всё возможное…

– И невозможное!

– Хорошо: возможное и невозможное.

Молодая женщина по имени Мария Мануэле подошла к писателю, поцеловала его в щеку и направилась к дверям. Афранио проводил её… Что за мир! Кому придёт в голову, что супруга советника португальского посольства, дочь салазаровского министра, наследница богатого и могущественного рода – непримиримый враг режима, сторонница социализма, что ей грозит тюрьма или концлагерь?! «Боюсь, что она почти коммунистка, – сказал Бруно своему другу, познакомившись с ней. – Впрочем, коммунистка или нет, но она совершенно обворожительна и не боится ничего на свете. Я еле-еле уговорил её не бросать мужа. Она хотела уйти ко мне! Представляете, сеу Афранио, какой бы вышел скандал? Вот как я влип!»