Вирус турбулентности. Сборник рассказов

Вирус турбулентности

– Пожалуйста, отдохни.

Блондинка в белом пальто, сидевшая в ряду у эвакуационного выхода, обернулась.

Одутловатый гражданин с синюшным лицом из ряда кресел по левому борту с трудом привстал и, сопя, начал проталкиваться между поджатыми ногами своей спутницы и спинкой впередистоящих кресел.

"Зачем к иллюминатору забираться, если выйти не можешь? Все равно не смотришь, – она в очередной раз похвалила себя, что села у прохода.  – И ведь лезет же, так уверенно. Не смущается". По провисшей складчатой шее толстяка пошли красные пятна. Маленькие утопленные глазки, пытавшиеся разглядеть собственные ботинки, еще больше утонули в щеках. Он тяжело дышал открытым ртом.

"Что вообще можно прочитать на таком лице?" – блондинка недоуменно окинула взглядом женщину пыхтевшего самовара.

– Отдохни, милая, – вдруг нежно, глубоким бархатным голосом изрек тот и наклонился к спутнице. – Отдохни, я буду рядом.

Он с галантной уверенностью поднял податливый подбородок подруги и поцеловал её в губы.

Блондинка быстро отвела глаза, отвернулась и, испытывая странное замешательство, постаралась вернуть лицу нейтральное доброжелательное выражение: приподняла уголки губ, прищурила глаза и запустила под них душевности. Предметы расслабленно расползлись.

Толстяк продрался, наконец, в проход, протиснулся вперед и, к ее удивлению, плюхнулся в кресло перед ней.  Пол под ногами дрогнул. Она напряглась. По коленям бодливо  толкнулось, и корпус содрогнулся еще раз. Затем раздался хрюкающий короткий звук, лысоватая круглая макушка над спинкой покрутилась из стороны в сторону.

"Ворочается, – поняла она. – Надо ж, как пол ходит. И сколько пассажиров с таким весом? А если двигатель не потянет?" Самолет начал проседать. Она обреченно ощутила, как между сиденьем и копчиком образовалась зыбкая пустота. Задержала дыхание, сглотнула, выпрямилась и сильнее вжалась пятками в пол. Стало легче.

"Они же перетягивают на себя, таким-то весом" – самолет неожиданно накренился. Она натренированно собралась и выложила железный аргумент, что толстяк теперь посередине, – самолет быстро и послушно выровнялся. Проконтролировав угол наклона, она открыла глаза.

"Это хорошо, что он пересел.  Теперь все будет нормально,  – равномерное гудение придавало сил. – Нормально. Если он один. А если их много? Кто это учитывает? Если они все соберутся на одной стороне, мы же перевесим". Она тревожно огляделась.

В ряду напротив щуплый парень в очках читал книжку. Позади него, в среднем кресле, в накинутой на плечи темной куртке, подперев кулаком щеку, сидела женщина толстяка. Отрешенно смотрела в пространство, туманно улыбалась, казалось, все еще смакуя затяжной поцелуй.

Блондинка разом ощутила все складки своего перекошенного страхом лица. Она поджала подбородок и невольно пробежалась глазами по женщине: безвозрастная, волосы короткие, без краски, кудряшки, довольно угловатая. Ну грудь. Она снова одернула себя и заставила отвернуться.

Пол тоскливо подвывал.  Блондинка сложила губки бантиком и обратилась направо к своему спутнику. Он вглядывался через пустое кресло в тьму за стеклом.

– Скажи, пожалуйста…

Он, казалось, не слышал.

– Скажи, пожалуйста,  – повторила она громче.

– Да, – он повернулся и, вопросительно приподняв бровь, посмотрел на нее.

– Я понимаю, что… – она помолчала. – Я понимаю, но… М-м… Как определяют общий вес багажа и пассажиров?

Он внимательно и долго изучал ее.

Не беспокойся. Это безопасно. Наш самолет пуст.

 Она обвела глазами салон. В сумраке над спинками  возвышались редкие тени.

– Почему так мало людей? Ночью летать опаснее?

Он промолчал.

Она помолчала тоже. Постаралась успокоиться и переключить мысли. И вдруг, не сдержавшись, неожиданно для самой себя спросила:

– Может быть, мы можем поменять билеты назад?

Он снова наклонил голову и устало и отстраненно взглянул на нее.

– Я просто спросила. Я просто прошу тебя подумать еще раз о сроках.

– Сроки – это, кажется, единственное, о чем я думаю, – холодно ответил он и снова отвернулся.

Она осеклась, опустила глаза, отодвинулась вглубь сидения и принялась натягивать туже ремень безопасности.

– Да, это, кажется, единственное, о чем ты думаешь,  – сказалось все так же как-то само собой.

– Ты не понимаешь? – сдавленно зашипелось сбоку. – Ты не понимаешь, я потеряю   сотни евро, тысячи!

– Я понимаю,  – она повернулась и спокойно и прямо встретила его взгляд, – Я. Понимаю, – она с усилием разделила слова. – Но можно постараться перенести сроки.

Параллельные морщинки, пересекавшие его лоб, собрались гармошкой:

– Да?? Их нельзя перенести, – наконец выдохнул он.

– Ну тогда можно попытаться вернуть часть заказов. Если они не могут соблюсти сроки, они должны вернуть деньги, – она не думала сдаваться.

– Ты совсем не понимаешь. Они не могут вернуть деньги, они могут только перенести сроки.

Короткая логика, за которую она пыталась удержаться, выскальзывала из рук.

– Прости, я запуталась. Ты только что сказал, что сроки перенести нельзя.

– У них свои правила.

– Так можно перенести сроки или нельзя?

– О Боже, ты ничего не понимаешь.

Кресло впереди захлебывающееся всхрапнуло.

– Тише,  – она сделала большие глаза, выразительно кивнула в сторону самовара. Во взгляде мелькнули  озорные  огоньки.

Он нетерпеливо дернул головой, откинулся на спинку и снова отвернулся к тянущимся по темному небу тучам.

Побродив глазами по торчащей скуле, она взяла его за руку и погладила по сухой, собирающейся под пальцами в складочки коже.

– Это от мыла. У меня крем есть, – она помолчала. –  Прости. Может я, действительно, не все понимаю.

– Ты ничего не понимаешь, – он по-прежнему перебирал что-то за окном.

За ним, вплывая в растянутую синь, тяжело скользили придонные плоские рыбы.

Она гладила его руку, переворачивая ладонью вверх и вниз, он не отнимал. Потом поднесла ко рту и поцеловала.

Он повернул голову:

– Вот что ты делаешь? Самолет не обрабатывали.

– Я люблю тебя.

– Зачем назло делать? Совсем ничего не понимаешь.

Он вытащил из маленькой мужской сумки пачку салфеток и гель, быстро смочил и обработал руки. Потом капнул по капле на ее подставленные ладони.

Блондинка дождалась, пока он закончит, потерла запястья  друг о друга перед его носом и вытянула губы трубочкой в его сторону.

Он сердито глянул, вытер салфеткой ее и свои поручни и сосредоточенно принялся складывать назад в сумку пузырьки и пластиковые упаковки.

Она вздохнула, положила голову ему на плечо. Тонкая костюмная шесть прыгала под ухом. Она приподнялась.

– Прости,  – он повозился еще, устраиваясь поудобнее и, отвернувшись, закрыл глаза.

Она тихонько смотрела на него. На острые уши и пульсирующую жилку на шее. Он обернулся:

– Спи. Завтра длинный день.

Самолет гудел, гулко отдаваясь в животе. Красные всполохи резали плотные облака на стаи всполошенных гупешек. Дыхание рвалось. Синие рыбы метались и скрещивались.

Она покосилась на женщину толстяка. Та, накрывшись курткой и вытянувшись через три кресла, спала, положив под голову согнутую в локте руку. По лицу ходило тихое тепло.

Спит или вид делает? На такой высоте невозможно расслабиться. Так тянет. Километры  разреженной воды и пыли.

Закладывающий уши гул вдруг резко взмыл, усилился и стал рваться и клокотать.  Напряжение подскочило и застряло, заблокировалось в высшей точке, перекрыв и отрезав. Тотальный слепой страх залил и завалил пустоты. Она задохнулась.

Стало тихо.

Безлюдный мозг одиноко пульсировал. Отдельно от ужаса. Большого и одинокого.

Она вдруг поняла, что не может бояться за все сразу. Не может вместить сразу ВСЕ страхи. Она должна выбрать. И этот, полонящий, животный, выбивающий клинья из-под опор, показался спасением. Она выбирает его. Пусть сейчас будет он. Неразумный и более ясный, чем финансовый крах или быстрая смерть от эпидемии.

Теперь, вися над бездной, она испытывала даже какое-то болезненное облегчение. Толстый гражданин побулькивал. Она снова подтянула руку спутника себе на колени и стала потихоньку гладить. Он спал. Она тоже закрыла глаза. Пробившее пределы напряжение неконтролируемо бродило по крови.

Самолет тряхнуло. Раз, потом сильнее, еще сильней и залихорадило неровной мелкой дрожью. Кругом запрыгало и затряслось. По обшивке стучали мелкие камни.

 "Метеориты. Или град. Только бы не птицы,  – она считала и множила удары. – Как в машине. Как будто едешь в машине". Она попыталась мысленно пересадить себя в их внедорожник и вспомнить ощущение на скорости. Похоже. Когда он ведет, а она до последнего терпит перед тем как сказать: "Пожалуйста, помедленнее". Еще немного потерпеть, еще немного. Она прижимала и укладывала слоями всплескивавшуюся тревогу.

Он сжал ее руку.

Он открыла глаза и повернулась. Он смотрел на нее:

– Все в порядке. Турбулентность.

– Хорошо, – она помолчала. И, видя, что он не спит, привстала с намерением закончить разговор.

– Прости, может, я не все понимаю, но мне кажется, что основное я запомнила. Тебе нужно принять решение, на какой срок перенести поставки?

– Да.

– А на какой ТЫ думаешь?

Он взвился, словно она пнула в больное место.

– А  я не знаю! – сделал круглые глаза и неестественно растянул губы. – Я не знаю, что будет дальше.

Он вытащил руку. Силы оставили ее. Она не могла больше вращать этот мертвый спутник.

– Послушай, я понимаю, но нужно же что-то решить. Я понимаю, что ты не знаешь. И никто не знает. Никто не может прогнозировать ситуацию. Но они требуют решения сейчас, и какое-то решение тебе нужно принять. Это так?

– Да.

– Ну перенеси на лето, например, на осень. На зиму. Как ты считаешь наиболее целесообразным.

– Я не знаю! Ты не понимаешь. Я не знаю, как будет меняться ситуация.

– Я понимаю. Но решение же нужно принять. Тебе нужно что-то выбрать.

– Я не могу сейчас выбирать. Я должен максимально потянуть время.

– Сколько его у тебя?

– Я не знаю.

– Сколько они тебе дали?

– Ты слышишь меня или нет? Я не знаю.

– Ну что они написали?

– Ждем вашего решения. Благодарим за оперативность.

– Как ты думаешь, что это означает? Когда ты должен ответить?

– Я не знаю.

Тонкое раздражение потихоньку вгрызалось в вены. Тон стал покровительственным и напряженным:

– Ну как ты не знаешь? Ты же как-то понимаешь для себя, что значит это "ближайшее время"? Это через день, через неделю, через месяц? Сколько времени у тебя?

– Я не знаю. Ты не слышишь меня, – он скрестил руки на груди, поднял подбородок и снова закрыл глаза.

Она поерзала, пытаясь успокоиться. Почему он ведет себя как ребенок? Нервничает, дергается. Он же мужчина. Он должен быть спокоен. Он должен решать. Сам. Оберегать ее от негатива и лишней информации. Ей тоже невесело под его псих по дому крутиться. Еще и выглядеть как-то надо.

Пока он вчера ругался с компьютером, она отвлеклась и сожгла волосы плойкой. Передержала. Теперь концы неприятно кололись. И эта маска, которую он заставляет носить, забивает поры. Она потянула руку к носу потрогать свежий прыщ и остановила ее перед глазами. Хотя, может, он и прав. Иначе бы она чесала, как обычно, каждую минуту.

Он снова оглянулась на него. На щеке у уха пробивалась свежая щетина. Пододвинулась поближе, отстегнула ремень и подтянувшись, прошептала:

– У тебя щетина. Можно я потрогаю?

– Нет, – не открывая глаз, ответил он.

Она надулась. Вернулась на место, пристегнулась, засунула пустые руки под мышки и повернулась к спящей женщине.

Разница у той с храпящим увальнем была не меньше лет двадцати. Вот сколько ей? Не восемнадцать, конечно. Но молодая, сочная такая, естественная. Волосы свои. Одежда дорогая, хоть неброская. А ему? И все же он неповоротливый. И шумный. На входе взял бутылку виски. Эта даже бровью не повела. Она думала, он буянить будет, а он уснул. Поцеловал свою мокрыми губами, обнял и уснул. И никаких масок и дезрастворов.

Блондинка тоскливо и призывно поглядела на спутника. Он скосился и снова закрыл глаза.

Самолет опять затрясло. Она немного потерпела и, чувствуя, как сдают нервы, обернулась за помощью. Он не поворачивался.

Под ботинками что-то ухнуло и перекатилось. Она сжалась и зажмурилась сильней. И сразу вслед за этим кресло впереди отчаянно, с оттяжкой, всхлипнуло. Она потихоньку разлепила веки: упитанный гражданин пытался встать на ноги. Неужели обшивка такая тонкая, что под ним прогибается? Господи, из чего делают эти самолеты?! Отдуваясь, толстяк выбрался в проход и, покачиваясь и задевая боками оба ряда, двинулся прямо на красную лампочку турбулентности. Красный всполох вспыхивал то над его левым, то над правым ухом.

Сейчас он все выяснит. Выяснить и успокоит ее и всех. Своим грудным голосом и основательностью. Своими большими руками.

Самовар дошел до проводников и втиснулся в кабинку туалета. Она поежилась. Идя назад, он перебирал руками спинки. Она поджала плечо. Но, проходя, он все равно толкнул ее чем-то похожим на резиновую грелку, упругим  и булькнувшим. Она невольно передернулась.

Толстяк вернулся к своей женщине. Та поднялась и села. Он громко заговорил. Снова стало трясти. Слов не было слышно. Только громкие судорожные возгласы. Развернувшись вполоборота, он стучал ребром ладони по ближайшему подголовнику. Сидевший там парень, оторвался от сотрясавшейся опоры и, уткнувшись в книгу, продолжал читать. Толстяк кипятился и брызгал слюной. Девушка молчала и иногда кивала.

Блондинка поморщилась: "Хоть бы чем-то лицо прикрыл. Люди вокруг. Как можно думать только о себе?" Она возмущенно нахмурила лоб, еще раз украдкой покосилась на пару: "Такой неопрятный. Как она терпит? Я бы не смогла с таким жить".  Она повернулась к своему спутнику. Тот, все так же закрыв глаза, таращил голубую медицинскую маску в потолок.

Она с удовольствием и гордостью прошлась взглядом по безупречно белому вороту рубашки и запонкам, счастливо вздохнула и просунула руку между его коленями. Он, не открывая глаз, улыбнулся. Она тоже улыбнулась в ответ, и, уткнувшись лбом во вкусно пахнущее плечо, оглянулась на пару слева.

Толстяк неожиданно закончил брызгаться, притянул кудрявую голову своей бессловесной женщины и поцеловал в висок. Она весело взглянула и, крутанувшись, навалилась на него спиной. Тот прижал ее голову плотнее к своему двойному подбородку, второй рукой подхватил под грудь и уставился в просвет под шторкой.

Свет потух, под крылом зачертились голубые и рыжие вздрагивающие линии.  Блондинка придвинулась к окну.  Полосы плыли, разворачиваясь в дороги, границы кварталов и площадей. Ленты огней поднимались все выше – самолет снижался.

Красиво.

Она нежно посмотрела на своего спутника и боднула его бумажной щекой в нос:

– Нужно было послушать тебя и сесть у иллюминатора.

– – – – -

Посиделки

– Слышь, глянь, дверь закрылась?

– Я не вижу.

– Трудно посмотреть?

– Да не вижу же, сказал.

– Тише, мальчики, ещё ходят.

– Ушастая.

– Тише, говорю.

 Вдалеке громыхнула тяжелая дверь, эхо трескуче прокатилось по длинной анфиладе и, споткнувшись о дверной косяк,  в нише которого замер посеревший от напряжения бюст, схлопнулось в торцевой зале.

– Уши заложило.

– Сейчас на сигнализацию ставить будут. Тише, – он замер, шевелились только губы. – Считай. Раз. Два. Три. Ещё подождать.

Все молчали. Сигнализация мерно пропищала три раза, затем  раздался длинный гудок, перешедший в редкое тихое посвистывание. До залы доходили лишь отсветы размеренного мигания лампочки в конце открытой череды коридоров и залов.

Богиня отняла руку от лица и обернулась

– Смотрите, как красиво.

Сквозь плотную густую синь панорамного окна-арки, просачивались молодые звезды.

– Темнеть стало поздно. Я особенно прекрасна на этом фоне, – Богиня подняла руки к свету и, прищурившись, наклонила голову, пытаясь положить в ладонь самую острую связку лучей.

– Да ты вообще выгодно стоишь. Сплошной фотофон. В фас – туманы, звезды, город за окном, слева – обои шелковые, а  справа зайдешь – там я стою, – он широко улыбнулся. – Слезь пожалуйста, – добавил быстро, сняв улыбку, через плечо, сидевшей на его руках нимфе. – Слышь, брат, опусти пониже, – кивнул, выглянув из-за её спины, юноше-близнецу справа от себя. – Давай, опускай ниже.

Братья согнулись ниже и, синхронно припав на колено, одним замедленным взмахом опустили сцепленные руки ближе к полу. Как только ножка сидевшей на живой качели нимфы коснулась постамента, она, не подняв головы и не сделав ни одного усилия прикрыть обнаженную грудь, неслышно, бесплотно, бестелесно скользнула с подножия на пол и, мгновенно и бесшумно переместившись в угол, замерла в той же позе благого молчания и стыдливой грации, с какой сидела на руках сокурсников-амуров.

– Мальчики, руки разомните.

– Богиня, я готов.

– Брат, так недолжно нам себя вести.

– Послушай, не встревай. И брось свой гекзамЕтр. Меня тошнит от твоей правильности. Не знал бы тебя с рождения, стукнул. Я на два месяца старше. По замыслу. А её, – он кивнул в угол, – нам вообще подсадили в последний момент вместо лаврового венка. Мы венок лавровый должны были нести, да что-то не так с руками вышло, и теперь вот с тем же отсутствием напряжения в спине нимфу таскаем.

Он пристально посмотрел в угол, потом на брата.

– Тебе вообще из-за неё ничего не видно, что ты её защищаешь? Вцепилась тебе в волосы и держит, как репей. А ты терпишь. Триста лет в лицо тебе тычет, хоть бы повернулась раз.

– Ты не понимаешь, она боится.

– Может, уронить её для острастки разок?

– Жалко её. Все на грудь таращатся. А у неё лишней складки нет прикрыться, два жалкие лоскутка, и те – каменные.

Себя пожалей: спереди – так всё достоинство при тебе, а сзади зайдёшь – крылья стрекозиные с фестончиками. Что с таким делать? Несварение одно.

– Что плачешься. Как бог великолепен, – младший показал рукой на брата, а потом, медленно повернувшись, осмотрел в зеркале себя. –  Я восхищаюсь ей. Такая неземная. Воздушная. Глаз не подымет.

– Глаза не обязательно, попу бы периодически поднимала – у меня руки затекают, – старший  между делом добравшись до богининых ног, осторожно оглаживал аккуратные ноготочки в римской сандалии.

– Ладно, брат. Ты же амур, небожитель. Всё, что ниже пояса, – это аллегория, символ. Надо ж понимать.

Неугомонный внимательно посмотрел вниз:

– Да? Ты ему объясни, что он символ. Где этот скульптор, что наваял, а бы с ним поговорил.

– Это сложно. Умер он, творец.

– А я не жалуюсь. Я – прекрасна, – Богиня отняла из рук мятежного сына Адониса ступню и картинно повела головой, открывая снежную белизну ключиц и шеи. – Тебя сегодня обсмотрели с ног до головы, вот ты и злишься. Ты ж, поди, хотел, чтоб тебе в глаза заглянули.

– Примитивная человечья психология.

– Ну да обычная, мраморная. Ишь, понахватался.

– Недосягаемы, белы, чисты и  вечны. И вечно ждёшь, кто б душу заглянул, – продекламировал в потолок младший, углом венка выцарапывавший сердечки на ренессансных обоях.

– Да ладно тебе, – богиня коленкой ткнула сидящего у её ног старшего, –  больные точки всех мраморных. Угадала же? Особенно та, с распухшим носом.

– Каким носом?

– Да не притворяйся. Рыдала тут, в черных очках. Очки темные, а нос краснющий, и всё течет. Фу.

– Чего тебе "фу"?

– Держать себя в руках надо. Распущенные такие. Надушенные, разодетые и распущенные.

– Тебе-то откуда знать, как себя обуздывать. Тебе всё нипочем. Ты ж каменная.

– Ты тоже не теплокровный, однако прыти не занимать, – быстро посмотрев на амура, Богиня ткнула пальцем в терявшуюся в сумерках противоположную стену:

– На него посмотрела – рыдала, на этого, – махнула рукой под потолок галереи, – рыдала, по ней проплыла, – неопределенным жестом повернула кисть в сторону замеревшей нимфы, – глаза опустила. Меня с удовольствием разглядывала – бусы теребила, губу прикусила, а по тебе пробежалась – раскраснелась. Как пыль стирая по всем взглядом провела, а на тебе замерла – посмотрела.

– ТЫ откуда видела, – стих амур.

– Профессиональное. Генетика. Они ж испокон веков к нам плакаться ходят. Крики, лесть, слёзы – я в этом разбираюсь.

– Не рыдала она на меня, – глухо отозвалась шуршанием дальняя стена. Уставилась, как на птицу дохлую.

– Крыльями не маши – у меня аллергия на перо, пыли натрясёшь.

– Я не виноват, тут места мало, как в кладовке, не взмахнуть.

– И твой гений с размером промазал.

– И жарко мне в кудрях.

– Да. И ей душно стало, жарко. В грудь копьём. У тебя копьё там?  Кого вергнешь?

– Не знаю, сам не вижу. Ноги в чем-то вязнут. Чернота

– Во-от. Душно, темно и страшно. И аллергично, – Богиня чихнула.

– Будьте здоровы.

– Хотя ты ничего, вежливый. Сам не выбирал. Всё за тебя решили. Навели мрака. Темно и страшно.

– Даже не рассмотрела толком. Фотографировала с отвращением, – шелестела тьма.

– Это как?

– Близко не подошла. Жёлтого вот не боятся. Руки к нему тянут.

– Тянут потому, что висит высоко: не прогнешься – не запечатлеешь. Ближе бы увидели – не стали подходить. Холодный он, прагматичный. Желтый, ты спуститься не хочешь?

В соседнем зале на краю одной из картин верхнего ряда, болтая ногами, сидел сосредоточенно глядя на свои маячившие ступни, крепкий ангел с вдохновляюще благородным изгибом крыльев.

– Не спустится, думает. Ему завтра опять вверх по облакам идти. Силы бережет.

– Чем он лучше меня? У него вон тоже перья, – затхло пробубнил со стены сумрак.

– Он одет, и в нем сила. Ты на обнаженке всю энергию теряешь.

– Это да. Добавить мне в мышцы мощи, я б о сражениях думал. Духовных, разумеется.

– Хоть малОго позовите. Скучно, – капризно повела то ли плечами, то ли бедрами Богиня.

– Малой, ты фрау эту видел?

С золотистого кивота, поблескивавшего среди картин, легко соскользнул маленький ангел в красном хитоне. Остановился на краю ближайшего постамента. Кивнул. При каждом кивке точечки на его сиятельном венце звенели как бубенчики.

– Видел?

Он кивнул.

– Что она тебе говорила?

Ангел приложил маленькие руки к груди, опустил голову и покачал головой.

– Так я и знала, – Богиня откинулась и сердито посмотрела через окно в даль. Только мне жалуются. Я виновата что ли, что совершенна. И вечно прекрасной буду.

– Ты вдохновляюща, душа моя.

– Если бы они вдыхали, а то сплошные выдохи до икоты, особенно женщины. Люблю красивых мужчин – те только любуются. Я даже пальчик для них у подбородка держу.

– Ты всегда его держишь.

– Внимательней, амур. Для женщин – чтоб не потерять улыбку, для мужчин – чтобы сдержать её.

– Пальчиком?

– Ну конечно.

– Очаровательница.

– Брат, у нас нимфа.

– Что мне нимфа твоя. Слова доброго не скажет. Она вообще слышит что-нибудь, видит? Она вообще знает, что мы существуем?

– Тише.

– Ты, влюбленный, она об тебя ноги вытирает.

– Подойди сюда.

– Сам иди.

– Дайте мне, дай Я с ним поговорю, – с темной стены пахнуло нафталиновой тяжестью, – Застоялся я.

Нимфа ниже опустила голову.

Богиня вскинула подбородок:

– Желтый, ты не снизойдешь? Опять силой меряться будут. Опять подерутся. Прошлый раз моему икроножную скололи. Понимаю, что шрамы украшают, но я как-то за совершенство. Мне ближайшие два года не светит с кем-нибудь другим рядом стоять. Разними их.

– Не подходи, зашибу, – разошелся сын Адониса, – не его это дело. Он у нас по небесной канцелярии. Белый воротничок. Не трогай меня. Не подходи. Маленький, ты хоть не лезь, отойди, задену невзначай. Кому сказал. Уйди. Чего вертишься. Уйди, сказал.

Чего ты в душу лезешь. Ну чего ты смотришь. Всё смотришь. Всё говоришь и говоришь – и никак не скажешь. Да не мельтеши. Иду я, иду. Одна она у меня, понимаешь. Я бы ЕЙ руки свои подставил. Понимаешь? Ей.

Они медленно удалялись по галерее: сильный жилистый амур с торчащими из спины стрекозиными лопастями и безмолвно скользящий на уровне его плеча опоясанный перекрестьями острых крыл отважный маленький ангел с огненным хохолком над светлым лбом.