Наполеондер

Давно, не давно, а деды наши запомнят, – захотел Господь Бог покарать людей за нечестие. И стал Он думать, как и чем их покарать, и держал о том совет со ангелы и архангелы.

Говорит Господу Богу архангел Михаил:

– Тряхни-ка их, Господи, трусом.

Отвечал Господь Бог:

– Это дело пробованное. Кое время мы Содом-Гомору растрясли, а человеки от того умнее не стали: Содом-то Гомора теперь, почитай что, по всем городам пошла.

Говорит Гавриил-архангел:

– А ежели глад?

Отвечал Господь Бог:

– Младенцев бессловесных жалостно, – за что младенцы погибать будут? Опять же и скотина кормов решиться должна, а ведь неповинная она, скотинка-то.

– Потопом их потопи! – Рафаил советует.

– Никак невозможно, – Господь Бог в ответ, – потому что, первым делом, сам я клялся людям, что потопа больше не будет, а радугу в уверение давал. А второе дело – грешник теперь, шельма, хитрый пошел: на пароход сядет, через потоп уплывет.

Смутились тут архангелы, приуныли, стали думать-гадать, головы ломать, каким злом-бедою можно грешный народ образумить и в совесть привести. Но как с испокон веку только на добро Господу Богу служивши, о всяком зле земном позабыли, то и ничего придумать не могли.

В эту самую минуту выходит вперед Иван-ангел, из простых, нашего русского звания, которого Господь Бог поставил мужицкие души ведать. Преклоняется с учтивостью и докладывает:

– Господи! Там вас Шайтан-чумичка спрашивает. В рай не дерзает, потому от него дух нехорош, – так в сенях дожидается.

Обрадовался Господь Бог:

– Позвать сюда Шайтана-чумичку. Этот плут мне весьма известный. Очень он сейчас ко времени. Кто-кто, а уж эта бестия придумает.

Вошел Шайтан-чумичка: рожа черная, опойковая, – из-под полушубка хвост торчит, голос сипкий.

– Коли прикажете, – сказывает, – я всю вашу беду – руками разведу.

– Разведи, братец, – оставлен не будешь.

– Дозвольте, – говорит, – чтобы нашествие иноплеменников.

Господь Бог ручкою на него махнул:

– Только-то от тебя и будет? А еще умный!

– Позвольте, – Шайтан ему насупротив, – в чем же, однако, мое отсутствие ума?

– А в том, что советуешь наказывать людей войною, когда они только того и ищут, как бы подраться между собою, народ на народ, и за это-то самое я их теперь и казнить хочу.

– Это, – отвечает Шайтан-чумичка, – потому они войн ищут, что еще настоящего воителя не видали, а как пошлете вы им настоящего воителя – они хвосты весьма поприжмут, – взмолятся к вам: помилуй и спаси от мужа кровей и Ареда.

Удивился Господь Бог.

– Как, – спрашивает, – братец, не видали воителей? И Ирод-царь воевал, Александр-царь дивии народы покорял, Иван-царь Казань разорил, и Мамай-царь нестовый с ордою приходил, и Петра-царь, и Анико-воин… какого же им еще воителя-богатыря нужно?

Шайтан-чумичка говорит:

– Нужен Наполеондер.

– Наполеондер? Откуда взял? Какой такой?

– А такой, – говорит Шайтан, – мужиченко – не то чтобы больно мудрящий, только оченно нравом лютой.

Господь Бог – к архангелу Гавриилу:

– Почитай в книге живота: где у нас записан Наполеондер?

Читал-читал архангел, ничего не вычитал.

– Никакого Наполеондера в книге живота нету. Все врет Шайтан-чумичка. Нигде у нас не записан.

А Шайтан-чумичка – вразрез:

– Ничего нет удивительного, что Наполеондер у вас в книге живота не записан. Потому в книгу живота тех пишут, которые от отца-матери родились и пупок имеют, а у Наполеондора ни отца, ни матери не было, и пупка у него нет. Так что это довольно даже удивительно, и можно показывать его за деньги.

Очень изумилея Господь Бог:

– Как же он, твой Наполеондер, в таком разе на свет произошел?

Шайтан отвечает:

– А так и произошел, что свил я его себе на забаву куклою из песку морского. А ты, Господи, в те поры личико свое святое умывал, да не остерегся, водицею брызнул, – прямо с небеси Наполеондеру в мурло попал: он оттого и стал человеком и ожил[1]. И обитает он теперича не близко, не далеко – на Буян-острову, посередь окиян-моря. Земли на том острову верста без сажени, и живет по ней Наполеондер, морских гусей сторожит. За гусями ходит, а сам не ест, не пьет, не спит, не курит – одно в мыслях держит – как бы ему весь свет покорить.

Подумал Господь Бог, приказал:

– Веди его ко мне.

Доставил Шайтан Наполеондера в рай. Посмотрел на него Господь Бог: видит – человек военный, со светлою пуговицей.

– Слышал я, – спрашивает, – что ты, Наполеондер, весь свет завоевать хочешь?

Наполеондер отвечает:

– Точно так. Оченно как хочу.

– А думал ли ты, Наполеондер, о том, что когда воевать будешь, то много народа побьешь, реки крови прольешь?

– Это, – говорит Наполеондер, – мне, Господи, все единственно. Потому – мне главное дело, чтобы весь свет покорить.

– И не жаль тебе, Наполеондер, будет убитых, раненых, сожженных, разоренных, голодающих?

– Никак нет, – говорит Наполеондер, – чего жаль? Я это не люблю, чтобы жалеть. Как себя помню, никого не жалел и вперед не стану.

Обернулся тогда Господь ко ангелам и сказал:

– Господа ангелы! Парень этот к делу весьма подходящий.

А – к Наполеондеру:

– Прав был Шайтан-чумичка: достоин ты быть казнью гнева моего. Потому что воитель безжалостный хуже труса, глада, мора и потопа. Ступай на землю, Наполеондер, – отдаю тебе весь свет, тобою весь свет наказую.

Наполеондер говорит:

– Мне бы только войско да счастье, а уж я рад стараться.

А Господь и положил на него заклятие:

– Будет тебе и войско, будет и счастье, – непобедим ты будешь в боях. Но – памятуй: покуда ты безжалостен и лют сердцем, – до тех пор тебе и победы. А как только возжалеешь ты крови человеческой, своих ли, чужих ли, тут тебе и предел положен. Сейчас тебя враги твои одолеют, полонят, в кандалы забьют и пошлют тебя, Наполеондера, назад на Буян-остров гусей пасти. Понял?

– Так точно, – говорит Наполеондер. – Понял. Слушаю. Не буду жалеть.

Стали спрашивать Бога ангелы и архангелы:

– Господи, для чего ты Наполеондеру такое страшное заклятье положил? Ведь этак-то, не жалеючи, он всех людей на земле переколотит, не оставит и на семена.

– Молчите! – отвечал Господь, – не долго навоюет. Храбер больно: ни людей не бойся, ни себя самого. Думает от жалости уберечься, а не знает того, что жалость в сердце человеческом всего сильнее, и нет человека, который бы ее в себе хоть крошечку не имел.

Архангелы говорят:

– Да ведь он песочный.

А Господь им наперекорку:

– А что он от живой воды моей дух получил, это вы ни во что почитаете?

Набрал Наполеондер несметное войско, дванадесять язык, и пошел воевать. Немца повоевал, турку повоевал, шведа, поляка – так и косит: где ни пройдет – гладко. И уговор помнит крепко: жалости – ни к кому. Головы рубит, села жжет, баб насилует, младенцев копытами коней топчет. Разорил-погубил все басурманские царства – все не сыт: пошел на крещеный край, на святую Русь.

На Руси тогда был царь Александр Благословенный, что теперь в Петербурге-городе на Александровской колонне стоит и крестом благословляет, – оттого Благословенный и имя ему. Как напер на него Наполеондер с дванадесять язык, увидал Благословенный, что всей Расее конец приходит, и стал спрашивать своих генералов-фельдмаршалов:

– Господа генералы-фельдмаршалы! Что я с Наполеондером могу возражать? Потому что он несносно напирает.

Генералы-фельдмаршалы отвечают:

– Ничего мы, ваше величество, с Наполеондером возражать не можем, потому что ему от Бога дано слово.

– Какое слово?

– А такое: Бонапартий.

– Почему же оное слово, господа генералы-фельдмаршалы, столь ужасно, и что оно обозначает?

– Ужасно оно тем, что как, скажем, видит он в сражении, что неприятель очень храбрый, и его сила не берет, и все евонное воинство костьми ложится – сейчас он этим самым словом – Бонапартием – себя и проклянет. А едва проклянет, тотчас все солдатики, которые когда ему служили и живот свой на полях брани за него оставили, приходят с того света. И ведет он их на неприятеля снова, как живых, и никто не в силах устоять пред ними: потому что – рать волшебная, нездешняя. Означает же слово Бонапартий – шестьсот шестьдесят шесть, число звериное.

Опечалился Александр Благословенный. Однако, подумавши, сказал:

– Господа генералы-фельдмаршалы! Мы, русские, народ чрезвычайно какой храбрый! Со всеми мы народами воевали – ни супротив кого себя в грязь лицом не ударили. Коли привел теперь Бог с упокойниками воевать – Его святая воля: постоим и супротив упокойников.

И повел он войско-армию на Куликово поле и стал ждать здесь Наполеондера. А Наполеондер-злодей шлет ему посла с бумагою:

– Покорись, Александр Благословенный, я тебя за то, не в пример прочим, пожалую!

Но Александр Благословенный, как был государь гордый и амбицию свою соблюдал, с послом Наполеондеровым говорить не стал, а взял тое самую бумагу, что посол привез, нарисовал на ней кукиш да Наполеондеру в отместку и отослал.

– Этого не хочешь ли?

И дрались они, рубились на Куликовом поле, и, долго ли, коротко ли, начали наши Наполеондора одолевать. Поприрубили, попристреляли всех его генералов-фельдмаршалов, на самого наседают:

– Конец тебе, изверг Наполеондер! Сдавайся! – кричат.

А он, Наполеондер, на коне, как сыч, сидит, буркалами ворочает да ухмыляется:

– Погоди, говорит, не торопись. Скоро сказка сказывается, дело творится мешкотно.

И крикнул свое вещее слово:

– Бонапартий! Шестьсот шестьдесят шесть, число звериное!

Потряслась земля, загудело славное Куликово поле. Глянули наши, да – все и руки врозь: со всех-то краев поля – грозные полки идут, штыки на солнце горят, – знамена рваные над шапками страшными, мохнатыми треплются, – идут, трах-тах, трах-тах, шаг отбивают, – молча идут, а рожи у всех, как пупавка, желтые, а глаз-то подо лбом и в помине нет…

Ужаснулся Александр, Благословенный царь. Ужаснулись его генералы-фельдмаршалы. Ужаснулась вся российская сила-армия. И дрогнули они, не выдержали покойницкой силы, пустились бежать куда глаза глядят. А вор Наполеондер, на коню сидя, за бока держится, хохочет-заливается:

– Что, – кричит, – не по зубам вам мои старички пришлись? То-то! Это не с мальчишками в бабки играть. Ну-ка, господа честные упокойнички! Я никогда никого не жалел, так и вы врагов моих не жалейте; задайте им по-свойскому.

Покойники говорят:

– Покуда так, мы твои слуги довечные.

Бежали наши с Куликова поля на Полтав-поле, с Полтав-поля на славный тихий Дон, с тихого Дона на Бородино-поле, под самоё Москву-матушку. И – как до какого поля добегут – сейчас к Наполеондеру лицом обернутся и идут на него врукопашь. Так что сам Наполеондер, на что злодей, очень ими восхищался.

– Помилуй Бог, какой храбрый русский солдат! В чужих краях я таких не видывал.

Но при всей большой нашей храбрости никак мы с Наполеондором возражать не могли, – потому на слово его слова не знали. Во всех сражениях бьем его, гоним, вот-вот на аркан зацепим, в полон возьмем, – ан тут-то он, плут-идол беспутный, и спохватится. Крикнет-гикнет Бонапартия: упокойнички и лезут из могилок во всей амуниции, зубом скрипят, начальство взором едят – где прошли, трава не растет, камень лопается. И так наши напугались этой силы нечистой, что уже и воевать с нею не могли. Как только заслышат проклятого Бонапартия, как завидят мохнатые шапки да желтые рожи, все ружья побросают, бегут в леса прятаться.

– Как хошь, – говорят, – Александр Благословенный, а под упокойника мы не согласны.

Александр же Благословенный плакался:

– Братцы, повременим бежать! Понатужимся еще чуточку. Не все же ему, собаке, над нами кружиться. Положен же ему последний предел от Господа. Ноне его, завтра его, а там, даст Бог, и наша авоська вывезет.

И поехал он ко старцам-схимникам, в пещеры киевские, на острова валаамские – митрополитам-архимандритам в ножки кланялся:

– Молитесь, святые отцы, чтобы перестал на нас гнев Господень, потому что нету нашей силы-мочи отстоять вас от Наполеондера.

И молились старцы-схимники, митрополиты-архимандриты со слезами и коленопреклонением, так что на лобиках синяки набили, а на коленках мозоли выросла. И молился со слезами весь народ русский, от царя до последнего нищего. И заступницу Скорбящих, Божью Мать Смоленскую, в слезах, подняли и понесли на славное Бородино-поле – и вопили:

– Пресвятая Богородица! Ты еси упование и живот! Заступи и скоро помилуй!

И у самой свет Пресвятой Богородицы из-под серебряной ризы, из-под жемчужного подниза, по темному лику – слезы закапали. Весь народ Божий, вся сила-армия видела, как святая икона плакала, – и ужасно это было всем, и умильно. Внял Господь Бог русскому воплю и молитве пресвятой Богородицы, Смоленской Божьей Матери, и вскричал ко ангелам и архангелам:

– Миновал час гнева моего. Довольно претерпели человеки за грехи свои и все в сквернах своих предо Мною покаялись. Довольно Наполеондеру народ губить, – пора узнать и милосердие. Кто из вас, слуги мои, на землю сойдет, кто примет труд велик – умягчить сердце воительское?

Вызвался Иван-ангел:

– Я пойду.

А Наполеондер на ту пору большую победу одержал. Едет он по бранному полю на борзом коне, копытами конскими мертвецов давит, – и никого ему не жаль, одну думу в голове держит: «С Расеей порешу, на китайского царя и бел арапа пойду, – тогда уж как есть до остатка весь свет покорю!»

Только слышит он, вдруг зовет его некто:

– Наполеондер, а Наполеондер!

Оглянулся Наполеондер: ан поблизости, на пригорке, под кусточком, русский солдатик лежит – раненый – и рукою ему машет. Удивился Наполеондер: что русскому солдатику от него надобно. Поворотил коня, подъехал.

– Чего тебе?

– Ничего мне, – солдатик отвечает, – от тебя не надобно, только одно слово спросить. Скажи мне, пожалуйста, за что ты меня убил?

Еще большие удивился Наполеондер: сколько лет он воевал, сколько людей убил-ранил, а никто его никогда ни о чем таком не спрашивал. А и солдатик-то не мудрый: молоденький, белобрысенький, – видать, что новобранчик, из деревни, от сошки взят.

– Как за что, братец? – говорит Наполеондер. – Не мог я тебя не убить. Присяга твоя такая, чтобы убиту быть.

– Я, Наполеондер, присягу знаю и убиты быть не супротивничаю. Но ты-то за что меня убил?

– Как же мне тебя не убить, коли ты мне неприятель – сиречь враг: воевать со мною на Бородино-поле вышел.

– Окрестись, Наполеондер, какой я могу быть тебе враг? Никаких промеж нас с тобой спора-ссоры никогда не было. Покуда ты в нашу землю не пришел да в солдаты меня не забрили, – я о тебе отродясь не слыхивал. А ты меня, кто я есмь человек, и по сейчас не знаешь. И все-таки ты меня убил. И сколько других таких же убил.

– Убил, – говорит Наполеондер, – потому что мне надо весь свет покорить.

– А мне-то что до этого, что надо тебе свет покорить? Покоряй, коли охота есть, – я в том тебе не препятствую. Но меня-то за что ты убил? Нешто от того, что ты меня убил, свету тебе прибавилось? Нешто он мой, свет-то? А ты меня убил! Нерассудительный ты, Наполеондер, братец. И неужели думаешь ты чрез то, что народ бьешь и увечишь, в самом деле свет покорить.

– Очень даже думаю.

Улыбнулся солдатик.

– Совсем ты глупый, Наполеондер. Жаль мне тебя. Разве весь свет покорить можно?

– Все царства завоюю, все народы в цепи закую, один на всей земле царем буду.

Покачал головою солдатик.

– А Бога завоюешь?

Смутился Наполеондер:

– Нет, Божья воля над всеми нами, все мы в Божьей деснице живем.

– Так что же и пользы тебе весь свет завоевать? Все он, значит, не твой будет, а Божий. И покуда Бог тебя терпит, потуда только ты и цел.

– Это я и без тебя знаю.

– А коли знаешь, зачем же ты с Богом не считаешься? Разве дозволил Он человеку неповинную кровь лить? За что ты меня убил?

Нахмурился Наполеондер.

– Ты, брат, мне этих слов не говори. Я таких ханжей слыхивал. Напрасно. Не проведешь. Я жалеть не умею.

– Ой ли? – спрашивает солдат. – Смотри: много ты форсу на себя напускаешь. Без жалости человеку, врешь, прожить нельзя! Что жалость, что душа – все едино. Душа-то есть у тебя аль нету?

– Известно, есть. Нельзя без души.

– Ну вот видишь: душу имеешь, в Бога веришь, – как же тебе жалости не узнать? Узнаешь. И я так даже думаю, что вот и сейчас ты стоишь надо мною – только вида показать не хочешь, а про себя, в душе, смерть как меня жалеешь: за что ты меня убил?

Рассвирепел Наполеондер:

– А, такой-сякой, типун тебе на язык! Вот я тебе покажу, как тебя жалею.

Вынул пистолет и прострелил раненому голову. Обернулся к своим упокойникам, говорит:

– Видели?

– Видели. Покуда так, мы твои слуги довечные.

Поехал Наполеондер дальше по бранному полю… Ночь прошла – сидит Наполеондер в шатре золоченом, один-одинешенек, и больно ему не по себе. И что ему сердце грызет – сам понять не может. Который год воюет, а – впервой это дело: никогда такой жути на душе не было. А назавтра утром – бой ему начинать, последний, самый страшный бой с Александром, Благословленным царем, на Бородине-поле.

«Эх, – думает Наполеондер, – покажу я себя завтра, каков я есть молодец. Православную силу-армию кое копьем приколю, кое конем стопчу, Александра-царя в полон возьму, весь русский люд убью-расшибу».

Но на ухо ему – кто-то опять будто:

– А за что?

Потряс головою Наполеондер:

– Знаю, чья штука. Опять солдат давешний. Ладно! Не поддамся ему. За что? За что? Эка – пристал. Почем я знаю, за что? Кабы знал, за что, – так, может быть, и не воевал бы.

В постелю лег. Едва заведет глаза под лоб – стоит перед Наполеондером вчерашний солдат. Молоденький, кволенький, волосы русые, а усы еще не выросли – только белым пухом губа обозначилась. Лоб бледный, губы синие, глаза голубые меркнут… а на виске дырка черная, куда евонная – Наполеондора – пуля прошла…

– За что ты меня убил?

Ворочался-ворочался в постели Наполеондер. Видит: плохо дело, – нет, не избыть ему солдата. И сам на себя дивуется:

– Что за оказия? Сколько миллионов всякого войска перебил, – всегда в мыслях свободен был, – тут вдруг один какой-то паршивый солдат, а какую мне завязку в голове делает.

Встал – и нестерпимо ему в золоченом шатре. Вышел на вольный воздух, сел на коня и поехал к тому пригорку, где он досадного солдата из собственных рук пристрелил.

«Слыхал я, – думает Наполеондер, – что – коли мертвец мерещится – надо ему засыпать глаза землею: тогда отстанет».

Едет. Месяц светит. Тела мертвые грудами лежат. Синий свет по ним бродит. Едет Наполеондер, тлен смотрит, тден нюхает.

– Все это – я побил!

И дивно! кажется ему, будто все они, побитые, на одно лицо – русые да безусые, молодые, голубоглазые – и смотрят все на него жалостно и ласково, как тот солдат смотрел, и шевелят бескровными губами и лепечут укор беззлобный:

– За что?

Стеснилось у Наполеондера воительское сердце. Не имел он духа доехать до пригорка, где тот солдат лежал, повернул коня, поехал к шатру… И – что ни покойник на пути – снова слышит он:

– За что?

И уже не стало у него азарта-прыти, как прежде, пускать коня – скакать по мертвым ратникам, но объезжал он каждого упокойника, на поле брани живот свой честно положившего, с доброю учтивостью, а на иного взглянет да еще и перекрестится:

– Эх, мол, этому жить бы да жить… Молодец-то какой бравый! А я его убил. За что?

И сам не заметил воитель Наполеондер, как растопилось и умилилось его сердце и возжалел он убитых врагов, – а вместе с тем заклятье его отошло от него, и стал он такой же, как все люди.

А назавтра бой.

Выехал Наполеондер на Бородино-поле к ратям своим, туча тучею – все семьдесят сестер-лихорадок его треплют. Посмотрели на него генералы-фельдмаршалы – ужаснулись:

– Ты бы, Наполеондер, водки, что ли, выпил. На тебе лица нет.

Как двинулись русские на Бородине-поле супротив наполеондеровской орды, она – сразу и врассыпную пошла. Стали генералы-фельдмаршалы Наполеондеру советовать:

– Плохо дело, Наполеондер: больно сердито бьются сегодня русские. Говори свое слово. Зови упокойников.

Начал Наполеондер кричать Бонапартия, шестьсот шестьдесят шесть, число звериное. Однако, сколько ни кричал, только галок вспугал, а упокойники на зов не пришли – не откликнулись. И остался Наполеондер посередь Бородина-поля как перст один, потому что все генералы-фельдмаршалы бежали от него, как от чумового. И сидел он на коне один, и орал один, а покуда орал – откуда ни возьмись, встал пред ним вчерашний убитый солдат…

– Не надсажай себя, Наполеондер: никто не придет. Потому что возжалел ты вчера меня и побитых братьев моих, – и, за жалость твою, не послушают тебя упокойники: вся твоя сила над ними отошла от тебя.

Заплакал тогда Наполеондер:

– Погубил ты меня, солдатище несчастный!

Но солдатик – а был это не солдатик, но Иван-ангел – отвечал:

– Не погубил я тебя, но спас. Потому что, если бы продолжал ты свой путь беспощадный, безжалостный – не было бы тебе прощения ни в сей жизни, ни в будущей. Теперь же Господь дает тебе срок покаяния: на сем свете тебя казнит, но на том – коли грехи замолишь – помилует.

И стал невидим.

А на Наполеондера наскочили наши донские казачки, сняли его с коня, отвели к Александру Благословенному. Кто говорит: Наполеондера убить-расстрелять; кто говорит: Наполеондера в Сибирь сослать. Но Александру Благословенному укротил Господь сердце милостью. Не позволил он Наполеондера убить-расстрелять, не позволил в Сибирь сослать, а велел посадить его в железную клетку и возить-показывать по ярмаркам. И возили Наполеондера по ярмаркам тридцать лет и три года, покуда не состарился. А как состарился, отослали его на Буян-остров – гусей пасти.

1

Таков миф о сотворении человека у чувашей, черемисов, мордвы и всех обруселых поволжских и заволжских инородцев. (Прим. автора.)