Крепостная для графа Шереметева

Глава 5

Я бегом отправилась на кухню, где всегда наготове имелся кипяток. Повариха Тася уже заварила ароматного чая и положила свежего печенья в вазочку. Мне оставалось только поставить все на поднос и отнести графу.

Руки дрожали, пока я поднималась по лестнице на господский этаж. Фарфор предательски позвякивал, а каждый шаг отдавался в пояснице ноющей болью. Но я лишь крепче стискивала зубы, мысленно готовясь к предстоящему разговору. Ясно же, неспроста он снова позвал именно меня, спустя две недели.

Тихонько постучавшись, я выждала полминутки и вошла в знакомый кабинет. Сейчас он выглядел иначе, чем в прошлом. Стены были оббиты дорогим шелком, книжные полки наполнены совсем другими книгами, а на стене висели портреты императора и покойного графа Николая Шереметева.

Дмитрий сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами. В свете масляной лампы его лицо напоминало красивую и непроницаемую античную маску. Когда я вошла, граф даже не поднял головы, лишь жестом указал на кофейный столик у окна.

Башмаки прислуге полагались грубые, на деревянной подошве, стук которых был слышен издалека. Но здесь звуки шагов глушились мягким ворсом персидского ковра. Я двигалась, как заведенный механизм: прошла к столику, поставила поднос, расставила чашки на столике, налила чай, стараясь не пролить ни капли мимо.

Сосредоточившись на сервировке, я на мгновение позабыла о Дмитрии. А вот он, наоборот, уже отвлекся от бумаг и наблюдал за мной пристальным взглядом.

— Ты сегодня бледнее обычного, Татьяна, — неожиданно произнес он, нарушая мирную тишину.

Я вздрогнула, как от удара, но ничего не ответила. Лишь крепче стиснула зубы и присела в коротком реверансе, отточенном до автоматизма, намереваясь сразу же уйти.

— Я спросил о твоем здоровье, если ты не поняла! — Дмитрий поднялся и подошел ко мне, обдавая запахом одеколона и чем-то мужским, неуловимо опасным.

Граф протянул руку, намереваясь коснуться моих пальцев, испачканных в золе, от которой невозможно было полностью отмыться в холодной воде. Я непроизвольно отшатнулась и только потом осознала, что подобное действие непозволительно для крепостной. Однако внутри меня все протестовало против внимания этого человека.

— Вашими молитвами, Ваше Сиятельство, — ответила бесцветным голосом, глядя в пол.

— К чему это равнодушие? — я не видела лица Дмитрия, но ощущала вспыхнувшее в голосе раздражение. — Ты жива и все еще в этом доме. Прасковья говорит, ты слишком усердствуешь в работе. Зачем? Тебе велено восстанавливать здоровье.

Здоровье? Усердствую? Как будто я могла отказаться! — эта показная забота стала последней каплей моего терпения. Вся горечь, накопленная за неделю, несправедливость, неподъемные ведра с водой, щелок, разъедающий кожу, и осознание того, что в этом доме я лишь предмет интерьера, выплеснулись наружу.

— Велено восстанавливаться? — подняла разгневанный взгляд на Дмитрия и по тому, как расширились его зрачки, осознала, что уже только этим допустила огромную ошибку. — Как будто я могу отказаться от той работы, что мне поручают. Делаю, что велят, и каждый вечер думаю, что на утро уже не поднимусь. Но вам ведь нет до этого дела, правда? Вы используете людей, как расходный материал. Сломается человек — не проблема, замените на другого.

— Что ты несешь? — Дмитрий полыхнул яростным гневом.

Он резко шагнул ко мне, вскидывая руку, будто собирался ударить. Я не шелохнулась и не зажмурилась, глядя на графа и ощущая, как внутри звенит натянутая струна.

— Скажите, Ваше Сиятельство, — выдохнула дрожащим голосом, — ваш отец также обращался с вашей матушкой? Тоже бил, когда она правду ему в лицо говорила?

Я расслышала явственный скрип зубов. Рука Дмитрия зависла в воздухе, пальцы судорожно сжались в кулак. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как за окном завывает ветер.

Похоже, я задела графа за живое. Его отец, Николай Петрович Шереметев, женился на Прасковье Жемчуговой, бывшей крепостной актрисе. Кто знает, если бы родители не погибли, когда Дмитрию исполнилось шесть лет, возможно, его отношение к слугам было бы иным?

— Как ты смеешь произносить ее имя? — процедил Дмитрий таким угрожающим тоном, что у меня подогнулись колени. — Тупое ничтожество, кто дал тебе право оскорблять светлую память моей матери?

— Я никого не оскорбляла, — возразила, понимая, что уже не могу остановиться. — Вы сами делаете это каждый раз, когда видите в слугах — лишь скот, неспособный чувствовать и мыслить. Но мы тоже созданы из плоти и крови. Мы чувствуем боль и умеем ненавидеть также сильно, как вы научились нас презирать. А то, что мы глупее, так это лишь от того, что у нас нет ваших книг и учителей. Образованный работник принес бы вам втрое больше пользы, чем забитый раб, который только того и ждет, когда хозяин отвернется.

— Вот как? И какую же пользу мне принесет грамотная девка? — прошипел Дмитрий, убирая за спину руку, сжатую в кулак. — Что она сможет? Читать романы на французском и мечтать о невозможном?

— Отчего же? Грамотная экономка смогла бы вести учет припасов, не позволяя приказчику делать приписки или воровать, — возразила, уверенная, что меня в этом вопросе не переспорить. — Или понимать, как устроены механизмы, которые используются в быту, и не ломать их по незнанию. Попробуйте научить нескольких людей, дать им хоть каплю знаний, и вы сразу увидите результат. Но вы ведь этого никогда не сделаете. Потому что опасаетесь, что тогда мы слишком станем похожи на вас?

Дмитрий буравил меня тяжелым нечитаемым взглядом и смотрел так, будто видел впервые. В нем будто боролись два человека. Один — яростный и непримиримый граф, чей авторитет только что подорвали явным неподчинением, и второй — революционер, который сражался за великую идею.

Он уже открыл рот, чтобы ответить мне, но дверь кабинета внезапно распахнулась. На пороге появился Архип, старый камердинер, заправляющий мужской частью слуг.

— Ваше Сиятельство, — мужчина почтительно поклонился. — Гости прибыли. Господа Рылеев и Оболенский ожидают вас в малой гостиной.

Дмитрий вздрогнул, мгновенно надевая маску бесстрастного аристократа. Казалось, он тут же забыл обо мне, переключившись на более важные государственные вопросы.

— Свободна! — бросил мне небрежно. — Но разговор не окончен. Ты будешь наказана за дерзость — я своих решений отменять не намерен.

Глава 6

Внутри все сжалось от осознания, что за вспыльчивость придется отвечать. Схватив пустой поднос, выбежала из кабинета, но уже через несколько шагов привалилась к стене, ощущая, как подгибаются колени.

Через минуту дверь снова распахнулась, выпуская камердинера. Я кинулась к ближайшему служебному проходу для слуг и понеслась вперед, не разбирая дороги.

Дура! Зачем разозлила? Зачем напомнила о матери, зная наверняка, что это вызовет его гнев?

Перед глазами все еще стояло разгневанное лицо Дмитрия, в ушах звучал его голос, от тембра которого все переворачивалось внутри, замирая от страха и странного триумфа, вызванного собственной смелостью.

На третьем повороте темного коридора я вдруг поняла, что заблудилась. Проходы для слуг в этом доме образовывали настоящий лабиринт. Они скудно освещались огарками свечей, которых было недостаточно, чтобы в полутьме понять, куда я забрела.

Свернув дважды направо, а затем налево, я рассчитывала выйти к прачечной или хотя бы к кухне, когда ощутила сквозняк и расслышала приглушенные мужские голоса. Вжавшись в стену, постаралась выровнять дыхание, чтобы не выдать себя каким-нибудь лишним звуком.

— ...времени почти не осталось, Дмитрий Николаевич, — произнес резкий, напористый голос. — Государь болен. Если в Таганроге случится непоправимое, мы должны быть готовы.

— Спешка в этом деле ни к чему. Мы рискуем своими жизнями, Кондратий Федорович, — ответил ему мой хозяин, — и благополучием наших семей. Мои ресурсы в вашем распоряжении. Но сами понимаете, что без поддержки армии ничего не получится.

У меня глаза на лоб полезли, когда я осознала, что стала невольным свидетелем заговора. Рылеев и Оболенский — идейные вдохновители и члены Северного общества. События, которые раньше были для меня строчками в учебнике, оживали прямо на глазах.

Стараясь не шуршать юбками и крепко прижав поднос к груди, я подошла поближе и заглянула в приоткрытую дверь. Через узкую щель рассмотрела часть гостиной. Дмитрий стоял у камина, сжимая в руке стопку бумаг. Рядом с ним двое мужчин склонились над картой, разложенной на ломберном столе.

— Списки готовы? — поднял голову тот, что помоложе.

— Здесь, — Дмитрий похлопал по карману сюртука. — Списки всех сочувствующих в полках и объемы финансирования. Если эти сведения попадут в Тайную канцелярию, нам всем конец.

Я похолодела, понимая, что граф Шереметев, в прошлом участвующий в подавлении мятежа, оказался одним из активных его организаторов. Отступив в тень служебного коридора, я отчаянно соображала, что мне теперь делать с этой тайной.

Сердце колотилось, как сумасшедшее, пока в голове лихорадочно выстраивались мысли. Вот они, передо мной, живые люди, сошедшие со страниц истории. Кондратий Рылеев, пламенный поэт с горячечным блеском в глазах. Евгений Оболенский, главный организатор восстания на Сенатской площади, и мой хозяин, Дмитрий Шереметев, обещавший непременно наказать меня за дерзость.

Как иронично сложилась судьба, когда деспот и тиран в личной жизни на поверку оказался либералом и заговорщиком. Одной рукой он "подписывал приказ" о наказании крепостной девки, а другой строчил конституцию, заботясь о благе народа.

— Господа, вы же понимаете, что промедление равносильно самоубийству? — резкий голос Рылеева заставил меня вздрогнуть. — Если мы не выступим в момент присяги, Николай раздавит нас поодиночке.

Проклятье! Я ведь прекрасно знала, чем все это закончится: пятеро отправятся на виселицу, десятки аристократов будут сосланы в Сибирь, а на площади погибнут сотни солдат.

А что, если в этом прошлом история пойдет по другому пути? Что, если вскроется участие Дмитрия и его арестуют?

Нас же всех пустят с молотка! Разделят, продадут в разные губернии, как племенной скот. Что станет тогда со мной? Не попаду ли я к еще более жестокому хозяину?

Я не должна допустить, чтобы Дмитрия заподозрили в заговоре. — Прикрыв глаза, ощутила, как по спине стекают капли ледяного пота. — Не ради него, вот уж нет! Черт бы его побрал вместе со спесивым высокомерием! А ради самой себя! Я же знаю, какие ошибки допустили заговорщики, и как можно этого избежать.

Что, если у меня получится сделать так, что крепостное право отменят на тридцать шесть лет раньше? Этим я спасу множество жизней! Спасу себя, ведь у меня появится возможность устроить свою жизнь. Грамотная экономка, секретарь, личная помощница — да кто угодно, лишь бы не бесправная крепостная.

Это мой шанс! Единственный, который сможет изменить жизнь в лучшую сторону.

Дождавшись, пока гости обсудят планы и покинут гостиную, я проскользнула обратно к лестнице. Мне следовало предупредить Дмитрия, что информация о заговоре уже просочилась в Тайную канцелярию. Я решила написать графу записку и оставить ее в кабинете. Но прежде следовало проникнуть туда так, чтобы никто не видел.

Заходить в комнаты хозяев без спросу — верный способ огрести кучу проблем, но сейчас это не имело значения. Важнее было сделать то, что я задумала.

Проскользнув в кабинет, приблизилась к массивному письменному столу. Свечи в канделябре уже догорали, выпуская сизые струйки дыма и освещая узкий клочок пространства над столом.

Взгляд зацепился за стопку чистой гербовой бумаги и чернильницу с перьями. Недолго думая, я взяла лист и вывела на нем дрожащей рукой:

«Ваше Тайное общество под наблюдением. В Тайной канцелярии уже знают имена. Уничтожьте списки, они станут вашей погибелью».

Записку я свернула вдвое и положила поверх карты Петербурга, чтобы Дмитрий сразу ее заметил. Затем, повинуясь внезапному порыву, стащила еще один чистый лист и огрызок карандаша, которым Дмитрий делал пометки на полях. Удержать в памяти даты, имена и важные моменты было невозможно, поэтому я планировала записывать важную информацию. Проблема была только в том, чтобы записи никто не обнаружил.

Назад пробиралась босиком, стараясь двигаться неслышно, как тень, и вздрагивала от каждого звука скрипнувшей половицы. В девичьей было тихо. Служанки спали, наработавшись за день, и вряд ли могли кому-нибудь выдать, во сколько я пришла.

Бумага и карандаш отправились на дно сундука, в котором хранились скудные пожитки: два сменных чепца, сорочка и панталоны, теплые носки и молитвенник, доставшийся прежней хозяйке тела от матери. В нем и спрятала сложенный вчетверо лист вместе с карандашом.

Но прежде, под светом луны, падающего в комнату через окно на скошенном потолке, я мелким убористым почерком записала все, что вспомнила из лекций по истории России XIX века.

Значение имела любая информация: имена, даты, ключевые ошибки заговорщиков. Память историка цеплялась за малейшие детали. Кто оказался предателем или трусом, кто выстоял под следствием, кого сослали в Сибирь или арестовали. Возможно, используя эти знания, у меня получится воздействовать на Дмитрия и заставить его действовать иначе?

А для этого — вот проклятье! — придется сойтись с ним ближе.

Закончив работу, я спрятала записи на дно сундука и легла на кровать, впервые ощущая, что засыпаю с надеждой, что завтра все будет иначе.

Не успела я сомкнуть глаза, когда меня толкнула в плечо Прасковья Ивановна.

— Подъем, грешная! — хрипло прошептала она. — Барин велел тебя выпороть.

Глава 7

Ничего не понимая спросонок, я накинула платье и, сунув босые ноги в башмаки, поплелась вслед за экономкой. Она привела меня на задний двор, пропахший прелым сеном и удушливым смрадом выгребных ям.

Я толком не успела сообразить, что происходит, как двое дюжих конюхов подхватили меня под руки и уложили на лавку лицом вниз.

— Ишь, загордилась она! — долетел до меня ядовитый смешок Глашки, которая притащилась посмотреть, как меня будут наказывать. — Сейчас тебе хвост-то поприщемят, фаворитка недоделанная.

Я задохнулась от стыда и ужасающего чувства унижения, когда мне резко задрали подол, обнажая спину и бедра. За подобное обращение в наше время засудили бы извергов, раздули такой скандал, что мало бы никому не показалось. Но здесь и сейчас я была просто вещью, которую следовало проучить за дерзость.

Первый удар плети сорвал с моих губ протяжный всхлип. Меня будто полоснули по коже раскаленным прутом. Я впилась зубами в собственное запястье, прокусывая его до крови, чтобы не закричать.

Не дождутся! Только не перед этой сворой, жаждущей моего падения.

Раз. Два. Три. Пять. На десятом ударе я потеряла счет, провалившись в багровую муть, застилающую глаза. Каждый удар выбивал кислород из легких, а тело горело так, будто меня заживо поджаривали на медленном огне.

Когда все закончилось, меня просто спихнули с лавки, как мешок с картошкой.

— Иди, работай! — с ухмылкой бросил конюх, вытирая пот со лба. — В другой раз умнее будешь и запомнишь, что перечить барину — себе дороже.