Военный мундир, мундир академический и ночная рубашка

СТАРИК ИДЁТ ПО УЛИЦЕ

«Угомонись, безрассудный старик, – твердил сам себе Афранио Портела, направляясь на встречу с другим сумасбродом, Эвандро Нунесом дос Сантосом. – Кто осмелится воевать со всеми явными и тайными полициями, со спецслужбами, с победоносным воином, всемогущим шефом Национальной безопасности, которого выдвигают в Академию «живые силы страны», за которым стоит неколебимый режим Нового государства?»

Несмотря на эти мысли, безрассудный старик, расправив плечи, продолжает шагать по улице – на губах его играет лукавая улыбка, усталые глаза блестят. «Старичок, видно, доволен жизнью», – говорит прохожий.

КОЗЫРИ И БЛАГОРАЗУМИЕ

Покуда Афранио Портела ждёт часа условленной встречи, Эвандро Нунес дос Сантос произносит в кабинете президента Академии длинную и язвительную речь против кандидатуры полковника Сампайо Перейры, приводя неотразимые аргументы политического и морального характера:

– Это оскорбление для Академии, это вызов всем нам!

– Можно подумать, что его кандидатуру выдвинул я, что его избрание сулит мне какую-то выгоду, что мне вообще приятна вся эта история?! – Эрмано де Кармо вспоминает злосчастный вчерашний инцидент, когда двое телохранителей полковника вломились в лифт, но предпочитает не говорить об этом, чтобы не подливать масла в огонь. – Что я могу сделать?

Вопрос остаётся без ответа. Эвандро Нунес дос Сантос бормочет, что нужно обязательно что-нибудь предпринять… Президент продолжает:

– По уставу Академии у кандидата должна быть опубликована по крайней мере одна книга – у полковника их больше десяти, в том числе сборник стихов. Вам это известно? Я намекнул Лизандро, что некоторые академики подумывают о Фелисиано, считают, что преемником Бруно должен стать крупный поэт. А он тут же мне сообщил об этой книжке стихов и поклялся, что как поэт его протеже ничем не хуже Фелисиано или Бруно. Какие-то юношеские романтические стишки… Даже это они предусмотрели! У них все козыри!

– Ранние стишки – не такой уж козырь…

– Зато остальные каковы! Вы бы видели, как Лизандро выкладывал их передо мной один за другим: «Представитель вооруженных сил» – раз! «Занимает один из важнейших постов в государстве» – два! «Влияние его огромно, а время сейчас сами знаете какое»… – три! И самый главный довод: это место со времен основания Академии до предшественника Бруно включительно всегда занимал военный. Нужно восстановить традицию и прочая, и прочая… Ей-богу, я не вижу выхода. Если придумаете что-нибудь, дайте мне знать. Я ничего не могу!..

– Как это так? Вы же сами сказали: выдвинуть Фелисиано. Вот и выход.

– Неужели вы верите, что он осмелится стать на пути у Перейры? Я не верю. Скажу вам прямо: довод насчет того, что это место принадлежало и должно принадлежать армии, – весьма серьёзен. В принципе я поддерживаю эту инициативу: в Академии должны быть представлены все слои общества и социальные группы.

– Что касается армии как социальной группы…

– …то на этот счёт существуют разные точки зрения, не правда ли? – закончил за него президент, который не хочет брать на себя никаких обязательств.

Эвандро Нунес дос Сантос допил кофе, поставил на стол пустую чашку. Афранио задерживается, и он не знает, как развязать этот узел. В отличие от президента Эвандро обязательств не боится:

– Во всяком случае, на мой голос этот мерзавец может не рассчитывать.

ЗАГОВОР НА ФАЙФ-О-КЛОКЕ

Афранио Портела и Лизандро Лейте, подошедшие с разных сторон, встретились у подъезда Малого Трианона. Щекастое лицо юриста сияет.

– О том, что Агналдо выдвинул свою кандидатуру на выборы, будет сообщено в газетах и по радио.

Ликующий Лейте называет всесильного полковника запросто, по имени, – знай наших! Он не говорит, откуда эти сведения, но Афранио без труда догадывается: так же, как и он сам, Лизандро времени зря не теряет.

Они вместе входят к президенту, Лейте валится в кресло, Афранио торопится увести из кабинета костлявого гуманитария, пока тот со свойственной ему откровенностью не успел высказать всё, что «он думает об этой пухлой подлизе».

– Пойдем-ка, старина, в «Коломбо», выпьем чаю, посекретничаем на свободе. Подальше от Лизандро, поближе к красивым женщинам! Пусть глаз порадуется!

Афранио частенько захаживал в «Коломбо» вместе с покойным Бруно, и сейчас он рассказывает Эвандро о пристрастиях и вкусах покойного. Роман поэта с хорошенькой портнихой, сидевшей у окна своей мастерской на втором этаже в доме напротив, вдохновил его на создание забавного и трогательного рассказа «Пятичасовой чай» – за те десять лет, что прошли после выхода «Женщины в зеркале», Портела только однажды вернулся к беллетристике.

Усевшись за столик в кондитерской, Эвандро, всё еще пребывающий в отвратительном настроении, последними словами поносит президента, который «даже не скрывает своего благожелательного отношения к проискам Перейры».

– Благожелательного, ты сказал? И это после пинка, который он вчера получил?

– Какого пинка?

– Потом, потом… Сейчас расскажи-ка мне поподробнее, что тебе говорил Эрмано.

– Говорил, что нужно восстановить традиции, и потому он будет за представителя армии.

– Он имел в виду представителя армии вообще или назвал конкретное имя – полковник Перейра? Агналдо, как именует его теперь, захлебываясь от восторга, Лизандро.

– Вообще.

– Тут есть некоторая разница, куманёк. – Афранио и Розаринья крестили Алваро, сына Эвандро. – Открою тебе страшную тайну: я тоже за представителя армии. – Он хитро улыбнулся.

Иногда Эвандро раздражает его друг и кум – особенно если дело идёт о вакансиях в Академию. Оба они всегда поддерживают одного кандидата, но во время предвыборной борьбы ведут себя совершенно по-разному. Эвандро трубно и гласно воздает хвалу своему протеже, превозносит его достоинства, спорит, доказывает, горячится, а Афранио действует тайно, скрытно, незаметно, интригует в кулуарах Академии и считается самым опасным противником. Даже сейчас, когда возникла реальная угроза избрания Агналдо Геббельса Перейры (сам полковник печатно заявлял, что гордится прозвищем «бразильский Геббельс», – прозвищем, которым враги народа думали унизить и оскорбить его), Афранио выглядит на удивление невозмутимо. Он вовсе не рассержен – напротив: его как будто забавляет всё происходящее – и он даже потирает руки от удовольствия. Эвандро нетерпеливо требует:

– Да объясни же наконец, что ты задумал, а то от ярости я совсем поглупел.

Местре Афранио во всех подробностях рассказывает о своей кипучей деятельности. Время от времени он прерывает повествование: то раскланяется со знакомым, то обратит внимание Эвандро на проходящую мимо женщину, если, конечно, она достойна этого внимания. Он не терял времени даром (впрочем, Лизандро тоже). Вчера, переговорив с Эвандро по телефону, он позвонил нескольким академикам и обменялся с ними впечатлениями. Он всегда встаёт спозаранку и утром успел наведаться по крайней мере к четверым коллегам и позавтракать с пятым – Родриго Инасио Фильо. На встречу же с Эвандро он опоздал потому, что заходил к бедному Франселино, так жестоко пострадавшему (вкупе с президентом Академии) от энергичного пинка охранника. В результате всех этих визитов и телефонных перегово­ров у него сложилось некоторое представление о выборах:

– Упоминание имени полковника встречает протест…

– Да о нём слышать не хотят! – Эвандро тоже успел кое с кем повидаться.

– Не надо преувеличивать, мой дорогой, останемся реалистами. Разумеется, полковника не любят, некоторые просто терпеть не могут, и немудрено: у него дурная слава. Он готов заподозрить в крамоле самого господа бога Иисуса Христа. Родриго мне рассказал, что на пасху цензура запретила печатать в «Ревиста дос Сабадос» Нагорную проповедь. Редактор Жиль Костело обратился в ДПП – он думал, что запрет касается только иллюстрации: они дали модернистский рисунок Портинари, – и чуть с ума не сошел, когда выяснилось, что запрет наложен на евангельский текст. Какой-то чиновник для очистки совести сообщил ему, откуда исходил приказ о запрещении – от полковника Перейры. Родриго своими ушами слышал эту историю от самого Жиля.

– Кто же станет голосовать за такого негодяя?

– Не обольщайся. Несмотря на всё это, он будет избран. Если, конечно, мы с тобой не примем мер. Сморщатся от омерзения, как сказал мне Алкантара, но проголосуют. Лизандро далеко не глуп, и сейчас он не блефует. Едва я услышал о происшествии с Франселино, как тут же помчался к нему. Первое, что я увидел, войдя, была неимоверных размеров корзина с фруктами: яблоки, груши, виноград и – визитная карточка полков­ника Перейры с приписанным от руки извинением. Почерк, впрочем, был нашего дорогого Лизандро. – Он снова улыбнулся. – От нас потребуется дьявольская ловкость, Эвандро! Дьявольская! – повторил он уже серьёзно. – Нужно отыскать другого кандидата.

– Ну так у нас есть Фелисиано, чего ж лучше? Признанный поэт, все его любят – и стар и млад. К тому же превосходный человек.

– Этого мало, куманёк. Нам нужен кандидат, за ко­торого академики не побоялись бы проголосовать. Нам нужен кандидат, которому полковник Перейра, человек действительно могущественный и в средствах не стесняющийся, никак не сможет навредить. А навредить он может… Так что о штатском нечего и думать. Надо найти военного, Эвандро, и притом чином выше Перейры. Он кто – полковник? Значит, нам нужен генерал.

Эвандро, сам человек сугубо штатский и к тому же автор прогремевшей на всю Латинскую Америку книги о пагубном воздействии милитаризма на страны континента, возмутился:

– А-а, теперь и ты заводишь эту песню о поруганной традиции?

– Да не в традиции дело! – Афранио стал серьёзен. – Нужно воспрепятствовать тому, чтобы человек, за­пятнавший себя нацизмом, опозоривший себя пытками политических заключенных, травлей писателей и журна­листов, человек, во всём противоположный нашему Бру­но, который и умер-то потому, что не мог вынести всех этих ужасов, занял его место в Академии, сидел на заседаниях рядом с нами, стал нашим коллегой…

Минуту стояла тишина. Эвандро раздумывал. Потом кивнул.

– Да. Ты прав.

– Конечно, прав! За штатского проголосуют четыре-пять человек: ты да я, да Родриго, да, может быть, еще… – Он назвал два имени. – А вот если мы найдём и протащим генерала, если мы как следует побегаем и пошевелим мозгами, то вполне можем сорвать банк! Итак, срочно требуется генерал, издавший хотя бы одну книж­ку, противник нацизма и Нового государства. Генерал, который сможет выстоять против полковника Перейры, Ты согласен со мной?

– Согласен-то согласен… Но где же взять генерала, который отвечал бы всем этим требованиям? Нет такого генерала.

– Найдём. Ты, друг мой, склонен к преувеличениям. По-твоему, кто в мундире, тот, значит, уж и не человек. Среди военных много людей порядочных и честных, настоящих демократов. Может быть, их даже большинство. Ну а теперь слушай историю о том, как телохранители полковника… – И он заливается смехом, ещё не начав рассказывать. Академик Афранио Портела если веселится, так уж веселится: он умеет брать от жизни все, что она может дать.

ГЕНЕРАЛ ЖДЁТ ТЕЛЕФОННОГО ЗВОНКА

Генерал Валдомиро Морейра нетерпеливо отбрасывает газету, смотрит на часы, встаёт с кресла, пересекает сад, входит в комнату. Непорядок! Так он и знал: Сесилия висит на телефоне, ведёт бесконечный разговор с возлюбленным. Проклятый зубодёр! И без него голова кругом!..

– Да ну тебя, перестань! – кокетливо хохочет в телефон Сесилия.

– Сесилия! Прекрати!

От раскатов генеральского голоса кокетливый смех стихает. Зажав трубку ладонью, непослушная дочь про­сит:

– Сейчас, сейчас, папа, подожди минуточку!

– Клади трубку!

– Сию секундочку, папа!

Услужливый Сабенса обещал позвонить после того, как он поговорит с доктором Феликсом Линьяресом и добьётся столь необходимого генералу соглашения. Их встреча должна была произойти перед обедом, в клинике Липьяреса, где плодовитый автор романов на библейские темы принимает пациентов и решает вопросы, связанные с Академией словесности Рио-де-Жанейро, президентом которой его единогласно избирают уже в пятый раз. За завтраком генерал строго-настрого запретил жене и дочери занимать телефон после десяти утра: обе способны болтать часами – дона Консейсан жалуется на рост цен, Сесилия клянется в любви.

Клодинор Сабенса, составитель «Антологии португало-бразильской литературы», сборника «Писатели Рио-де-Жанейро», а также автор нескольких учебников грамматики для младших классов, был горячим поклонником литературного творчества генерала – и особенно его статей в защиту чистоты родного языка, – а потому успешно и плодотворно вел агитацию в его пользу среди академиков. Сложилась благоприятная для генерала ситуация, потому что второй кандидат в столичную Академию, Франсиско Ладейра, своей славой был обязан не столько сомнительных достоинств сонетам в духе «парнасцев», сколько ядовитым и хлестким эпиграммам. Безжалостно высмеивая собратьев по перу, нападая на них в тёмных окололитературных закоулках, он тем не менее вознамерился попасть в члены столичной Академии и усердно вербовал сторонников, прикидываясь безгрешным, как ангел. Исход борьбы зависел от мнения президента.

Доктор Феликс Линьярес считался светилом в медицинском мире, среди его многочисленных пациентов было немало людей богатых и влиятельных, и это обстоятель­ство гарантировало возглавляемой им ассоциации разного рода льготы, пожертвования и субсидии, а ему самому – офис (собственность государства), возможность издавать (бесплатно, хоть и не всегда вовремя) свой журнал, а также статьи и даже книги академиков (упомянутый выше сборник «Писатели Рио-де-Жанейро» печатался на государственный счет). Кроме того, в распоряжении президента находились двое служащих: курьер и секретарша – молодая, бойкая и миловидная. Все вышеперечисленные выгоды делали членство в Академии весьма заманчивым, и, хотя «бессмертие» академиков не простиралось дальше границ штата Рио-де-Жанейро, борьба каждый раз велась не менее ожесточенная, чем при выборах в «Большую Академию».

Генерал был встревожен и раздражён из-за того двусмысленного положения, в котором находился уже довольно давно. Франсиско Ладейра был не только ядовитый насмешник и бездарный поэт, но и редкостный ловкач. Поливая помоями весь свет, он, однако, ухитрялся ни разу ничем не задеть почтенных героев библейских романов, сочиненных доктором Линьяресом, и эта необычная сдержанность растопила лёд в сердце президента. Все эти интриги и заговоры весьма беспокоили генерала.

Отогнав дочь от телефона, он снова уселся в качалку. В начале 1937 года генерал Морейра собирался баллотироваться в Академию Рио-де-Жанейро: всё тот же вер­ный Сабенса уже начал зондировать почву, но тут важнейшие военно-политические проблемы целиком заняли и время, и мысли генерала. Он активно включился в избирательную кампанию Армандо Салеса де Оливейры, который выдвинул свою кандидатуру на пост президента Бразилии, и помогал ему так рьяно и усердно, что газеты единодушно прочили генералу пост военного министра в новом кабинете, если, конечно, оппозиция одержит на выборах победу. Дона Консейсан, весьма склонная к мечтательности, несколько месяцев наслаждалась сказочными перспективами, которые открывались перед её мужем. Да, всего несколько месяцев, потому что в но­ябре произошел государственный переворот, объявивший Бразилию Новым государством, разогнавший парламент, запретивший политические партии, уничтоживший соперников президента. Генерал Морейра вместо портфеля военного министра получил отставку с пенсионом, облачился в пижаму – классическое одеяние отставников – и, поскольку времени у него теперь было в избытке, вернулся к мирным и усердным трудам на литературной ниве.

В газете «Коррейо до Рио» он возобновил еженедельное обозрение «В защиту родного языка», прерванное на время избирательной кампании, закончил редактуру третьего тома своих действительных и вымышленных «Историй из бразильской истории» – выход этой книги в свет совпал по времени с вакансией в Академии Рио-де-Жанейро и подвигнул верного Сабенсу возобновить усилия. Всё сулило удачу. Ах, если бы дело было только в академиках… Встреча Сабенсы с президентом должна была решить судьбу честолюбивого генерала и определить его дальнейшие действия: надеяться ли ему па победу или снять свою кандидатуру?

Звон церковного колокола возвестил полдень. Почему же Сабенса не даёт о себе знать? Свидание отсрочилось или предусмотрительный президент решил поддержать Ладейру, чтобы уберечься от его шуточек и эпиграмм? Генералу велено избегать волнений – сердце пошаливает…

Заслышав телефонный звонок, он едва сдерживается, чтобы бегом не броситься в комнаты. Дона Консейсан кричит:

– Это тебя, Морейра… – Она всегда зовёт мужа по фамилии, выказывая тем самым преданность и уважение. – Из Академии.

– Сабенса! – Генерал уже на ногах.

– Нет, это не Сабенса.

– А кто ж тогда?

– Доктор Родриго Инасио Фильо, член Бразильской Академии. Просит, чтобы ты назначил удобное тебе время для приёма делегации академиков.

Генерал колеблется. Похоже на розыгрыш, подстроенный негодяем Ладейрой: такие шутки дурного тона вполне в его вкусе.

– Он ждет у телефона.

Конечно, розыгрыш. Нахмурившись, генерал следует к телефону… Ну, если только это проделки мерзавца Ладейры, он дорого за них заплатит. Над генералом бра­зильской армии, пусть даже в отставке, никому ещё не удавалось издеваться безнаказанно.

ПОИСКИ КАНДИДАТА И КОНЬЯК «НАПОЛЕОН»

Имя генерала Валдомиро Морейры назвал Родриго Инасио Фильо, который был посвящен в замысел академиков и принял самое горячее участие в его осуществлении. Имя генерала было названо в тот самый момент, когда местре Афранио уже почти согласился признать правоту своего друга и кума Эвандро: ему оказалось не под силу найти генерала, притом напечатавшего хотя бы одну книгу, притом убеждённого антинациста, который не опорочил своё имя сделками с Новым государством и не побоялся бы вступить в схватку с полковником Перейрой. Антинацистов полно, чуть ли не все подряд; противников диктатуры значительно меньше, и они предпочитают не высказывать своих убеждений вслух; напечатанная книга имеется у очень немногих, да и те вряд ли решатся испытать на себе могущество и злобный нрав полковника… В кабинете Афранио двое друзей попивали коньяк (знаменитый «финь-шампань», названный в честь великого француза и воителя) и отбрасывали одну кандидатуру за другой.

– Не спорь, Афранио, он автор учебника математики… Не пойдёт.

– Этот никогда не осмелится выступить против Перейры.

– Этот подошел бы по всем статьям, будь он не майор, а генерал.

В дверях, посмеиваясь, появился Родриго Инасио Фильо, приглашенный принять участие в отборе кандидатов. В петлице у этого самого миролюбивого на свете человека друзья увидели розетку ордена Почётного легиона – это значило, что Родриго твердо решил принять участие в сопротивлении. Академик подошел к аристократической ручке доны Розариньи.

– Ваше превосходительство, рядовой необученный Инасио Фильо явился по приказанию вашего мужа. Всё это, разумеется, абсурд, но Бруно остался бы нами до­волен.

– Почему же абсурд? Не абсурдней войны, – ответствовал Эвандро.

Дона Розаринья налила вновь прибывшему рюмку коньяку и сказала:

– Ну-ка, Родриго, поднатужьтесь, достаньте нам генерала. Вы ведь знаете, каким требованиям он должен отвечать.

– Слушаюсь! Предлагается генерал Валдомиро Морейра.

– Валдомиро Морейра… Откуда я знаю это имя?.. – Местре Афранио напряг память. – Ну, откуда же?..

Несколько дней назад Родриго получил новую книгу генерала Морейры, автора полудюжины объемистых томов. Генерал был человек заметный: имя его было хорошо известно и в военных кругах, и в политических, не говоря уж о литературных, и часто упоминалось в газетах во время избирательной кампании Армандо Салеса, когда кто-то и познакомил Родриго с Морейрой. Дважды или трижды они встречались в обществе: на каком-то банкете сидели рядом, разговаривали о политике и литературе. Генерал, правда, не одобрял нынешних писателей, упрекал их в забвении или незнании норм португальского языка, но зато был настоящим, закаленным в битвах демократом, почему и оказался в отставке. Ярый антинацист, сторонник союзных держав – чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать его комментарии к ходу военных действий в «Коррейо до Рио», где он называет Гитлера «слабоумным выродком».

– Он до того пристрастен, что вопреки всякой очевидности не желает верить в победы нацистов.

– Что ж, остается только узнать, согласится ли он баллотироваться.

Местре Афранио было поручено собрать дополнительные сведения, и через двадцать четыре часа он с ликованием объявил:

– Сомнений нет: он наш!

В том же самом кабинете, потягивая всё тот же воинственный напиток галлов, он изложил основные вехи жизненного пути Валдомиро Морейры: принимал участие в конституционалистской революции[9], поддерживал Армандо Салеса, уволен в отставку лидерами Нового госу­дарства. Напечатал пять книг: три тома исторических рассказов, лингвистическое исследование и брошюру (раскуплена полностью) о боевых действиях в штате Минас-Жерайс в 1932 году. Честен. Порядочен. Несколь­ко самонадеян и упрям. Не боится ничего.

– Вот это его качество нам сейчас пригодится.

– Ты думаешь, он полезет в драку? – спросил Эвандро.

– Я в этом уверен… – Местре Афранио окинул за­говорщиков весёлым и лукавым взглядом. – Бьюсь об заклад, вам не угадать, чего именно добивается сейчас наш генерал. – Секундная пауза, глоток коньяку. – Он желает выдвинуть свою кандидатуру в Академию Рио-де-Жа­нейро!

– Быть не может! Ты шутишь!

– Я говорю чистейшую правду. Представь, что с ним будет, когда мы предложим ему место в Бразильской Академии. Он с ума сойдет! Кроме того, Сампайо Перейра ему не опасен: генералу и так нагадили, где только могли, и терять ему нечего. Он – наш! Родриго попал в яблочко.

– А книги? – Эвандро, задавая этот вопрос, даже понизил голос. – Книги-то у него каковы?

Родриго, не щадя себя для общего дела, прочитал последнее творение генерала.

– Очень самодовольно и категорично, но читать можно. Пишет без ошибок, чего вам еще? Грамматика – его божество. Гладко.

– Вот как? Вылизанный стиль?

– Вылизанный. Конечно, самое место генералу – в Академии Рио-де-Жанейро, но, кроме него, у нас никого нет.

– Нет, – подтвердил местре Афранио. – Остаток дня буду читать его книги: четыре я достал, а Карлос Рибейро припас для меня эту брошюрку. От Карлоса-то я и получил эти сведения про генерала.

Он говорил о знаменитом столичном книготорговце, старом букинисте Рибейро. В его лавку на улице Сан-Жозе приходили и греки, и троянцы: академики и модернисты, маститые и начинающие, писатели всех школ, направлений, убеждений и уровней. Лучше Карлоса никто не знал литературную жизнь.

– Признаться, – местре Афранио улыбнулся широко и доброжелательно, – я купил по два экземпляра каждой книги, чтобы и ты, куманек, мог почитать. Мы должны в совершенстве знать творчество нашего кандидата: ведь придется расхваливать.

Старый Эвандро мигом нашелся:

– Расхвалить-то я расхвалю. На войне не до тонкостей: можно иногда и покривить душой. А вот читать… Пожалуй, ты слишком многого от меня хочешь. Категорично, гладко… Эти штуки мы знаем. Чем меньше такого читаешь, тем лучше хвалится.

ИЗЯЩНАЯ СЛОВЕСНОСТЬ, БАЛЬЗАМ НА РАНЫ

После того как рассеялся министерский мираж и была получена отставка с правом ношения формы, генерал Валдомиро Морейра решил полностью отдаться литературе, которая должна была увенчать его скромной, но льстящей самолюбию славой. Впрочем, генерал допустил рецидив и поплатился за это.

Еженедельная газетная колонка, посвященная борьбе против порчи языка, вызвала потоки писем от пламенных ревнителей чистоты португальской речи, озабочен­ных и возмущённых вопиющим попранием элементарных норм грамматики в современной литературе, «написанной, очевидно, на кабинда, кимбунду или наго»[10]. Гене­рал с увлечением редактировал третий том «Истории из бразильской истории», когда в Европе грянула война. Тут-то и случился рецидив воинственных настроений.