Дар или Проклятие. Леонид

История вторая

Амалия Ригер

Леонид Доронов

Маме и бабушке

Вы не дали меня чёрной воде.

«Если смысла нет — его нужно создать».

Перед первой историей

Есть люди, которым дано больше, чем они просили. Это не награда.

Их узнают рано. Не по лицу — по тому, что вокруг них случается то, чего не должно.

Таких принято называть одарёнными. Слово доброе, тёплое, с ним не страшно. Оно врёт.

Дар и проклятие — не два состояния. Это одно, показанное с разных сторон. То, что бережёт тебя всю жизнь, однажды выставит счёт.

Человек, чью историю ты сейчас прочтёшь, должен был умереть много раз. В прошлой жизни. В детстве. И снова. И каждый раз рядом с ним умирали все — а он оставался. Один.

Я не буду объяснять тебе, почему он жив. Я не знаю. И он не знает — хотя платил за это телом: зрением, памятью, любовью.

Он не стал спрашивать почему. Он выбрал зачем. Это не смирение и не победа — так делает тот, кого не отпускают.

Я только назову вопрос, на который у этой книги нет ответа. Дар или проклятие. Отвечать будешь сам. Он уже ответил — тем, что остался.

Амалия Ригер

Меченый род

Я родился в семье обыкновенной, но не простой.

Сильный целительский дар был и есть у моей бабушки — он достался ей от её матери. У моей мамы такая энергетика, что ей всю жизнь приходится сторожить собственные пожелания: особенно те, что послабее да позлее, брошенные в чью-то сторону, — сбываются неминуемо. Про то, как с ней не дружит любая техника, я и не говорю.

У брата с самого детства была способность видеть ауры людей. Он рассказывал об этом открыто, ещё толком не умея говорить.

А мне досталась сильная интуиция и вещие сны. Поутру я их забываю — и вспоминаю ровно в тот миг, когда они сбываются, один в один, как являлись мне.

Дар в нашем роду не выбирают. В нём рождаются.

Взгляд, видевший смерть

Мне было около года. Мама держала меня на руках и встречала бабушку, приехавшую в гости. Я, как всякий младенец, смеялся и радостно гулил — пока бабушка не потянулась взять меня к себе, приговаривая обычное: «а кто это у нас тут такой хорошенький?»

И вдруг она убрала руки. «Нет, — сказала она. — Держи его сама».

Как она рассказывала потом, при её сюсюканье я посмотрел на неё — и в тот же миг переменился. Вместо блестящих радостных детских глаз на неё глянул холодный взгляд взрослого человека, прожигающий насквозь. От этого взгляда ей стало не по себе. «Это был взгляд человека, — сказала бабушка, — который видел смерть. И видел её не раз».

Уже в два-три года мои каждодневные игры озадачивали и родителей, и деда с бабушкой. Игра всегда была одна и та же. Я лежал за укрытием, изредка отстреливаясь от подступающего врага, и кричал, что я ранен, что я умираю, — держась рукой за правый низ живота.

Это не могло прийти из телевизора и тем более из игр: по телевизору я такого не смотрел, а компьютера у нас, в конце девяностых, не было и в помине. Много позже, уже взрослым, я понял, что днём в играх повторял то, что видел ночью во сне. Этот сон снился мне лет до семи. Потом перестал.

⁂

Прошло больше двадцати лет, и многое размылось. Но кое-что память не тронула.

Судя по низким квадратным домам песочного цвета, это Ближний Восток. Мы в засаде. От врага меня отделяют считаные десятки метров. Все в отряде мертвы — я один. Я ранен в правую нижнюю часть живота, кровь не остановить, ноги не держат, бежать я не могу.