- -
- 100%
- +
Глава 1
— Тань, осторожнее там! — испуганно вскрикнула подруга, когда стремянка подо мной опасно пошатнулась.
— Не волнуйся, я… — отмахнулась беспечно и забралась повыше, чтобы дотянуться до верхней рамы портрета, с которого следовало смахнуть пыль.
А как иначе? Зря что ли нам провели двухчасовой инструктаж о правилах поведения в доме-музее графа Шереметева? И работать мы должны были только в перчатках, поверх обуви обязательно надеть бахилы, мебель не двигать.
И не дай Бог хоть что-нибудь испортить! Тогда можно забыть о практике, да и в целом об учебе на истфаке, потому что ни один здравомыслящий человек не доверит такому растяпе работу с историческими ценностями.
Ей-богу! К крепостным было меньше требований, чем к бедным студентам.
— Чего ты там застыла? Давай уже быстрее, у меня руки затекли держать стремянку, — заныла Ленка внизу.
— Ну, вот и лезла бы сама! — я огрызнулась, собираясь проехаться по ее боязни высоты, когда в заднем кармане джинс зазвонил телефон.
— Привет! — кое-как разблокировала его одной рукой, отмечая кучу уведомлений в мессенджере. — Вик, давай быстрее. Чего хотела? — поторопила девчонку с параллельного потока, отношения с которой всегда были натянутыми.
— Тань, ты в чате видела? — в голосе Вики я различила плохо скрываемое злорадство.
— Некогда мне! Как будто не знаешь, что у нас практика началась.
— Так, зайди в чат. Прямо сейчас! — бросила она и отключилась.
Цокнув языком и закатив глаза кверху, я нажала иконку мессенджера, счетчик сообщений на котором зашкаливал за две сотни.
Что они там обсуждают с самого утра? — зашла в чат и застыла, глядя на собственные фотографии. Свежие и довольно откровенные, сделанные вчера вечером, когда я…
— Это что? — мокрая тряпка выскользнула из рук, а внутри все оборвалось.
— Ау, Тань! Чего застыла? Тряпками еще кидается, — обиженно пробурчала Ленка откуда-то издалека.
Но я ее почти не слышала, онемевшими пальцами листая ленту, где одногруппники вовсю обсуждали мои фотки и поздравляли Матвея.
«Ого, Матвей, ты настоящий мужик!»
«Красотка, ничего не скажешь».
«А я думал, она недотрога».
«Поздравляю с победой, парень!»
Какой еще победой? — глаза заволокло пеленой непрошенных слез. Я пролистнула сообщения выше, куда Матвей скинул скрин из личной переписки с парнями из нашей группы.
«Спорим, я влюблю в себя Таньку Смирнову и соблазню ее до конца семестра? Ставки принимаются».
«50 баксов на то, что не получится».
«Спорим на сотню, что сдастся раньше».
«Я ставлю на месяц».
Я пошатнулась, перед глазами поплыло.
— Тань, ты чего стремянку расшатываешь? — возмущенно вскрикнула Ленка. — Она тяжелая, вообще-то.
Телефон снова тренькнул, присылая в чат очередное послание. В нем — фотография, где я сплю обнаженная. И подпись: «Легкая добыча».
— Нет, — в груди так резко закололо, что я согнулась пополам. — Нет, пожалуйста! Нет…
— Тань, не знаю, что там у тебя происходит, но лучше спускайся! — с тревогой в голосе попросила подруга.
Но я не могла сдвинуться с места. Меня трясло от осознания, что все мои чувства, все его слова были обманом.
За что? — руки дрожали, не в состоянии удержать телефон. По щекам градом катились слезы. — За что? — билась в голове единственная мысль.
В чат пришло новое сообщение и картинка. Этого я уже не могла выдержать.
— Сволочь! — закричала в телефон, хотя Матвей этого не слышал. — Ненавижу! Ты... ты...
— Таня! Ты чего? — Ленка схватила меня за лодыжку. — Что происходит?!
— Он... — меня колотило крупной дрожью, а перед глазами плыли темные круги. Воздуха катастрофически не хватало, будто тонула в той грязи, которую на меня вылили. — Он поспорил на меня… Поспорил, что влюбит… Поспорил, что… Он. Врал. Мне. ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ!
— Кто? Матвей?! — ахнула подруга
— Он... Он выложил наши... Мои... — слова комом застревали в горле, мешая говорить. Горькие слезы ручьями текли из глаз. — Еще эта долбаная практика!..
— Тань, спускайся, пожалуйста, — растерянно пробормотала подруга. — Давай я тебе помогу…
— Отстань! — оттолкнула ее руку. — Мне надо чем-то заняться. Отвлечься. Я не могу...
Телефон продолжал вибрировать и сыпать сообщениями. Каждое уведомление резало меня по живому. Я вырубила звук, но экран продолжал вспыхивать, напоминая о том, что весь универ узнал о моем позоре. Фотки уже разошлись по чатам, были скопированы и пересланы по личкам.
Мне никогда от этого не отмыться! Никогда! Это позор на всю жизнь! — я вырубила телефон, потому что вздрагивала от стремительно растущего количества сообщений в чате.
— Лен, подай тряпку, пожалуйста, — попросила помертвевшим голосом. — Я просто сойду с ума, если ничего не буду делать.
— Тань, может, тебе лучше пойти домой? — подруга вложила мне в руки ветошь.
— Нет! — в испуге затрясла головой. — Нет, не хочу... Мне нужно здесь остаться. Понимаешь?
Мартынова кивнула, но я по глазам видела, что не понимала. Никто не понимал, что все это для меня значило.
Забравшись повыше, я потянулась, чтобы протереть резную лепнину над карнизом. Старалась ни о чем не думать, сосредоточиться на витиеватых узорах, в глубине которых скопилась грязь. Но проклятые фотки все равно всплывали перед глазами, чередуясь с обрывками вчерашней ночи.
Я казалась себе роботом, механически выполняющим монотонную работу. Потянуться, смахнуть пыль, спуститься со стремянки, сдвинуть ее на полметра, снова подняться и так далее. Постепенно добралась до портретов на стене. С крайнего на меня с укором смотрел суровый мужчина в военном мундире. Как будто знал о моем позоре и осуждал.
— Граф Дмитрий Шереметев, — разобрала внизу мелкую надпись. — Владелец Фонтанного дома с 1825 года.
— Что смотришь? — прошептала еле слышно. — Ты уже свое пожил. У тебя наверняка было все, о чем мечтал. А я… А у меня ничего не осталось.
Перебирая пальцами по стене, я потянулась к следующему портрету, когда случайно зацепилась за крошечный выступ. В этот момент Ленка отвлеклась, уткнувшись в телефон, и лестница дрогнула. Я машинально надавила на выступ, пытаясь найти опору, зацепиться хоть за что-то, как вдруг раздался щелчок и посыпалась штукатурка.
— Что за?.. — ошеломленно уставилась на распахнувшуюся дверцу тайника, в котором лежали пожелтевшие от времени бумаги.
— Ты что творишь? — возмутилась Ленка, отряхиваясь от побелки. — Представляешь, что нам будет, если куратор… — она осеклась, задрав голову и заметив открытую нишу. — Что там?
— Не знаю, — пожала плечами и вытащила на свет стопку листов, перевязанных бечевкой. — Какие-то старые…
Я не успела договорить, как за окном грянул гром. На улице еще полчаса назад светило солнце и ничего не предвещало грозу. Но небо уже затянуло тучами, и в комнате моментально потемнело.
Громыхнуло еще раз. Молния сверкнула так близко, что я невольно дернулась. Стремянка опасно накренилась. Я схватилась за раму портрета, чтобы не упасть.
— Осторожнее! — испуганно вскрикнула Ленка. — Она падает…
Ага, и я вместе со стремянкой уже стремительно летела на пол. Перед глазами мелькнул полированный угол дубового секретера. Резкий удар в висок сработал как выключатель.
Раз, и меня окружила темнота!
Последнее, что успел выхватить взгляд, распахнутый тайник, съехавший набок портрет графа и молнию, резанувшую по глазам ослепительной вспышкой.
В следующую секунду, я будто ухнула в глубокую яму. От ужасающе быстрого падения свело кишки, а внутренности слиплись в тугой комок.
Затем поясницу и низ живота пронзило невыносимой болью. Я закричала, выгибаясь дугой, но чья-то властная рука опрокинула меня на жесткую поверхность.
— Ожила! — донесся сквозь вату в ушах чей-то испуганный вскрик. — Господи, девка дышит!
Глава 2
Распахнув глаза, увидела незнакомую женщину в платке. Удивительно ясные глаза на сморщенном, как печеное яблоко лице, смотрели на меня с недоверием и подозрительностью.
— Тише Аграфена, не ори на весь флигель, — раздался совсем рядом еще один голос. — И так грех на душу взяли. Ребеночка-то она скинула. А ну, как умом теперь тронулась? Нам опосля головы не сносить.
— Где я? — хотела спросить, но с пересохших губ сорвался лишь жалобный всхлип.
Дышалось тяжело, будто меня каток переехал. Попытка пошевелиться принесла вспышку дикой боли внизу живота. Из глаз брызнули слезы, смывая мутную пелену. Помимо незнакомой старухи, проступили очертания низкого закопченного потолка и дрожащей свечи в изголовье.
— Пей, деточка! — к моим губам приставили толстый край глиняной чаши. Сил сопротивляться у меня совсем не было. В рот тут же полилась горькая жидкость, которую приходилось глотать. — Ох и живучая девка! — продолжила женщина в чепце, коршуном нависая надо мной. — Другая давно бы к праотцам отправилась, а эта вон, зыркает. Глянь, Прасковья, взгляд будто не человечий. Неужто бес вселился?
Я совершенно не понимала, что происходило вокруг. Аграфена эта выглядела жутковато: сморщенное лицо, темный платок, закрывающий лоб до самых бровей, и огромные руки с узловатыми пальцами, испачканными в чем-то темном. От нее несло потом, горькими травами и чем-то таким, отчего к горлу подкатывала тошнота.
Вторая, Прасковья, кажется, смотрелась не менее странно. Строгое темное платье с глухим верхом, белый накрахмаленный фартук и чепец, из-под которого пробивались седые пряди. Ни грамма косметики, никаких украшений — только суровое лицо, на котором не читалось ни капли сочувствия.
— Пить… — прошептала, ощущая невыносимую жажду, которую не утолило горькое пойло.
Собственный голос показался чужим, слишком тонким и надломленным.
— Ишь, заговорила! — Аграфена фыркнула и снова сунула мне под нос тяжелую глиняную чашу, в которой плескалась коричневая гадость.
Я чуть не захлебнулась, когда жидкости полилась через край. Противные мокрые дорожки потекли по шее и подбородку. Однако туман в голове после этого пойла неожиданно прояснился.
И реальность повергла меня в натуральный шок.
Я находилась в темной каморке из фильмов ужасов, лежала на колючем матрасе, набитом то ли соломой, то ли сухой травой, беспомощная и совершенно обессиленная.
Но самое страшное заключалось в том, что тело мне не принадлежало. Форма ног, узловатые колени, пышная грудь, выпирающая под холщевой тканью сорочки, растрепавшаяся коса темно-русых волос.
И руки… — поднесла их к лицу, с отчаянием глядя на огрубевшие от работы ладони и пальцы с обкусанными ногтями. — Руки были чужими! Никогда в жизни не доводила их до такого плачевного состояния!
— Где я? — повторила, на этот раз более внятно.
— В Фонтанном доме, где ж еще? — Прасковья суетливо перекрестилась. — Запамятовала, что ли? Никак двое суток в беспамятстве металась. Его Сиятельство о тебе каждый день справлялся. Священника велел звать, чтоб исповедал. Да ты, видать, помирать раздумала.
— Двое суток? — переспросила, глядя на женщину и понимая, что она не шутит.
Фонтанный дом вызывал у меня двоякие воспоминания. Практика, кабинет графа, новость, разрушившая мою прошлую жизнь, падение со стремянки. Та часть меня еще кровоточила после предательства Матвея. Я помнила его жаркие поцелуи, ласки и… Циничные сообщения в групповом чате универа, куда он, хвастаясь, скинул мои откровенные фотки.
Вторая я осознавала себя крепостной девкой, живущей в этом доме с малых лет. В чужой памяти отпечатались ощущения постоянного голода, страх перед побоями и дикая усталость, на фоне которых ярким пятном сиял облик темноволосого мужчины. Любовь к нему была самым светлым, что было в недолгой жизни той, другой Татьяны.
— Какой сейчас месяц? — прошептала, холодея от жуткой догадки.
— Сентябрь на исходе, восемнадцатого числа день, — Прасковья посмотрела на меня с брезгливой жалостью. — Опомнись уже, девка! Тебе молиться надо, чтобы хозяин в деревню не сослал и мне в ножки кланяться, что Аграфену позвала. А не то гнила бы уже в сырой земле.
— А год? — странный говор, эти женщины и само место, где я оказалась, говорили только о том, что я крупно влипла.
— Одна тысяча восемьсот двадцать пятый от рождества Христова, — назвала дату Аграфена, повергая меня в отчаяние. — Помнишь, как звать-то тебя?
— Таня, — назвала себя машинально.
— Ну, вот и славно! — Прасковья с облегчением выдохнула. — Коль имя помнишь, остальное тоже придет. Чудо, что, вообще, выжила. Травы я тебе оставлю, будешь заваривать и пить по чаше в день, чтоб нутро твое зажило. Бог даст, может, и будут у тебя другие дети.
— Дети? — уставилась на женщину. В моем раздвоившемся сознании всплыли откровенные фрагменты чужого прошлого, где я несколько раз была близка с темноволосым красавцем и это не осталось без последствий. — Что с ребенком?
Женщины переглянулись, глядя на меня с жалостью.
— Скинула ты ребеночка-то, — Аграфена тяжело вздохнула. — И сама едва за ним не отправилась. Да вот, господь уберег.
Меня охватило странное чувство потери, будто внутри образовалась зияющая рана. Понятно теперь, откуда взялась режущая боль внизу живота. Вместе с неприятными ощущениями меня накрыло осознанием жуткой действительности.
Мамочки, куда я попала! — глухо застонала, закрыв лицо руками.
Следующая вспышка чужой памяти показала разговор Татьяны с графом. Она сообщила о беременности, желая порадовать светлой новостью. А он холодным тоном объявил, что рожать Татьяна отправится в дальнее имение. Негоже, дескать, перед его невестой с пузом ходить.
Новость о женитьбе графа и скорой разлуке повергла Татьяну в глубокое отчаяние. Она бросилась в ноги, умоляя оставить ее в доме. Но Дмитрий оттолкнул служанку и заявил, что сама виновата. Если бы не «обстоятельства», то никто бы ее никуда не отсылал.
Эти слова так крепко засели в голове девушки, что она решилась на безумный шаг, рискуя жизнью. Нарочно вызвалась на самую тяжелую работу, тягая чугунные утюги и ведра с водой. А в банный день задержалась в парилке подольше, что в итоге и спровоцировало выкидыш.
Дура, она и есть — дура! — мне оставалось только констатировать неприглядный факт. — Татьяна променяла собственного ребенка на сытую жизнь в барском доме и сомнительную честь стать графской подстилкой. А барин тоже хорош! Не виноват он, видите ли, в сложившихся «обстоятельствах»! Неужели не понял, что сам подтолкнул Татьяну к такому решению?
— Он заставил меня? — посмотрела на Прасковью, от которой не скрыть ни одну тайну этого дома.
— Молчи, девка! — шикнула она, оглядываясь на закрытую дверь. — Молчи, дура грешная! Не смей на барина тень бросать! Он и так тебя, считай, помиловал.
— Помиловал? — я обомлела, ощущая, как внутри рождается протест и жгучая ненависть к человеку, отправившему на смерть соблазненную им девушку и собственного ребенка. — Вот так радость! В ноги ему поклонюсь, как только смогу встать.
— Ты гляди, какая дерзкая! — хмыкнула Аграфена, собирая свои склянки в холщовый мешок. — Точно тебе говорю, Прасковья, бес в нее вселился. Гляди, как зыркает, будто сама барыня, а мы перед ней — слуги. В церковь ее надо сводить. Там, глядишь, бесы и выйдут.
— Тише, старая! — одернула старуху Прасковья. — Сами уже разберемся, а ты помалкивай и место свое знай. А не то граф осерчает, велит запороть на конюшне. А ты, шельма… — смерила меня раздраженным взглядом. — Лежи смирно и носа из каморки не высовывай. Слуги и так уже по углам шепчутся, ни к чему повод для сплетен давать.
Я скрипнула зубами и промолчала, понимая, что спорить сейчас бессмысленно. Не в том я положении, чтобы права качать. Не было никаких прав у крепостных в девятнадцатом веке, а до отмены рабства еще долгих тридцать шесть лет.
Глава 3
Уставившись в закопченный потолок, я лихорадочно вспоминала все, что знала из истории об этом периоде. Возлюбленного Татьяна звали Дмитрий, он же граф Шереметев, сын великого графа и крепостной актрисы.
Неужели он не понимал, каково это, жить между двумя мирами? Почему растоптал любовь девушки, которая ему доверилась? В памяти возник портрет графа, который стал немым свидетелем моей гибели в прошлом.
Пожалуй, для той меня, это был лучший выход. Я бы не смогла дальше учиться, жить в родном городе и ходить по улицам. Но, самое печальное, что смерть не избавила меня от проблем. Сейчас я оказалась в гораздо худшем положении.
Кто я теперь? Крепостная девка, у которой случился выкидыш? Чудо, что, вообще, выжила в условиях жуткой антисанитарии и варварских методов лечения. До открытия антибиотиков еще лет сто, если не больше. Да тут от банальной дизентерии загнуться можно!
Что я помнила о том смутном времени? — поморщившись, с силой потерла виски.
Сентябрь тысяча восемьсот двадцать пятого года: осталось три месяца до восстания на Сенатской площади. Граф Шереметев, в доме которого я оказалась, участвовал в организации военного переворота, нацеленного на свержение царской власти и отмены крепостного права.
Александр первый умрет в начале декабря от лихорадки, подхваченной в поездке по Крыму. Во время присяги новому императору Николаю на Сенатскую площадь заговорщики введут войска. Сергей Трубецкой предаст своих соратников и восстание останется без лидера.
Солдаты будут убеждены, что защищают законные права принца Константина. Генерала-губернатора Милорадовича, способного убедить солдат разойтись, убьют выстрелом в спину. А Николай первый отдаст приказ применить против восставших артиллерию. Погибнут сотни человек, а после последуют казни и ссылки в Сибирь.
И в сердце всего этого безумия я — бесправная крепостная, удел которой работать от зари до зари и угождать хозяину.
Женщины еще шушукались и возились, собирая грязные тряпки и договариваясь об оплате, когда в коридоре раздались гулкие шаги. Прасковья вытянулась по струнке, а Аграфена сжалась в комок и юркнула за топчан, на котором я лежала.
Дверь распахнулась с жалобным скрипом, и в каморку, пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку, вошел мужчина. Высокий, под два метра ростом, широкоплечий, в старинном темном сюртуке, подчеркивающем его крепкую фигуру и военную выправку.
Граф Дмитрий Николаевич Шереметев выглядел точно так, как на портретах. Только они не могли передать животного магнетизма и особого ореола властной силы, исходящие от этого человека.
— Выйдите все! — приказал он, глядя только на меня.
Прасковья и повитуха исчезли так быстро, будто их сдуло сквозняком. А мне сделалось не по себе от давящей ауры графа и пытливого взгляда, соединившего в себе раздражение и скрытую тревогу.
— Жива, значит, — кивнул он в такт своим мыслям. — Ты доставила много хлопот. Я надеялся, что твой деликатный вопрос разрешится гораздо тише и быстрее. Ты понимаешь, что твои стенания могли привлечь внимание тех, кому о подобных вещах знать не следует?
— Простите, Ваше Сиятельство, что не умерла и расстроила вас этим фактом, — выдохнула хрипло, ощущая, как бешено колотится сердце. — В беспамятстве я себя не контролировала, но вы ведь легко могли оборвать мои мучения. Или рука не поднялась?
— Ты дерзишь мне? — у графа брови взметнулись наверх, и он шагнул к кровати, нависая надо мной своим немаленьким ростом. — Кажется, ты забыла свое место! — процедил он. — Ты — моя собственность, Татьяна. Я волен сделать с тобой, что захочу. Будь благодарна, что не отправил в дальнее имение, как собирался.
— Благодарна? — на глаза навернулись слезы жгучей обиды и несправедливости, но я не позволила пролиться ни одной слезинке. — За что? За то, что не оставили выбора и обесчестили меня? Или за гибель невинного существа, которое стало для вас помехой одним только фактом своего существования?
— Молчи! — граф резко наклонился ко мне и схватил за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Иначе велю выпороть на конюшне. Ты не в том положении, чтобы рассуждать о выборе. Ты — ничто, моя вещь, с которой я волен делать, что захочу!
— Так, прикажите! — выпалила, содрогаясь от страха, что он действительно может сделать со мной, что угодно, и закон при этом будет на его стороне. — Вы ведь уже убили меня и своего нерожденного сына… Живите с этим, как знаете.
Граф отпрянул, будто обжегся. В его взгляде что-то изменилось. В комнатке повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи.
Молчать надо было! — дала себе мысленную оплеуху. — Молчать, потому что крепостные девки не имели права так разговаривать с хозяевами. Но я каждой клеточкой противилась вопиющей несправедливости и просто не могла по-другому. Быть может, позже научусь опускать взгляд и терпеть оскорбления в свой адрес. Но сейчас чувствовала себя так гадко, будто извалялась в грязи.
— Ты изменилась, Татьяна, — холодно произнес Дмитрий, нарушив затянувшуюся паузу. — Стала какой-то чужой. Взгляд совсем другой, манера речи. Не понимаю, куда делась та испуганная девчонка, которая клялась мне в вечной любви, трепетала от одного только взгляда и была готова на все?
— Она умерла, Дмитрий Николаевич, — печально усмехнулась, ощущая боль несчастной девушки из девятнадцатого века, как свою. — Умерла в тот миг, когда осознала, что между хозяином и его вещью любви быть не может. Я больше не верю вам и не надеюсь на вашу милость.
Граф долго смотрел на меня, а я, ничуть не тушуясь, не отводила прямого взгляда, в котором застыла вся моя боль от предательства в прошлом и горького настоящего.
Дмитрий первым разорвал зрительный контакт и выпрямился, поправляя накрахмаленные манжеты рубашки. Развернувшись, он направился к двери и уже на пороге остановился, бросив через плечо:
— Поправляйся, Татьяна. Твою дерзость я спишу на помутнение рассудка после болезни. Даю тебе неделю, после чего вернешься к своим обязанностям. И упаси тебя бог еще раз заговорить со мной в таком тоне!
Глава 4
Невольно вздрогнув, когда за графом громко захлопнулась дверь, я обмякла, осознавая, что все это время была натянута, как струна. На душе кошки скребли и клокотала не выплеснутая ярость, перемешанная с липким страхом перед Дмитрием. От одной мысли, что моя жизнь полностью зависела от этого человека, волосы на коже становились дыбом.
А эта его угроза напоследок? Он ведь не шутил, что за очередной дерзостью последует наказание. Слова из учебника, что крепостных били плетьми и наказывали за малейшую провинность, обретали иной смысл.