Волки

Оглавление

Эпилог

Глава 1. День рождения

Глава 2. Новые друзья

Глава 3. Джек

Глава 4. Зима

Глава 5. В село пришли волки

Глава 6. Новый год

Глава 7. Поездка в соседнее село

Глава 8. Арест

Глава 9. На летовке

Глава 10. Исповедь

Глава 11. Волки

Эпилог

Над стылым горизонтом крадучись появился бледный серп луны, похожий на улыбку ночного неба. Его скупого тусклого света хватало лишь на то, чтобы различить чёрную извилистую дорогу — глубокой раной врезанную в белое ледяное безмолвие. По краям, точно часовые в лохматых шинелях, застыли деревья, тяжёлые от прилипшего снега.

По дороге тяжёлой, неспешной рысью бежала крупная лошадь, впряжённая в квадратные неуклюжие сани. Полозья со скрежетом резали снег. Клубы пара из её ноздрей тут же замерзали в воздухе, оседая инеем на могучей груди и спине. В санях, укутавшись с головой в огромный тулуп, дремал грузный мужчина. Не глядя на дорогу, он изредка покрикивал:

— Но, Сивка! Пошла! — и дёргал вожжи, отчего лошадь на мгновение прибавляла шагу, чтобы вскоре снова впасть в прежнюю сонную рысь.

А на задках полозьев, широко расставив ноги, стоял мальчик лет десяти. Для него в санях лежал ещё один тулуп, но он предпочитал согреваться движением. Замёрзнув, спрыгивал и бежал за санями, чувствуя, как каждая мышца живёт в унисон с могучим бегом лошади. Для него эта поездка была путешествием. Закрыв глаза, он видел себя капитаном, а скрип полозьев и стук копыт — шумом волн и ветра в снастях корабля.

Он смотрел на небо, усеянное далёкими звёздами, похожими на осколки застывшего света, находил Большую Медведицу, а рядом — Полярную звезду, ту самую путеводную нить, что вела древних мореплавателей сквозь тьму и бездну.

Неожиданно сани высоко подпрыгнули, и у Мурата одна нога соскочила с опоры. Он едва удержал равновесие. И тут же под днищем, выгибая доски, покатилось что-то непонятное, издавая звуки, похожие на вой и визг. Наконец из-под саней выкатился большой чёрный ком, оказавшийся собакой. Она вскочила на ноги, отчаянно скуля, встряхнулась и стремглав унеслась вперёд, в темноту. То же случилось и со второй собакой. На памяти Мурата такое происходило впервые — собаки, как передовой отряд, всегда бежали впереди лошади.

Мурат бросился в сани. И вовремя: Сивка дико всхрапнула и рванула вперёд с неистовой силой. Ветер хлестнул в лицо, сбивая дыхание, и Мурат рухнул на дно. Над ним возникло перекошенное лицо дяди Лёвы:

— Держись! Сивка, родная, выноси!

Лошадь, увидев вдали огоньки села, забыла про дорогу и понесла напрямик, через сугробы и кочки. Сани бросало и крутило, как щепку в водовороте, они трещали, грозя разлететься вдребезги.

Но вот под полозьями захрустел утоптанный снег сельской улицы. Мимо замелькали светлые квадраты окон. Сивка, завернув за угол, ворвалась на задний двор и остановилась у стога сена.

Из-под него выскочили две виновато виляющие тени — те самые собаки. Они тыкались мордами в руки хозяина бока лошади, точно извиняясь.

— Предатели, — беззлобно проворчал дядя Лёва, стягивая с лошади упряжь. — Хозяина бросили, чтобы свои никчёмные шкуры сберечь.

Сивка спокойно жевала сено, будто ничего не случилось. Хозяин принялся обтирать взмыленную, парящую на морозе лошадь пучками сухого сена.

— Что это было? — выдохнул Мурат; голос его всё ещё дрожал.

Дядя Лёва кивнул в сторону тёмного поля, откуда они только что примчались:

— Волки. Зима, голодно. Вот и шастают у жилья. Собачье чутьё — одно из лучших. Они издалека волчий дух учуяли, оттого и под брюхо лошади забились, под сани. А уж потом и Сивка их почуяла — и помчалась что есть духу.

— А если бы я свалился? Съели бы?

— Ты о таком, дружище, даже думать не смей. Разве я могу дать тебе пропасть? Я бы следом за тобой прыгнул. Лошадь, когда страх на неё найдёт, не остановишь. А вообще волк на человека редко бросается. Врождённый страх перед двуногим в них сидит. Но голод-то, дружище, — он зверя меняет. Уж если совсем припрёт... как говорится, голод — не тётка. Кто его знает, насколько те серые оголодали.

Они ввалились в избу, окутанные морозным паром, как два белых призрака, — и тут же погрузились в густое, тёплое марево, насыщенное запахами свежего хлеба и томлёных щей. У плиты суетилась большая тётя Тамара.

— Мойте руки скорее и за стол: холодно ужас как на улице!

Разлила по мискам густой, парящий борщ. Дядя Лёва, синея от нетерпения, дул на ложку, сделал первый глоток и, крякнув от удовольствия, блеснул глазами:

— Мать... Для сугрева бы капельку... ну, знаешь.

— И перед ребёнком не стыдно! — ахнула она, но уже снимала с шеи ключ на верёвочке, открывала кованый сундук в углу и доставала оттуда заветную бутылку.

Дядя Лёва оживился, ухватил пробку зубами, дёрнул — она с хлопком поддалась. Он налил, выпил залпом и только потом принялся за еду. По его щекам поползли красные пятна.

— Дядя Лёва, — спросил Мурат, пока тётя Тамара накладывала ему добавку, — а почему волки людей боятся? У нас в школе говорят: люди природу охраняют, заповедники делают, в Красную книгу животных заносят...

Дядя Лёва поперхнулся, откашлялся.

— Охраняют? Говоришь? Да после того, как сами под корень всё вывели! Нет на свете зверя страшнее человека, запомни. Зверь берёт ровно столько, чтобы жить. А человеку — всё мало. Он и для забавы бьёт, и для наживы. И себе подобных-то сколько угробил — в войнах этих, где ни стариков, ни детей не щадят. А волк... Волк — он как рыцарь лесной. Самку с детьми никогда не тронет. И псу, родственнику своему, эту честь передал. Вот и вся наука.

— А какая польза от волков? — не унимался Мурат.

Дядя Лёва отложил ложку, взгляд его стал далёким.

— Всё, что создано, — не просто так. У всего своя задача. Волки — санитары. Выбирают слабых, больных, старых, чтоб стадо дикое здоровее было. Человек их истребляет, потому что у нас с ними война за добычу. Волку не растолкуешь, что овца — наша. Для него это просто еда. А домашний скот для хищника — раздолье: беззащитный. И убивают они его часто зря — не для еды, а так, будто злость вымещают. С дикими стадами так не бывает. Почему — не знаю. Ни один умный человек мне не объяснил.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как потрескивают дрова в печи.

— А позапрошлый год... В Романовке на моих глазах волчья стая ворвалась в отару. Пять минут — и почти полсотни овец лежат, истекают. Кровь пустили — и всё. Одну только уволокли. А я... я стоял и смотрел. Без ружья. Ничего не мог сделать.

Он опрокинул рюмку, смахнул капли с губ рукавом.

— Закуси хоть! — упрекнула тётя Тамара.

Он послушно потянулся за хлебом, понюхал душистую корку и осторожно положил обратно.

— Волчьих историй у меня... их много. Одну не забуду никогда. Родителей моих, как людей непростого рода-племени, сослали во время войны в Казахстан. Я тогда совсем малой был, смутно помню. Поселили нас в глухомани. Школы в посёлке не было — ходили за десять вёрст в соседнее село. Сбивались всей гурьбой, от мала до велика, и шли пешком. Дорога петляла вдоль речонки узкой, метра четыре шириной. Когда лёд крепчал, мы брали коньки — не чета вашим, на ремешках, прямо к валенкам крепились — и катили по гладкому льду почти весь путь.

Как-то раз, в ясный день, на полпути заигрались в хоккей у разлива. Клюшки из ивы наломали, заигрались, и день — зимний да короткий — почти кончился. Тронулись домой — и тут же почувствовали на себе чужие взгляды. Семеро волков встали поперёк дороги. Мы скинули коньки и начали яростно бить железом о железо. Громкий, звенящий лязг разорвал тишину — и звери отступили. Шли так долго, но солнце садилось, а голодные глаза всё ближе подступали. И вот уже не отступают, хоть колоти коньками что есть силы. Запомнил я их вожака... Навеки. Огромный. Худой. Живот к позвоночнику прилип. Грудь широкая, мощная — намного мощнее, чем у любой собаки, хоть рёбра торчат. Из-под шерсти — бугры мышц. Клыки белые, слюна капает на снег, а во взгляде... пустота. И знаешь, что ты для него — всего лишь тёплая туша.

Мы сжались в кольцо, малышей в середину, плакали уже все. Казалось — конец. И вдруг волки встрепенулись. Потом — рёв верблюжий. Глядим: едет дед Кастай верхом. Выстрелил — и стаю как ветром сдуло.

Потом он усадил всех малышей на верблюда и повёл его под уздцы, а сам всю дорогу приговаривал, качая головой:

— Эх, жаль патрон впустую... А как не стрелять — дело серьёзное. Порох нынче дороже золота, дробь на вес серебра. Эх, грех такой упустить... Волчья-то шкура сейчас в самый раз — и на шапку пойдёт, и на шубу — загляденье.

Дядя Лёва едва закончил, как оживлённая тётя Тамара, вся подавшись вперёд, выпалила:

— Когда ваших отсюда выселили, Лев Карлыч, я жила в этих краях, в русском селе. И помню, как казахов сюда переселяли — целым колхозом, со скотиной. Верблюды, кони, коровы, овцы — всё вплавь через Волгу переплавляли. Верблюды для нас тогда как сказочные чудища, — она смешно вытаращила глаза и продолжила: — Таких мы отродясь не видали... Тогда мы и о вашем народе не слыхивали. — Она глянула на Мурата. — Всё нам в них диковинкой было.

Она замерла с мечтательной улыбкой, будто и вправду глядела куда-то далеко-далеко, в свои молодые годы.

— Тогда волков в наших краях много завелось. Так вот, казахи-джигиты много их тогда побили без ружей! — воскликнула она с восхищением. — На конях загоняли и забивали насмерть кнутами.

— О-о, непростые то кнуты! — зацокал языком её муж. — Это камша — кнут, плетёный из кожи, а точнее — дойыр камша, боевая плеть. У неё на конце кусочек свинца заплетён. Такой камшой твои предки, — он поглядел на Мурата, — убивали своих врагов и на охоту ходили.

— Эх, и умный же зверь — волк! — заговорил снова дядя Лёва. — Слушай, как-то случай был у нас в районе. В одном глухом селе зимой прямо с цепи собаки пропадать стали. Кобели в основном. По следам люди поняли: волки шалят. Ну, чай, охотники найдутся. Один мужик ночью слышит — пёс его цепью брякает, скулит. Вышел на веранду, глядь в окно — а за углом волчица стоит, точно распутная девица... Мужика с деньгами завлекает, ласково смотрит, хвостом виляет... Все дела! Только расплачиваться Тузику — не кошельком, а жизнью своей. Мужик в доме ружьё зарядил — благо у него двустволка — и вышел во двор. Волчица — на улицу. А там, за забором, стая поджидает, когда Тузик ошейник снимет или цепь порвёт. Ну, он и застрелил волчицу и ещё волка. После чего они больше там не появлялись.

Рассказ закончился. Дядя Лёва допил остатки водки, поставил пустую стопку и надолго замер, ссутулившись.

— «Человек человеку — волк», — прошипел он вдруг, не поднимая головы. — Врёшь. Не волк. Собака. Пёс на пса.

— Батюшки! — вскрикнула тётя Тамара, входя с мороза. — Что ты ребёнку голову морочишь? Несчастная у тебя доля выпала, так зачем других смущать? Родители его и так косо смотрят, что к нам ходит. А ну-ка иди, родной, домой. Тебя там ждут.

Она подхватила мужа под руку, и он, покорный, поплёлся за ней в спальню.

Мурат поблагодарил за ужин и вышел. Мороз ударил в лицо, а из-за околицы, словно откликаясь на мысли мальчика, донёсся долгий, леденящий душу вой. Ему вторили другие голоса. Но тут залаяли все сельские псы, и волчий хор потонул в этом хаосе.

Всю ночь Мурат ворочался. Сквозь сон ему всё мерещились жёлтые глаза и тот самый вой.

Глава 1. День рождения

В темноте громко загремел будильник. Мурат, не открывая глаз, потянулся к тумбочке, нащупал тяжёлый круглый корпус и выключил треск. На светящемся зелёным циферблате — ровно четыре.

Вставать.

Чтобы не разбудить своих, он, не зажигая света, вышел в сени и лишь там щёлкнул выключателем. На улице его встретила прохладная свежесть и перекличка петухов: где-то вдали и сразу рядом, в курятнике, — их Петя.

Небо на востоке уже серело, и на его фоне чётко чернели силуэты коров, похожие на разбросанные валуны. Лишь шумное дыхание да движение челюстей, пережёвывающих жвачку, выдавало в них живых существ. Осторожно ступая между коровьими лепёшками, Мурат подошёл к одной из них. Ладонь легла на тёплый бок — лёгкое настойчивое похлопывание. Корова вздохнула и, не сразу, но подчинилась, тяжело поднимаясь на ноги. Он подмыл вымя, сел на стульчик. И вот в серой застывшей тишине первая струя, тугая и звонкая, ударила по дну жестяного ведра — высокий чистый звук, разрывающий утро. А затем её сменило глухое шипение — ведро начало наполняться белой пахучей пеной.

Когда он закончил доить пятую корову, совсем рассвело. Село просыпалось: послышались дробный топот копыт, отрывистые окрики женщин, далёкие щелчки кнута. Распахнув калитку, он выпустил своё небольшое стадо. И тут же со всех сторон к нему потянулись другие такие же группы коров — тонкие ручейки слились в единый живой мычащий поток.

После дойки — птица: шумные гуси, вечно голодные утки и суетливые куры. А в восемь — уже надо быть на стрижке овец. Из кухни послышался шум. Он заглянул туда. Мать раскатывала тесто. Увидев его, улыбнулась, припудрила ему нос мукой с ладони и поцеловала в лоб.

— С днём рождения, сынок. Работу на сегодня брось. Гостей к обеду ждём, будем тебя чествовать.

Мурату исполнилось семнадцать лет, и родители ещё год назад пообещали подарить ему сегодня мотоцикл «Яву». В предвкушении подарка, в приподнятом настроении, он походил по двору в поисках заветного мотоцикла — заглянул в гараж, затем в сарай, но ничего не нашёл. «Ну, значит, хорошо спрятали, чтобы сделать сюрприз», — подумал он. — «Ладно, наверное, подарят при гостях».

Ближе к обеду послышался звук мотора, скрипнули тормоза, захлопали двери — приехали первые гости. Вскоре у двора образовалась целая автостоянка: машины, даже одна грузовая, мотоциклы с колясками. Гости — в основном родня, живущая поблизости, — шумно поздравляли его, кто-то даже пытался схватить за уши.

Наконец сели за стол. Первое слово дали бабушке. Она, сбиваясь с казахского на русский, поздравила внука, а затем трясущимися руками развязала узел на старом платке, достала смятые купюры и этим же платком вытерла навернувшиеся слёзы.

— Вот... все деньги, которые копила. Чтобы тебе купили... комутер. Или как там... капутер. Ну, такую вещь, что мои соседи своей дочке купили.

— Компьютер, — тихо поправил её кто-то из-за стола.

— Вот... — протянула она деньги отцу Мурата. — Если не хватит — добавьте. Я с пенсии ещё отложу. Главное, чтобы учился. Я с учительницей твоей говорила... Она говорит, золотая медаль тебе светит. Мне вот грамоты не дано было, в школу не довелось... Ты учись, родной. Пусть подарок мой поможет. Профессию хорошую выбери, отучись и будь большим начальником, как отец. Выше его!

И она подняла исхудавшую руку к потолку, показывая всю высоту своих надежд.

Слово перешло к одноклассникам. Они пришли всем своим весёлым составом: Айман, Наташа, Андрей и Саня.

— Мурат, с днём рождения! — хором поздравили они. — Пусть всё будет отлично! И чтобы все твои мечты исполнились. Оставайся всегда таким — справедливым и честным. Такого старосту класса днём с огнём не сыщешь. А ещё нам тебя как друга не хватает — ты в последнее время вечно в своих заботах пропадаешь.

И тут в разговор мягко, но властно вплёлся бабушкин голос. Она лукаво прищурилась, кивнула в сторону Айман и сказала с одобрительной улыбкой:

— А это, поговаривают, наша будущая сноха? В глаза не видывала, а уши о красоте да уме разговоры слышали.

Айман вся вспыхнула, от смущения опустив глаза.

Дальше поздравляли по степени старшинства — дяди, тёти, двоюродные. Они говорили, по сути, одно и то же и дарили каждый раз и каждый год овцу. Овца была у всей их родни универсальным подарком — на все случаи жизни, от свадьбы до поступления. И если бы их всех не забивали на мясо, у Мурата давно была бы своя солидная отара.

Но Мурат с нетерпением ждал главного — когда слово перейдёт к родителям и они наконец подарят ему обещанный мотоцикл.

И вот отец с матерью поднялись. Они сказали красивые, тёплые слова, полные гордости. А затем отец, улыбаясь, объявил:

— И по случаю такого события, сын, мы дарим тебе щенка овчарки!

Наступила тишина. Мурат смотрел на родителей, не понимая.

— Но я же хотел мотоцикл! — тихо, но чётко сказал он. — Щенка я хотел, когда мне было десять! У всех моих сверстников есть мотоциклы! Выходит, вы меня обманули?

У матери упрямо сжались челюсти, задрожал подбородок, лицо исказилось — и из глаз вот-вот должны были политься слёзы. В такие минуты Мурат её просто ненавидел.

Всхлипнув, она сказала:

— Мы уже дарили мотоцикл твоему старшему брату. Всё тогда кончилось плохо... Он попал в аварию вместе с другом. Тот остался инвалидом, и его родители до сих пор проклинают нашу семью.

— Я всё лето помогал по хозяйству, даже коров доил. И все каникулы подрабатывал, чтобы вам легче было купить мотоцикл.

Тут раздался удивлённый голос бабушки:

— Как это — доил коров? Айна, — строго обратилась она к дочери, — почему он доил?

— Ты же знаешь, что я руку сломала, — ответила та.

— Ты её сломала больше года назад, — тихо сказала бабушка. — Да и у тебя есть взрослая дочь. Нехорошо, когда в доме есть девушка, а коров доит мальчик.

Мурат не в силах был это больше слушать. Он, не сказав ни слова, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью, и пошёл куда глаза глядят.

В горле першило, из глаз предательски наворачивались слёзы. «Как можно нас сравнивать?» — думал он с горечью. Его брат был легкомыслен и вечно всё портил. Не раз отец в сердцах называл Дамира «Незнайкой с Луны». А он, Мурат, старался изо всех сил, но этого, похоже, никто не замечал.

Мурат шёл, утратив счёт мыслям и времени, и очнулся лишь на развилке. Налево уходила пыльная дорога к Затону, местному пляжу. Доносящийся оттуда шум — смутный гул, обрывки музыки и смеха — говорил о многолюдной толчее. Именно этого сейчас Мурат и хотел избежать. Направо тропа вела к тарзанке — месту, запретному для малолетних в те времена, когда в селе ещё кипела жизнь.

Он прошёл через частокол старых дубов и оказался на поляне. Здесь, вздыбленные на подножках, стояли три мотоцикла. Судя по облупившейся краске и помятостям, этим железным коням довелось намотать на колёса не одну тысячу километров. Отсюда, с пригорка, вниз вилась тропка. Мурат спустился по ней — и резкая прохлада ударила в лицо.

Внизу, у самой воды, тлел костёр. Пять фигур в плавках и купальниках повернулись к нему, настороженные шумом шагов. И он узнал их раньше, чем раздался голос.

— Народ, гляньте-ка, кто пожаловал! — поднялся худощавый парень среднего роста. — Братан! Давненько не виделись. Живём-то в одном селе.

Вадим. Сосед когда-то. Гроза школы, которую он бросил, дважды оставшись на второй год в седьмом классе. Вспомнил Мурат и остальных — всё свои, всё знакомые лица из недавнего, но такого далёкого детства.

Мурат обнялся с Вадимом, пожал руки остальным.

— Присаживайся куда хочешь, — сказал Махач.

Брёвна, толстые и седые от времени, служили им скамьями. Напротив: улыбчивый Юрка-Горох и похожая на индианку Алия. Рядом — Вова-Терминатор, качок с ровным полем волос на голове. Между ним и Махачем, развалившись на бревне, лежала Алёна. Её светлые волосы стелились по волосатому колену Махача. Она смотрела на Мурата васильковыми вызывающими глазами; облупившийся нос в веснушках делал её лицо задорным.

Когда-то Вадим заслужил кличку Махач за умение спровоцировать драку буквально на пустом месте. «Махач» — так на местном сленге называлась любая потасовка. Времена изменили его. Теперь он тянул слова с ленивой важностью и смотрел на всех с надменной усмешкой.

— Принеси пива, — Махач кивнул Терминатору.

Тот направился к воде. Всплеск, звон бутылок — и он вернулся с шестью полулитрами.

Махач открыл три бутылки жёлтой печаткой на пальце. Одну всучил Алёне, другую протянул Мурату.

— Угощайся. Хоть и говорят: нежданный гость хуже татарина, а я, брат, очень рад тебя видеть. За встречу, — поднял он свою. — Не ожидал тебя увидеть здесь. Наслышан, ты весь в трудах и учёбе.

Глотнул. Достал пачку «Camel», прикурил от костра, глубоко затянулся.

— А мне, — капризно протянула Алёна, не меняя позы.

Махач, не глядя, сунул ей сигарету в губы, затем протянул пачку Мурату. Тот покачал головой:

— Не курю.

Через секунду вся компания дымила, наполняя поляну густым ароматным дымом.

Бросив окурок в огонь, Махач сплюнул сквозь зубы.

— Ты сюда пришёл — лица на тебе не было. Что-то случилось?

И Мурат выложил всё. Слово за словом — и с каждым ему становилось легче, будто тяжёлый камень с души катился. Закончил — и на поляну опустилась густая, давящая тишина.

— Ну и дела... — Махач помолчал. — По правде сказать, я тебе в детстве дико завидовал. Завидовал твоей семье. Тому, как они тебя опекали. Ты всегда ходил в хорошем, сытый, обутый... Я у вас частенько отсиживался, помнишь? Когда мой батя, нарезавшись, начинал мать и нас по углам гонять. А потом... потом и мать запила. Мы с сестрой тогда с воды на хлеб перебивались. Так что не всё, брат, так гладко было.

— А у меня отец пять лет назад разбился на машине. Мать после этого умом тронулась, и забота о сестрёнке с братишкой легла на мои плечи. В одиннадцать лет детство и кончилось, — сказала тихоня Алия.

— Ой, будет вам ныть! — резко оборвала Алёна. — У всех тут детство — не конфетка. Хватит грустить, давайте пить.

Она запрокинула бутылку. Мурат покорно последовал её примеру. Горькая противная пена. Он всегда ненавидел этот вкус.

Алёна, заметив его гримасу, откуда-то выудила сушёную таранку. Ловко обломила голову, сняла кожу и протянула Мурату прозрачный ломтик вяленой плоти.

— Закусывай, иначе не поймёшь.

Он откусил. Дико солёно. Сделал глоток пива — и мир перевернулся. Горечь отступила, растворившись в соли, сменившись глубоким, мягким, почти сладковатым послевкусием.

— Да, — хрипло сказал он. — Так — другое дело.

Допив бутылку, Алёна швырнула её в воду.

— Пойдёмте купаться!

Она сорвалась с места и побежала к воде.

— Кто последний — тот и мается! — крикнула на ходу и, не сбавляя скорости, нырнула прямо с берега.

Как по команде, вся компания подхватилась и бросилась за ней. Повинуясь внезапному стадному инстинкту, побежал и Мурат, на миг почувствовав себя тем самым мальчишкой, который когда-то так же нёсся к воде вместе со всеми.

Один лишь Махач не спешил. С достоинством вожака он поднялся, подошёл к самой кромке. Там, с раскидистой вербы, свисала на проволоке знаменитая палка — тарзанка. Он крепко ухватился за неё, сделал несколько шагов назад, натягивая трос, и мощно оттолкнулся.

Его тело, гибкое и стремительное, понеслось над водой. В высшей точке он выпустил палку, перевернулся в воздухе и, сложив ладони стрелой, почти беззвучно вошёл в воду.

А потом... не вынырнул. Прошла минута, другая. На поверхности расходились лишь ленивые круги. Алёна забеспокоилась первой. Она взвизгнула, пытаясь выпрыгнуть из воды, — и тут же из глубины, точно русал, всплыл между её ног сам Махач. Так пришла очередь и ей маяться.

Прошло полчаса. Мокрые, довольные, они снова сидели у костра с пивом. Мурат ловил это состояние лёгкой, беспричинной радости. Он не заметил, как сгустились сумерки, и думать о возвращении домой не хотелось вовсе.

Прощались они на поляне у мотоциклов.

— Ты это, братуха, запомни, — хлопнул Махач Мурата по плечу. — Мы почти всегда тут тусуемся. Помешать может разве что погода, дождь к примеру. Приходи. А хочешь покататься — приноси бензин и езжай сколько душе угодно.

Он дёрнул рычаг кик-стартера, и мотоцикл взревел, окутав их облаком сизого дыма.

— Садись к Терминатору, он тебя довезёт.

— Нет, я лучше прогуляюсь. Тут недалеко, — ответил Мурат.

— Ну, бывай! — прокричал Махач, давая газу.

Моторы взвыли, и через мгновение он остался один в рассеивающемся облаке пыли и дыма, глядя вслед удаляющимся огонькам фар.

Когда Мурат дошёл до дома, уже совсем стемнело. От скамейки под окном к нему навстречу метнулась тонкая фигурка.

— Ну наконец-то! Где ты пропадал? Я тебя везде искала!

— На пруду был, — ответил он.

— Я и на пруду была — в Затоне тебя никто не видел. А вот на тарзанку заглянуть не догадалась.

Приподнятое настроение Мурата сменилось усталостью: ему хотелось лишь положить голову на подушку.

Тут Айман почуяла от него запах перегара.

— Ты что пил? Если мама твоя узнает, совсем расстроится. Она и так весь день как на иголках.

— Ну, пойдём в дом. Только молчи.

Они зашли. Родители смотрели телевизор. Мурат сразу прилёг на кровать, а Айман села рядом. Тонкая футболка облегала фигуру, под тканью отчётливо проступали очертания груди — она была без лифчика.