- -
- 100%
- +
Пролог
Легенда об Избранной Трёх
Среди древнейших преданий Астериона есть легенды, которые знают почти все, и те, о которых предпочитают не говорить на площадях. Их не рассказывают детям перед сном, не превращают в красивые песни и не повторяют во время праздников. Они хранятся в старых храмовых книгах, среди истёртых страниц и строк, чей первоначальный смысл давно стал предметом споров между жрецами.
Одна из таких легенд говорит о Великой Тьме — времени, когда изгнанное за Грань вновь найдёт путь в Астерион. Земля начнёт терять силу, магия станет угасать там, где прежде текла свободно, а древняя защита мира дрогнет. Тогда Стражи, исчезнувшие тысячи лет назад, снова ступят под небеса Астериона, а Трое обратят взор за пределы созданного ими мира — туда, куда не способен заглянуть ни один смертный.
В древнем пророчестве сказано:
Когда Тьма вновь коснётся Астериона
и древние Стражи вернутся в мир,
боги призовут душу, рождённую под его небом.
Она покинет родной мир,
пройдёт дорогами чужих миров
и однажды вернётся туда,
откуда начался её путь.
Трое узнают её.
Трое назовут её Избранной.
Трое вложат в неё свою волю и силу.
И той, что однажды ушла,
предстоит вернуться,
чтобы встать перед Великой Тьмой.
Ибо когда падёт последняя граница,
судьба Астериона окажется в руках
души, которая дважды нашла дорогу домой.
Тысячи лет жрецы пытались понять значение этих слов. Одни видели в них обещание возвращения умершего героя, которому боги однажды позволят родиться вновь. Другие были уверены, что пророчество говорит вовсе не о живом существе, а о самом Астерионе — мире, которому суждено погибнуть и возродиться. Находились и те, кто считал древние строки лишь обломком давно утраченной легенды, смысл которой исчез вместе с теми, кто впервые её записал.
За века споров ответа так и не появилось. Никто не сумел узнать, кем окажется Избранная или когда древние Стражи вновь вернутся в мир. Хуже было другое: к тому времени уже никто не помнил, что именно создатели пророчества называли Великой Тьмой.
Впрочем, старым пророчествам редко требуется чужая вера. Тысячи лет они могут оставаться всего лишь словами на пожелтевших страницах, пока однажды мир не начинает меняться именно так, как было предсказано.
Глава 1
Иллирис
Я парила в бесконечном космосе и не знала ни кто я, ни где нахожусь, ни каким образом вообще могла здесь оказаться.
Вокруг не существовало ничего привычного, за что можно было бы зацепиться взглядом или сознанием. Только глубокая чернота, россыпь далёких звёзд и огромные туманные облака, медленно перетекавшие друг в друга синими, серебряными и густо-фиолетовыми оттенками. Наверное, при других обстоятельствах я назвала бы это самым прекрасным зрелищем из всех, что мне доводилось видеть, но сейчас красота не вызывала ничего.
Ни восторга. Ни страха. Даже мысли о том, что я нахожусь посреди открытого космоса без воздуха и скафандра, не заставляли паниковать.
Гораздо страннее было отсутствие собственного тела.
Я не слышала дыхания, не чувствовала биения сердца, веса рук или ног и вообще не могла определить, существовало ли у меня хоть что-нибудь, кроме сознания, способного видеть окружающее. Поначалу эта ненормальность воспринималась почти естественно. Я просто находилась среди звёзд, не задавая вопросов и не замечая течения времени, которое здесь будто перестало иметь какое-либо значение.
Так могла пройти одна секунда.
Или тысяча лет.
Разницы я бы не заметила.
Первое настоящее беспокойство появилось вместе с простым вопросом: если я способна думать, значит, должна быть кем-то.
Мысль оказалась неожиданно важной. Я попыталась вспомнить имя, лицо, место, хотя бы один звук из того, что существовало до этой бесконечной темноты, и обнаружила внутри пустоту. Не спокойную и безмятежную, как космос вокруг, а неправильную, словно из меня вырвали всё, что делало меня мной.
Страх пришёл именно тогда.
Вслед за ним появилась боль — не физическая, потому что тела я по-прежнему не ощущала, но совершенно настоящая. Она словно давила изнутри на невидимую преграду, за которой находилось что-то огромное, и чем отчаяннее я пыталась туда пробиться, тем сильнее становилось давление.
А потом из темноты всплыло имя.
Иллирис.
Я ухватилась за него с такой жадностью, будто это было единственное, что удерживало меня от окончательного растворения среди звёзд.
Иллирис.
Моё имя.
Стоило этому осознанию встать на место, как преграда внутри треснула, и память обрушилась сразу вся, без милосердной последовательности и возможности подготовиться.
Запах дешёвого моющего средства в приютском коридоре смешался с пороховой гарью; старые книги, которые я прятала под одеялом после отбоя, сменились холодным металлом пистолета в ладони. Перед глазами мелькнули школьные кабинеты, съёмные квартиры, шумные бары, гостиничные номера, чужая кровь, деньги и лица людей, большинство из которых давно перестало что-либо для меня значить.
А затем появилось одно.
Мужчина, которому я позволила приблизиться настолько, насколько прежде не позволяла никому.
Воспоминание о нём ещё не успело причинить настоящую боль, когда следом пришёл горный дом. Поздний вечер, извилистая дорога между деревьями, холодный свет фар, слишком тихий двор и короткий отблеск металла там, где его не должно было быть. Потом разлетевшееся стекло, первый выстрел, второй, резкая боль под рёбрами и деревянный пол, по которому быстро расползалась моя собственная кровь.
Я вспомнила всё.
В том числе последнее.
Я умерла.
После возвращения памяти этот факт почему-то оказался почти успокаивающим. По крайней мере, теперь у происходящего появилось хоть какое-то объяснение, пусть и весьма сомнительного качества. Открытый космос без тела всё ещё выглядел странным вариантом посмертия, но смерть хотя бы отвечала на вопрос, почему я больше не дышу.
Оставалось понять, что дальше.
К религии я при жизни относилась без особого энтузиазма. В детстве нам рассказывали ровно столько, чтобы воспитанники приюта не выросли совершенно культурно необразованными, но ни к какой вере я всерьёз не привязалась. Поэтому сейчас совершенно не представляла, чего ожидать.
Света в конце тоннеля не наблюдалось. Старца с книгой грехов тоже. Ни крылатых ангелов, ни чертей с вилами, ни даже гуманоидов с головами шакалов, если уж загробная жизнь решила проявить фантазию.
Валькирии с вечным пиром и дракой тоже почему-то задерживались.
Последнее было особенно обидно.
Хотя, если вспомнить мою профессиональную деятельность последних лет, встреча с существом, ведущим подробный учёт грехов, могла оказаться далеко не лучшим вариантом. Я предпочла бы кого-нибудь менее педантичного.
Мысль о грехах неожиданно потянула за собой детские воспоминания.
Самые ранние годы моей жизни нельзя было назвать кошмаром в том смысле, в каком любят изображать приюты в дешёвых историях. Меня не держали в подвале, не морили голодом и не били за каждую провинность. В здании было тепло, нас кормили, одевали, отправляли в школу. Среди воспитателей встречались добрые, равнодушные и просто смертельно уставшие от чужих детей и собственной жизни.
Но даже хороший приют оставался местом, где ребёнок слишком рано понимал разницу между семьёй и системой.
У остальных где-то существовал кто-то свой.
У тебя — график дежурств, список воспитателей и личное дело в шкафу заведующей.
Особенно ясно это становилось в дни, когда приезжали потенциальные приёмные родители. Младших детей причёсывали, одевали получше и просили вести себя вежливо. Взрослые проходили по комнатам, задавали вопросы, улыбались, а дети отвечали чуть старательнее обычного, потому что каждый надеялся: сегодня выберут именно его.
Мне было девять, когда одна семейная пара действительно мной заинтересовалась.
Женщина приехала в светлом пальто и пахла дорогими духами, аромат которых я потом ещё много лет узнавала в магазинах. Её муж почти не выпускал из рук телефон и участвовал в разговоре ровно настолько, чтобы иногда кивать.
Мы сидели в небольшой комнате для встреч. На подоконнике стояли пластмассовые цветы, а на стене висел детский рисунок семьи: мама, папа и два одинаково улыбающихся ребёнка под огромным жёлтым солнцем.
Женщина расспрашивала меня об учёбе, несколько раз повторила, какая я красивая девочка, и явно ждала правильных ответов. Я тоже знала, что должна улыбаться и благодарить, поэтому старалась, хотя естественно изображать восторг в девять лет у меня получалось ещё хуже, чем впоследствии.
— Нам сказали, ты очень хорошо учишься, — произнесла она, чуть наклонив голову. — Особенно любишь читать.
— Люблю.
— Это замечательно. У нас дома большая библиотека, тебе бы понравилось. И комната была бы своя, мы как раз недавно освободили гостевую.
Слова про собственную комнату подействовали слишком хорошо.
Я никогда не жила одна. Всегда рядом стояла чужая кровать, кто-то шуршал ночью одеялом, сопел, плакал или шептался. Я мгновенно представила дверь, которую можно закрыть, полки только с моими книгами и чашку, которую никто не возьмёт без спроса.
Женщина заметила мой интерес и улыбнулась увереннее.
— А ещё у нас два мальчика. Пять и семь лет. Думаю, тебе понравится быть старшей сестрой. Они очень активные, но хорошие дети. Мне иногда тяжело одной с ними справляться, так что старшая девочка в доме стала бы настоящим счастьем.
Я перевела взгляд на её мужа. Тот по-прежнему листал что-то в телефоне.
— А зачем вам тогда дочь?
Улыбка женщины застыла.
— Потому что мы давно хотели ещё одного ребёнка.
— Но вы сказали, что вам тяжело справляться с мальчиками и старшая девочка была бы счастьем. Если нужна помощь, можно нанять няню.
Муж наконец оторвался от телефона. В его глазах на мгновение мелькнуло веселье, зато жена уже явно перестала считать меня очаровательной.
— Иллирис, — тихо предупредила воспитательница у стены.
Я прекрасно услышала предупреждение. Просто вопрос всё ещё казался мне вполне разумным.
— Мы не ищем няню, — холоднее произнесла женщина. — Мы хотим дать ребёнку семью.
— Тогда почему вам обязательно нужна девочка моего возраста?
На этот раз тишина продлилась дольше.
— Думаю, нам стоит ещё всё обсудить, — наконец сказала она воспитательнице.
Через десять минут они уехали, а позже меня вызвали к заведующей. Там я впервые услышала фразу, которую потом повторяли ещё множество раз: не всё, что думаешь, нужно говорить вслух.
Я сидела на слишком высоком стуле, качала ногой и слушала объяснения о том, что сама лишаю себя шанса обрести семью. Разреветься хотелось отчаянно, но плакать перед взрослыми я ненавидела уже тогда, поэтому вместо этого спросила, зачем мне семья, в которой нельзя задавать вопросы.
Заведующая устало сняла очки и сказала, что однажды я всё пойму.
Так и не получилось.
С возрастом встречи происходили всё реже. Старшие дети и без того пользовались меньшим спросом, а я вдобавок приобрела репутацию сложной: слишком много спрашивала, слишком быстро замечала несостыковки и плохо умела изображать благодарность за то, что мне не нравилось.
К четырнадцати я перестала ждать машину, которая когда-нибудь приедет именно за мной, и неожиданно обнаружила, что жить без этого ожидания намного проще. Можно было спокойно сидеть у окна с книгой и не вскидывать голову каждый раз, когда за воротами звучал двигатель.
Книги вообще стали самым постоянным, что у меня было. Я читала всё подряд — историю, медицину, психологию, художественную литературу, могла проглотить толстый роман за пару дней и потом почти дословно воспроизвести понравившиеся страницы. Учёба давалась легко, а мир долго казался задачей, которую можно решить привычным способом: собрать достаточно информации, сопоставить факты и выбрать правильное действие.
В восемнадцать я ещё верила, что этого достаточно для нормальной жизни.
За воротами приюта довольно быстро выяснилось, что реальность не обязана уважать чужую логику.
Я получила документы, небольшую сумму, место во временном жилье и набор разумных советов о том, как правильно распоряжаться деньгами. Деньги закончились значительно раньше советов. Я работала, пыталась учиться и почти не спала, потому что сутки упорно не желали растягиваться под мои планы.
Несколько месяцев я держалась вполне прилично. Потом пришлось выбирать между нормальной едой и очередным счётом, а вскоре знакомая предложила за один вечер больше, чем я зарабатывала за неделю.
Нужно было всего лишь передать конверт и не задавать вопросов.
Последнее условие меня сразу насторожило.
Мы сидели в круглосуточной забегаловке возле станции. Перед знакомой остывал кофе, а у меня в кармане оставалось ровно столько денег, чтобы протянуть до конца недели.
— Что там? — спросила я.
Она посмотрела на меня с искренним разочарованием.
— Вот именно поэтому тебе не стоит этим заниматься. Нормальные люди берут конверт, относят по адресу и получают деньги.
— Мне нравится понимать, за что именно я рискую.
— Ты пока ничем не рискуешь.
— Когда это говорят перед незаконной работой, обычно как раз рискуешь.
Она рассмеялась, убрала конверт обратно в сумку и поднялась, явно собираясь найти кого-нибудь менее любознательного.
Я остановила её.
— Сколько?
Названная сумма решила спор между принципами и пустым холодильником значительно быстрее, чем мне хотелось бы вспоминать.
Я взяла конверт.
Никакой великой драмы в первом шаге не было. Никто не приставлял нож к горлу и не требовал спасти голодающего ребёнка. Мне просто нужны были деньги, а законный способ добывал их слишком медленно.
Дальше границы сдвигались постепенно. Я передавала вещи, следила за машинами, запоминала лица и однажды изображала спутницу богатого клиента, чтобы попасть на закрытую вечеринку и выяснить, с кем встречается определённый чиновник. Хорошая память и привычка замечать детали оказались неожиданно прибыльными.
Криминальная сторона жизни была отвратительной, но по крайней мере честнее многих приличных фасадов. Здесь никто особенно не притворялся, что хорошие обязательно победят, а плохие получат наказание. Существовали интересы, деньги, страх, влияние и сила, и чем раньше ты понимал правила, тем выше был шанс не стать расходным материалом.
Я быстро обнаружила ещё одну неприятную истину: одинокой молодой женщине среди мужчин, привыкших принимать чужую слабость за приглашение, требовалось либо найти покровителя, либо перестать выглядеть лёгкой добычей.
Покровителей я не любила.
Поэтому выбрала второй вариант.
Первые драки даже удавалось выигрывать за счёт скорости, злости и полного отсутствия предубеждений относительно того, куда прилично бить мужчину. Потом я столкнулась с тремя противниками, которых ни скорость, ни отсутствие приличий не впечатлили.
От серьёзных последствий спасла охрана клуба.
На следующий день я долго рассматривала распухшую губу и огромный синяк вдоль рёбер, после чего признала очевидное: желание сломать кому-то нос и способность действительно это сделать — совершенно разные навыки.
Старика, который занялся моим обучением, я встретила через несколько месяцев, пытаясь украсть у него бумажник.
Бар почти опустел, вечер клонился к ночи, а я изображала официантку в форме, одолженной знакомой. Он сидел один за дальним столиком, пил виски и выглядел идеальной целью: хорошо одетый пожилой мужчина, часы явно стоили дороже всего моего имущества, движения расслабленные, внимание будто полностью сосредоточено на стакане.
Я подошла с подносом, поставила рядом воду, чуть задела край стола и с извиняющейся улыбкой наклонилась ближе. Пальцы уже нашли внутренний карман его пиджака, когда он перехватил моё запястье.
Движения я даже не заметила.
Его рука только что лежала рядом со стаканом, а теперь пальцы спокойно удерживали меня настолько крепко, что дёргаться было бессмысленно.
Я всё равно попробовала.
Старик лишь приподнял бровь.
— Если собираешься воровать, сначала научись не смотреть на карман за три секунды до того, как полезешь в него.
— Отпустите.
— А ты снова попробуешь?
— Разумеется.
На его губах появилась короткая усмешка.
— По крайней мере, честная.
Свободной рукой я попыталась ударить его в горло. Он поймал и её, после чего мы окончательно превратились в нелепую композицию: я, согнувшаяся над столом в коротком фартуке, и пожилой мужчина, державший обе мои руки с выражением лица человека, решающего, куда переставить лишнюю тарелку.
— Ещё одна ошибка, — заметил он. — Ты заранее напрягла плечо.
— Спасибо за бесплатную консультацию. Теперь можно я пойду?
— Куда?
— Искать человека, который хуже следит за карманами.
Он впервые посмотрел на меня по-настоящему внимательно. Не так, как обычно смотрели мужчины в подобных местах. Взгляд прошёлся по рукам, стойке, расстоянию до выхода, и я почти физически почувствовала, как он что-то просчитывает.
— Сколько тебе лет?
— А вам какая разница?
— Значит, меньше двадцати.
— Значит, возраст ещё не окончательно испортил вам зрение.
Он рассмеялся неожиданно громко и искренне, затем отпустил меня и кивнул на стул напротив.
— Садись.
— Зачем?
— Хочу понять, ты от природы такая наглая или это результат упорной работы.
Все разумные инстинкты советовали уйти.
Я села.
Позже выяснилось, что большую часть взрослой жизни он работал на один из крупных картелей и занимался вещами, о которых приличные люди предпочитали читать только в криминальной хронике. К моменту нашей встречи он давно вышел из дела, имел достаточно денег, чтобы никогда больше не работать, и, судя по всему, смертельно скучал.
Почему именно я показалась ему достойным способом развлечься, старик так толком и не объяснил.
В тот вечер он задавал вопросы, я врала примерно в половине ответов, а он безошибочно отмечал каждую ложь. В конце встречи положил на стол деньги за виски, поднялся и назвал адрес небольшого зала на окраине.
— Завтра в шесть.
— Что там будет?
— Я покажу тебе, насколько плохо ты дерёшься.
— А если не приду?
— Тогда через пару месяцев кто-нибудь менее терпеливый объяснит то же самое. Возможно, после этого советом воспользоваться уже не получится.
Назавтра в шесть я стояла у двери его зала.
Первую неделю он почти не позволял мне касаться оружия. Заставлял падать, вставать, держать стойку, двигаться, снова падать и снова вставать, пока тело не начинало дрожать от усталости. Я уходила домой, ненавидя его примерно до утра, а потом возвращалась.
Оправдания старика не интересовали. Если я ошибалась, он показывал ошибку. Если повторяла её — бил туда, где оставила открытое место. Не в полную силу, иначе наше знакомство закончилось бы довольно быстро, но достаточно, чтобы тело запоминало быстрее упрямой головы.
Однажды после очередной ошибки я снова оказалась на полу.
— Ты слишком много думаешь, — сообщил он.
Я перевернулась на спину, пытаясь восстановить дыхание.
— Никогда не слышала, чтобы наличие интеллекта считалось недостатком.
— Интеллект — нет. А привычка просчитывать пять вариантов, пока противник уже выбрал шестой, — вполне.
— Необычайно вдохновляющая педагогика.
— Вставай.
— Я только что упала.
— Вот и потренируешь самое полезное движение в своей будущей жизни.
Я послала его туда, куда приличному пожилому мужчине ходить не полагалось, и поднялась.
Он не сделал из меня убийцу. Эту границу я перешла сама, и перекладывать ответственность на наставника было бы слишком удобно. Но он научил меня выживать после того, как выбор оказался сделан.
Рукопашный бой, ножи, огнестрельное оружие, дистанция, наблюдение, привычка всегда видеть выходы и первым делом определять, кто в помещении действительно опасен, а кто лишь громко изображает угрозу. Его никогда не интересовали эффектные трюки. Только то, что продолжало работать, когда права на вторую попытку уже не оставалось.
Первого человека я убила почти через два года после нашей встречи.
Мужчина, которого мне поручили сопровождать, решил не платить посреднику и заодно избавиться от свидетеля. Свидетелем оказалась я.
Драка получилась короткой и грязной. В конце он лежал на кухонном полу с моим ножом под рёбрами, а я сидела рядом, прижимая ладонь к рассечённой брови, и смотрела, как из его глаз постепенно уходит жизнь.
Старик приехал минут через двадцать.
Он осмотрел тело, затем меня и протянул чистое полотенце.
— Тошнит?
— Пока нет.
— Будет.
Меня вывернуло в раковину спустя несколько минут.
Потом я долго сидела на полу, упершись затылком в кухонный шкаф. Старик не говорил, что всё нормально, потому что ничего нормального в мёртвом мужчине посреди кухни не было. Не рассказывал, что тот сам виноват и я всего лишь защищалась, хотя это оставалось правдой.
Он поставил рядом стакан воды и ждал.
— Я думала, будет страшнее, — наконец сказала я.
— Было?
Я посмотрела на тело.
— Да. Просто не так.
— И тебя пугает именно это.
Я молча кивнула.
Старик некоторое время изучал меня, затем сел напротив и вытянул ноги.
— Запомни это чувство. Если однажды оно исчезнет совсем — бросай работу.
— Какую работу? Я вообще-то случайно убила человека.
— Конечно. И больше никогда не окажешься в похожей ситуации.
Я подняла на него взгляд.
Он едва заметно усмехнулся.
— Именно.
К двадцати пяти убийства давно перестали быть случайностью и превратились в профессию, в которой я успела заработать весьма неприятную репутацию.
Я не брала любой заказ, который хорошо оплачивался. Деньги любила, но не настолько, чтобы ради них устранять мужа в бракоразводном процессе или предпринимателя, чьей единственной виной было желание заработать больше конкурента. Я проверяла цели и отказывалась, если причина казалась недостаточной.
Никакого морального оправдания это не создавало.
Я убивала людей за деньги и прекрасно понимала, как это называется. Просто предпочитала выбирать тех, чьё исчезновение не заставит мир скорбеть особенно долго.
Работа принесла то, чего мне отчаянно не хватало в юности: деньги, независимость и возможность никогда больше не выбирать между ужином и счётом. Сначала появилась хорошая квартира, потом дом в горах, куда почти никто не приезжал. Одежда, машины, возможность войти в магазин и не считать цену каждой вещи.
Часть денег я регулярно переводила в тот самый приют.
Анонимно, разумеется.
Табличка с именем бывшей воспитанницы, добившейся успеха в профессии наёмного убийцы, могла испортить весь благотворительный посыл.
Казалось, жизнь наконец достигла состояния, которое меня устраивало. Я хорошо зарабатывала, умела защищать себя и искренне считала, что потребность в близких отношениях давно атрофировалась за ненадобностью.
Потом появился он.
Теперь, зная финал, я могла сколько угодно искать в воспоминаниях признаки обмана. Слишком правильный вопрос. Неестественную паузу. Слишком удачное совпадение. Что-нибудь, что позволило бы задним числом заявить: вот здесь я должна была понять.
Память упрямо возвращала совершенно другое.
Как он оставлял кофе на тумбочке, зная, что я ненавижу разговаривать сразу после пробуждения. Как однажды приехал среди ночи после единственного сообщения: «Плохой день». Как никогда не расспрашивал о работе, если я не хотела говорить, и не изображал мужчину, которому требуется немедленно спасти меня от моей собственной жизни.
Однажды зимой мы были в горном доме. За огромными окнами валил снег, дорога почти исчезла под белым покровом, и мне нравилось ощущение, будто весь остальной мир временно перестал существовать.
Он готовил ужин.
Сам этот факт уже можно было считать проявлением героизма, потому что кулинарные способности моего возлюбленного ограничивались уверенным пониманием разницы между плитой и холодильником.
Я сидела на столешнице с бокалом вина и наблюдала, как он подозрительно смотрит на сковороду.
— Оно должно так дымиться?
— Если цель — вызвать пожарных, ты прекрасно справляешься.