- -
- 100%
- +
Для него я была пациенткой. И, возможно, коллегой. Не феноменом. Не маткой с высоким процентом совместимости.
Когда всё закончилось, он дал мне время привести себя в порядок. Я застегнула блузку, поправила волосы, посмотрела в зеркало и обнаружила, что выражение лица у меня такое, будто я уже морально убила трёх дипломатов и одного особенно разговорчивого гинеколога.
Когда я вышла обратно, Сейлар стоял у панели с данными. Его хвост был почти неподвижен, только кисточка раз в несколько секунд едва заметно дёргалась.
— Всё настолько плохо? — спросила я.
— Наоборот.
Он развернул голограмму ко мне. Я быстро выхватила главное: состояние отличное, нейронная активность выше средней нормы для одарённых, уровень адаптивности очень высокий. Слишком высокий.
Внутри неприятно холодело.
— Вы это уже заметили, — сказал Сейлар негромко.
— Я врач, а не декорация. Да, заметила.
— Ваш организм демонстрирует необычную биологическую пластичность. Адаптация к условиям Эларии пройдёт легче, чем у большинства кандидаток. Для программы это крайне ценный показатель.
Для программы. Не для меня.
— Моё тело, похоже, тоже решило, что уезжать в другую звёздную систему — отличная идея, — сказала я.
— А вы так не считаете?
Вопрос был задан слишком спокойно, чтобы от него можно было отмахнуться. Я молчала несколько секунд.
— Иногда человек делает не то, что считает правильным, а то, что может вынести. Это разные вещи.
Сейлар не отвёл глаз.
— Понимаю.
И снова — ни жалости. Только тихое, взрослое понимание, от которого хотелось либо выдохнуть, либо разозлиться ещё сильнее.
— Вы ведь уже знаете мою историю, — сказала я.
— В пределах медицинского и дипломатического досье.
— То есть достаточно, чтобы понимать, почему у меня лицо не светится энтузиазмом.
— Более чем.
— Хорошо. Избавим друг друга от фальшивого оптимизма.
— С удовольствием, — сказал он.
Я снова посмотрела на него внимательнее. Он мне нравился — как врач, как человек, умеющий не лезть куда не надо.
— Медицинская часть подтверждает исходный результат, — произнёс Сейлар, переключаясь в профессиональный режим. — Вы официально проходите на следующий этап. Далее будет собеседование с куратором программы. Но прежде я сам кратко объясню порядок, чтобы вас не раздражали плохо сформулированные дипломатические речи.
— Если бы вы читали мысли, это сэкономило бы нам минут десять.
— Я просто работаю с людьми.
Мы сели к низкому столу. Он кратко обрисовал схему: первая приоритетная группа, десять дней на сборы, два чемодана, месяц полёта, адаптационная программа на борту, затем центр на Эларии, индивидуальные встречи со стаями, мой окончательный выбор. Всё — с подчёркнутым уважением к согласию женщины.
— А если ни одна стая не подойдёт? — спросила я, покрутив кольцо матери на пальце.
— Процесс продлевается.
— А если подойдут слишком многие?
— Такое тоже возможно.
— Надеюсь, мне не придётся устраивать отборочный тур между космическими котами.
— Этого термина я предпочту не слышать за пределами кабинета.
Я не выдержала и улыбнулась.
Мы замолчали. Где-то в глубине блока тихо работали системы, струился свет. Мне вдруг стало мучительно ясно, что этот разговор делит мою жизнь на две части. До — и после.
— Вы боитесь? — тихо спросил Сейлар.
Я посмотрела на свои руки.
— Да. Но не так, как, наверное, должны. Не боюсь вашей расы. Не боюсь, что всё это окажется слишком чужим. Я боюсь, что мне некуда возвращаться. И от этого любое движение вперёд начинает казаться не выбором, а падением.
Сейлар долго молчал. Потом произнёс очень спокойно:
— Иногда падение — это просто момент, когда под ногами исчезает старый мир. Это не всегда означает, что новый окажется хуже.
— Вы говорите как врач или как философ?
— Как человек, который слишком часто видел, что жизнь меняется раньше, чем пациент успевает дать согласие.
Я отвела взгляд первой.
— Опасно с вами разговаривать, доктор Таррин. Вы иногда звучите разумно.
— Страшный недостаток. Знаю.
Когда формальности закончились, Иаран снова повёл меня в сектор официальных собеседований. Кабинет выглядел так, будто сообщать человеку, что его жизнь скоро перевернётся, здесь считали нужным в особенно дорогой обстановке. Панорамные окна, тёмное дерево, мягкий золотистый свет, живые растения в кристаллических вазах — всё слишком красивое, слишком продуманное.
За столом меня ждали двое. Земная представительница — сухая, собранная женщина с лицом человека, который умеет говорить неприятные вещи так, будто оказывает услугу.
И элариец.
Высокий даже по их меркам, с тёмными волосами, убранными назад, и узкими золотыми глазами. В отличие от Иарана, в нём не было военной жёсткости. В отличие от Сейлара — врачебной мягкости. Этот мужчина производил впечатление человека, который привык распоряжаться процессами, людьми и временем. Он почти не двигался. Даже хвост за его спиной лежал неподвижно — не расслабленно, а дисциплинированно, словно и он участвовал в переговорах. От этого мужчина казался не спокойным, а опасно собранным.
— Доктор Мириэль Валенс, — произнёс он глубоким ровным голосом. — Я Таэрис Вэльн. Координатор первой фазы программы со стороны Эларии.
Я села напротив и коротко кивнула.
— Звучит почти безобидно.
— Это зависит от вашего отношения к переменам, — заметила земная представительница.
— Тогда не безобидно.
Ни один из них не улыбнулся. Тяжёлая профессиональная порода.
Дальше пошла официальная часть — но в исполнении Таэриса даже сухие формулировки звучали слишком весомо.
— Ваш показатель совместимости признан исключительно высоким, — сказал он. — По этой причине вы включены в первую приоритетную группу. Дата вылета зафиксирована.
Я медленно откинулась на спинку кресла.
— Как изящно вы формулируете слово «собирайтесь».
— Я предпочитаю точность.
Он сообщил ещё одну деталь, о которой Сейлар не упомянул: мой результат уже вызвал интерес у эларийских стай. Не абстрактный интерес программы — конкретный. Приоритетный. А это означало, что процесс выбора будет не только моим. За мной уже наблюдают.
Внутри всё сжалось.
— Ваше согласие, — продолжил Таэрис, — после подписания становится юридически необратимым без решения межправительственной комиссии. Настоятельно рекомендую внимательно ознакомиться с документами.
— И никакого давления, да? — пробормотала я.
— Я не оказываю давления. Я сообщаю факты.
— У вас это получается угрожающе хорошо.
— Благодарю.
Сарказма он, кажется, не заметил. Или заметил, но счёл несущественным.
Мне передали личный пакет участницы, допуски, график и дату вылета. Я смотрела на цифры и чувствовала, как внутри всё неприятно сжимается. А потом наступил момент подписания.
Тонкий планшет лёг передо мной. Серебристый герб Эларии, строки на двух языках, поле для подтверждения.
Я коснулась его пальцем.
Документ мягко вспыхнул серебром — слишком красиво для того, что только что отрезало от моей жизни десять последних дней. Вспышка погасла. Всё стало официальным.
— У вас есть вопросы? — спросила земная представительница.
Вопросов у меня было достаточно, чтобы устроить допрос с пристрастием. Но вслух я задала только один:
— А если в какой-то момент я решу, что всё это ошибка?
Таэрис посмотрел на меня внимательно — слишком внимательно для человека, который должен оставаться просто координатором.
— Тогда вам придётся понять, ошибка ли это на самом деле, или лишь страх перед тем, чего вы не можете контролировать. Это не одно и то же.
Я тихо вздохнула.
— Ненавижу, когда мне отвечают по существу.
— Я заметил, — спокойно сказал он.
Когда формальности закончились, Иаран снова повёл меня к выходу. Мы шли молча почти минуту. Я держала в руках пакет документов и чувствовала себя так, будто несу аккуратно сложенное будущее, которое пока слишком тяжёлое, чтобы касаться его без дрожи.
— Вы удивительно спокойны, — вдруг сказал он.
— Нет. Я удивительно хорошо умею выглядеть спокойной. Это разные вещи.
— Большинство кандидаток ведут себя иначе.
— Большинство кандидаток не работали в хирургии и не хоронили мать месяц назад.
Он резко повернул голову. На долю секунды официальная маска дала трещину — сдержанное, почти невидимое сочувствие.
— Мне жаль.
Я отвела взгляд.
— Не надо. Я не умею правильно реагировать на сочувствие. Обычно становлюсь ещё неприятнее.
— Я заметил.
— Вот и хорошо.
Мы дошли до центрального вестибюля. За прозрачными стенами было видно серое земное небо, движение флаев, мокрые линии города. Всё казалось обычным. И совершенно чужим одновременно.
— Скажите честно, — вдруг спросила я, — вас там, на Эларии, всех делают такими огромными специально? Для психологического давления на людей?
Он, кажется, не ожидал именно этого вопроса.
— Нет.
— Жаль. Был бы хороший политический ход.
— Мы не используем рост как дипломатический инструмент.
Я окинула его взглядом с головы до ног.
— И это вы сейчас говорите мне, возвышаясь надо мной как очень вежливая катастрофа.
На его лице мелькнуло нечто почти похожее на улыбку.
— Возможно, вы слишком маленькая.
— Возможно, вы все просто неприлично большие.
— Тоже возможно.
— Ого. У вас всё-таки есть чувство юмора.
— Не распространяйтесь об этом.
— Поздно. Я уже всё поняла.
Я уже собиралась выйти, когда за спиной раздался знакомый голос.
— Доктор Валенс.
Сейлар стоял в дальнем конце холла. Он подошёл ближе, и в его руках я заметила тонкий инфопланшет.
— Ваши медицинские результаты в адаптированном виде. Без закрытых протоколов, но с достаточным объёмом данных, если захотите изучить их сами.
Я взяла планшет.
— Вы серьёзно сейчас делаете мне подарок в виде анализов?
— Некоторые люди предпочитают цветы. Некоторые — данные.
— Вы определённо опасный человек.
— Мне уже говорили.
Я посмотрела на него внимательнее.
— Спасибо.
— Не за что. И ещё... — он сделал короткую паузу, — на борту лайнера я тоже буду в составе медицинской группы.
Я замерла. Это было неожиданно приятно. Настолько, что я сразу насторожилась.
— То есть у меня будет хотя бы одно знакомое лицо среди всего этого межзвёздного цирка?
— Если вам угодно использовать именно такой термин, то да.
— Хорошо. Тогда я, возможно, не убью никого в первые трое суток.
— Восхитительная новость для экипажа.
Я улыбнулась по-настоящему — слабо, но всё же.
— До встречи, доктор Таррин.
— До встречи, доктор Валенс.
Я вышла из посольства под дождь. Холодные капли коснулись лица, город шумел вокруг, как всегда. Флаи поднимались в небо. Земля продолжала жить так, будто мой мир только что не развернули на новую орбиту.
Я спустилась по широким ступеням и подняла голову к посольству ещё раз. Тёмное. Огромное. Чужое. Красивое. Внутри остались хвостатые дипломаты, спокойный врач с глазами человека, который слишком много видел, официальные бумаги с датой вылета и слово «Аэл’Тар», после которого всё остальное уже казалось временным.
Я сжала в ладони кольцо матери.
— Ну что, мам, — тихо сказала я, глядя на дождливое небо. — Похоже, я правда это сделаю.
Ветер тронул волосы, холодом забрался под ворот пальто. Я вдохнула глубже.
Десять дней. Всего десять дней — и я улечу туда, где у мужчин есть хвосты, у врачей — слишком умные глаза, а у моей новой жизни, кажется, уже давно заготовлено место.
Мне было страшно. Очень. Но под страхом, под болью и усталостью уже шевелилось что-то ещё. Не надежда. Скорее предчувствие. Словно огромный, незнакомый мир только что повернул голову в мою сторону и впервые действительно меня заметил.
Глава 3
Мириэль
Собирать жизнь в два чемодана оказалось унизительно.
Не драматично, не символично — так, как любят показывать в старых фильмах, где героиня нежно проводит рукой по знакомым вещам и уходит в новую жизнь с загадочной улыбкой. В реальности это выглядело как три дня раздражения, усталости, кофе и острого желания придушить всех, кто когда-либо придумал слово «необходимое». Потому что под это определение не попадало почти всё, что делало жизнь моей.
Я сидела на полу посреди спальни, окружённая стопками одежды, документов и воспоминаний, и с каждой минутой понимала всё отчётливее: переезд в другую звёздную систему — это не романтическое приключение. Это очень дорогой, очень красиво организованный демонтаж старой жизни.
Эларийцы взяли на себя бюрократию. Контракты в клинике закрывались через дипломатический канал, финансовые счета переводились в новую систему и — как сухо уведомили меня в одном из документов — автоматически удваивались в качестве компенсации за смену мира. Гражданский статус менялся по пунктам и подписям, будто речь шла не о человеке, а о редком оборудовании, которое нужно аккуратно перевезти и заново ввести в эксплуатацию.
— Прекрасно, — пробормотала я, укладывая в чемодан очередную тёмную блузку. — Меня официально пересчитали, упаковали и финансово простимулировали.
В первый чемодан пошло то, без чего я себя не представляла: одежда, бельё, обувь, любимая кожаная куртка, чёрная юбка, несколько мягких домашних вещей, аптечка, набор рабочих мелочей, которые любой врач таскает с собой почти на уровне инстинкта. Второй чемодан оказался гораздо тяжелее. В него нужно было сложить не вещи, а то, что осталось от дома.
Я долго держала в руках старый серый кардиган матери. Мягкий, с чуть растянутыми рукавами и почти невесомым запахом, который за этот месяц стал слабее, но не исчез совсем. Несколько секунд я просто стояла, прижав ткань к груди, и не двигалась. Потом аккуратно сложила его поверх остального. Следом — её рецептник, маленькую электронную книжку с потёртой обложкой, на которой мама когда-то нарисовала мне рыжую лису в хирургической шапочке. Тогда я страшно обиделась на карикатуру, а мама смеялась до слёз. Теперь эта лиса смотрела на меня так, будто уже знала, насколько нелепой станет моя жизнь. Рядом легла шкатулка с двумя её простыми украшениями.
Дальше была мужская рубашка на дне комода. Тёмно-синяя, с едва заметным древесным запахом. Я понятия не имела, почему она до сих пор у меня. Наверное, потому что после той ночи я просто захлопнула ящик и делала вид, что там ничего нет. Очень зрелый способ справляться с предательством.
Я вытащила её двумя пальцами, как что-то неприятное. Перед глазами слишком легко вспыхнула та картина: моя спальня, его голое тело, чужая женщина в моей постели и мой собственный голос, ледяной и спокойный: «У тебя две минуты, чтобы исчезнуть, пока я не начала решать эту ситуацию анатомически». Кажется, он тогда впервые в жизни поверил мне сразу.
Рубашка полетела в утилизатор. Следом отправились чужая зарядка, книга, подаренная им на день рождения, старый браслет, который я никогда особенно не любила, но носила ради мира в отношениях. Пластик внутри вспыхнул мягким голубым светом, материя распалась за секунды. Ни трагедии, ни красивой точки. Просто мусор.
— Идиот, — сказала я в пустую комнату. А потом, подумав, добавила: — Хотя нет. Спасибо. После тебя идея строить семью с несколькими огромными космическими мужчинами перестаёт казаться самым странным вариантом.
Это, к моему раздражению, действительно немного улучшило настроение.
Последние дни на работе пролетели слишком быстро и слишком медленно одновременно. Я приходила в клинику как обычно — рано, собранно, с кофе в руке и лицом человека, который не собирается обсуждать с вами свои чувства, если вы дорожите жизнью. Коллеги, к счастью, быстро это уловили. Лучший вид заботы, который вообще можно мне предложить: мне не лезли в душу, но работали рядом особенно точно и молча.
Я не говорила почти никому, что улетаю, до последнего дня. Не потому, что это было секретом — в моём статусе скрыть подобное трудно. А потому, что не хотела превращать последние смены в бесконечную цепочку неловких разговоров. Но слухи всё равно просочились.
В первой же перевязочной, когда один из интернов уставился на меня с трагическим выражением лица, я сухо сказала:
— Если ты сейчас спросишь, не страшно ли мне улетать к инопланетянам, я заставлю тебя вручную переписывать историю болезни у восьмой палаты.
Он побледнел.
— Я не собирался.
— Отлично. У тебя ещё есть шанс на медицинскую карьеру.
Лина, стоявшая у стола с расходниками, фыркнула в маску.
— Ты просто очаровательна в прощальный день.
— Стараюсь оставить о себе противоречивые воспоминания.
— Это не поможет. Все и так будут тебя помнить.
Я ничего не ответила. Это прозвучало слишком честно.
Работы, как назло, было много. Две сложные консультации, внеплановая операция, ребёнок с врождённой аномалией сосудов, пожилой пациент после резекции, спор с администрацией, бесконечные подписи и отчёты. И я была благодарна за это почти до боли. Пока работаешь — не думаешь. Пока режешь, шьёшь, оцениваешь показатели, внутри не успевает развернуться та пустота, которая ждёт тебя в тишине.
После обеда ко мне привезли старика из послеоперационной. Невысокий, худой, с таким количеством злости на морщинистом лице, что любой молодой пациент на его месте казался бы уже поверженным. Я оперировала его две недели назад — сложный случай, печень, кишечник, старые рубцы.
— Опять вы, — сказал он. — Я думал, от меня уже избавились.
— Я тоже надеялась, — ответила я, просматривая показатели. — Но вы слишком живучий.
Он хмыкнул, а потом спросил — правда ли, что я улетаю.
— Кто вам рассказал?
— Больницы — это сплетни с системой вентиляции, доктор. Здесь всё разлетается мгновенно.
— Тогда да. Правда.
Он несколько секунд смотрел на меня внимательно, потом вытащил из-под одеяла костлявую руку с потёртым металлическим амулетом на пальце.
— Возьмите. На удачу.
Я нахмурилась.
— Мне не нужен этот ужас.
— Ещё как нужен. Вы мне жизнь спасли. Значит, теперь я имею право подарить вам уродливую бесполезную вещь, которая, возможно, работает.
Я смотрела на него несколько секунд. Потом медленно взяла амулет. Он был тёплый.
— Спасибо, — сказала я тихо.
— Там, куда вы летите, врачей, может, и много. Но вас у них пока нет. Так что не вздумайте там сдохнуть.
Я усмехнулась и вышла из палаты, сжимая амулет в кармане. К моему удивлению, он почти сразу перестал казаться уродливым.
Ближе к вечеру начали заходить коллеги. По одному, тактично, почти все — в рабочем режиме, без пафоса. Главврач пришёл последним. Закрыл дверь, посмотрел на мой почти пустой стол и тяжело вздохнул.
— Я не буду произносить длинных речей, — сказал он.
— Благодарю. Я бы их не пережила.
— Но одну вещь скажу. Это место держалось на тебе больше, чем ты думаешь.
— Значит, самое время проверить, не рухнет ли оно без меня.
— Дерзишь.
— Маскирую эмоции.
— Плохо маскируешь.
Я невольно усмехнулась. Он протянул мне тонкую папку — рекомендации, закрытые отчёты, доступ к архиву исследований и персональное подтверждение, что, если я когда-нибудь захочу вернуться, дверь здесь будет открыта.
— Не надо так говорить, — сказала я, не сразу беря документы.
— Почему?
— Потому что это звучит как «если вдруг твоя новая жизнь развалится, мы примем тебя обратно».
— Я имел в виду не это.
— Знаю. Но всё равно не надо.
Он кивнул, будто счёл ответ разумным, и ушёл. А я ещё долго сидела одна, глядя на знакомые стены, на стеллаж с бумажными делами, на маленькую трещину в правом углу панели, которую замечала много месяцев и каждый раз забывала сообщить в техслужбу. Потом поднялась, дошла до операционного блока и провела ладонью по прохладной поверхности двери.
— Ладно, — тихо сказала я. — Не скучай без меня.
Это было глупо. И немного помогло.
Утро отлёта было серым. Небо висело низко, тяжёлое, будто Земля сама решила не устраивать мне красивых проводов. В квартире пахло пустотой и слабым запахом кофе. Чемоданы стояли у двери. Я обошла комнаты медленно, почти не касаясь вещей взглядом. Мир не любил делать паузы ради чьих-то потерь, и всё же в тот момент квартира казалась застывшей. Будто ждала, что я передумаю, разберу чемоданы, поставлю чайник и проживу здесь ещё год, два, десять лет. Но назад уже ничего не собиралось.
Я взяла мамин кардиган, коснулась ткани и тихо сказала:
— Пошли, мам. Посмотрим, что там за катастрофа меня ждёт.
Когда замок мягко щёлкнул за спиной, внутри что-то тоже замкнулось. Не умерло, не оторвалось — просто закрылось.
Транспорт посольства ждал у входа: узкий тёмный шаттл без опознавательных земных линий, слишком гладкий и бесшумный, чтобы считаться обычной техникой. У трапа стояли двое эларийцев в форме сопровождения — неприлично рослые, собранные, с тем самым выражением хищного спокойствия, которое мне уже начинало действовать на нервы.
— Доктор Валенс, — произнёс один из них.
— Надеюсь, вы не передумали и всё ещё летите в нужную сторону.
На его лице ничего не изменилось, только уши едва заметно качнулись.
Внутри шаттла сидели ещё три женщины. Две молчали, сжавшись в креслах, третья плакала так тихо, что от этого становилось ещё тяжелее. Я села у иллюминатора, пристегнулась, положила ладонь на карман пальто, где лежал амулет старика, и заставила себя смотреть прямо.
Когда шаттл поднялся, город начал медленно уходить вниз. Я видела знакомые линии улиц, стеклянные башни, медицинский квартал, серебристые ленты воздушных трасс — и чувствовала странное онемение. Как будто мозг не успевал за реальностью и продолжал считать, что это временно. Обычная поездка, командировка, неприятная бюрократия. Но Земля отдалялась слишком уверенно.
— Я не могу, — прошептала женщина в соседнем ряду. — Я не могу, я не могу...
Я закрыла глаза. Не сейчас. Ещё не время.
Орбитальный космопорт был похож не на станцию, а на целый город, застрявший между Землёй и пустотой. Прозрачные галереи, кольца шлюзов, мягкий гул систем жизнеобеспечения — и далеко, чуть в стороне, стоял он. Межзвёздный лайнер Эларийцев. Длинный, плавный, тёмно-золотой корпус, линии света, текущие по металлу, закрытые энергетические кольца и два военных корабля сопровождения, пугающе мощных.
Я невольно выдохнула.
— Это не лайнер, — пробормотала я. — Это очень роскошный способ украсть женщин с планеты.
Идущий рядом сопровождающий дёрнул хвостом. Значит, чувство юмора у них всё же воспринимается.
Нас провели к зоне сбора участниц программы. И вот там всё полетело к чёрту.
Сначала — звук. Рваный, высокий, живой. Плач, крики, срывающиеся голоса. Кто-то умолял, кто-то задыхался так, что даже без приборов было слышно приближающуюся гипервентиляцию. В воздухе висел плотный коктейль из страха, пота и той особой паники, которая заражает толпу быстрее инфекции.
Потом — картина. Большой сектор ожидания, в котором собрали женщин первой группы. Кто-то сидел на полу, кто-то прижимал к груди сумку как последний якорь. Две девушки рыдали в обнимку. Одна кричала на земного чиновника, что никуда не полетит. Ещё одна явно была на грани обморока. В дальнем углу молоденькая одарённая отбивалась от попыток её успокоить. А вокруг всего этого — несколько эларийских врачей и сопровождающих, слишком высоких, слишком заметных и, судя по всему, не понимающих, что одним своим присутствием делают хуже.
— Прекрасно, — тихо сказала я. — Коллективный нервный срыв в декорациях космопорта.
Один из врачей повернулся ко мне. Высокий, темноволосый, с усталым лицом и явным желанием оказаться где угодно, но не здесь.
— Прошу отойти в сторону, — сказал он. — Ситуация под контролем.
Я посмотрела на него, потом на женщину, которая уже почти не могла дышать, потом снова на него.
— Если это у вас контроль, я боюсь представить, как выглядит бардак.
— Доктор...
— Валенс. И если вы сейчас будете спорить, у нас станет на одну истерику больше, потому что я тоже начну.
Он молчал ровно секунду. Я использовала её с максимальной пользой: бросила короткие приказы земным сотрудникам — воду и чистые пакеты, другому врачу — убрать троих крупных мужчин из личного пространства той девушки, если он хочет, чтобы она перестала орать. Стулья — в круг, не линией. Мягкие седативные — у кого есть доступ. И выключить этот проклятый верхний свет.
Голоса вокруг на секунду споткнулись. Иногда людям нужен не план. Им нужен человек, который говорит так, будто план уже есть.
— Я сказал, ситуация под контролем, — снова начал врач-элариец, но уже куда менее уверенно.