- -
- 100%
- +
Глава 1
На сцене проверяли микрофон, а я всё держала планшет, хотя показывать его сегодня никому не собиралась. Думала, вдруг после награждения спросят про вентиляцию, про пролёты — открою схему, объясню. Полгода доводила этот проект, и почти все знакомые в зале уже успели его похвалить. Только фамилия на экране пока не появилась. Артём успокаивал меня ещё дома: «Ты гений, Ника. Только не показывай им свои наброски, пусть думают, что это магия корпорации». Я тогда даже улыбнулась. Ну да, магия. Особенно в три ночи, когда снова не сходится расчёт, а кофе давно холодный.
На экране открылся «Горизонт». Я узнала свой рендер по входной арке, по расположению окон. Ещё чуть-чуть — и переключат на рабочую схему вентиляции, которую я довела последней. Но внизу уже стояла подпись: «Артём Лещев». Я поискала глазами продолжение строки. Моей фамилии там не было.
Я ещё ждала, что под его фамилией появится моя. Экран не менялся. Ведущий уже поднёс микрофон: — Прошу встретить создателя шедевра! Директор компании «Монолит», Артём Лещев!
Артём поднялся на сцену под аплодисменты. Тёмно-синий костюм сидел прекрасно — сама выбрала ему этот цвет. Он повернулся к камере, улыбнулся, поправил микрофон. На меня так и не посмотрел. Я сидела всего в третьем ряду; он знал, где именно. Может, сейчас скажет? Поблагодарит? Я ещё цеплялась за эту возможность, пока он устраивался под светом.
Я встала. Ноги стали ватными. Шаг вперед. Ещё один. — Артём! — выдохнула я, но мой голос утонул в гуле толпы.
Он заговорил о том, как чертил по ночам и спал в офисе. Слушать стало трудно: я ведь знала эти ночи. В ту, которую он сейчас назвал, я просчитывала вентиляцию на кухне, а он просил не стучать по клавишам — мешала спать. Я подняла планшет повыше и шагнула туда, куда падал свет. Если он не собирается назвать меня, придётся подойти самой.
У прохода меня остановил охранник. Пришлось поднять голову: он заслонил и сцену, и экран. — Сядьте, пожалуйста, гражданка. Вы мешаете обзору. — Это моя работа! — крикнула я ему в лицо. Кто-то перестал хлопать. Я услышала собственный голос и повторила бы громче, если бы дали.
Лиза вышла из-за кулис и взялась за моё плечо. Её пальцы сжали ткань так, что шов потянул кожу. Я знала её как пиарщицу Артёма. И знала, почему она так уверенно распоряжается мной. — Сядь, истеричка. Ты всё испортишь. Сядь, или будет хуже, — сказала она прямо в ухо. От её дыхания пахло мятными конфетами. Я попыталась сбросить руку.
Я вырвалась. Плечи дёрнулись, боль пронзила ключицу. — Артём! Посмотри на них! На оригиналы! На метаданные файлов! Они твоими руками не сделаны!
Я смотрела на мужа, всё ещё ожидая, что он поправит ведущего. Артём ответил мне коротким взглядом и отвернулся. Он поднял руку, и я по привычке шагнула к нему: он так подзывал меня на встречах. Но смотрел муж через моё плечо. За спиной охранник уже снялся с места.
Один охранник заломил мне кисть, второй навалился на спину. Я не успела опомниться: пыталась удержаться ногами, уцепиться за рукав, дотянуться зубами до руки. Меня прижали к ковру. Из груди вырвался звук, совсем не похожий на слово. Когда подняли, с ноги слетела туфля и стукнула о колонну. Другая нога скользила; я никак не могла опереться, а меня уже тащили дальше. На кремовом покрытии оставался грязный след моей ступни.
Артём продолжал говорить. Его голос стал громче, перекрывая мои всхлипы и хрипы. — ...И именно поэтому «Горизонт» станет символом нового времени!
Из зала опять донеслись аплодисменты. Мужу хлопали, пока меня тащили за дверь; я пыталась перекричать их и только надрывала горло. Во рту было солоно. Прикусила губу, когда охранник прижал меня к полу, и теперь кровь попадала на язык. Хотелось остановиться хотя бы на секунду, вдохнуть, показать планшет. Они не давали.
За служебной дверью меня отпустили так резко, что пришлось прислониться к стене. Всё ещё слышала музыку, но слов Артёма уже не разобрать. Лиза вышла следом, достала сигарету, закурила. Рядом лежала моя туфля — охранник принёс и бросил к ногам. Я смотрела на неё, пытаясь понять, смогу ли нагнуться и обуться, не упав.
— Знаешь, Ника, — начала она мягко, почти сочувственно. — Артём очень переживает за твое здоровье. «Эмоциональная нестабильность», диагноз поставлен сегодня публично. Красиво. Убедительно. Я открыла рот, но слова застряли в горле. — Документы на развод уже поданы. И на отстранение тебя от управления фирмой тоже. Твои акции... ну, ты понимаешь. Если ты сейчас не замолчишь и не исчезнешь, он подаст на тебя в суд за клевету и порчу имущества. Видела витрину? Разбилась, кстати, когда тебя выносили. Записано на камеру.
Попробовала встать и заглянуть за дверь: какую витрину я разбила? Лиза шагнула через мою туфлю. Я потянулась к её воротнику, но не достала — колени снова подогнулись. Пришлось сесть на пол, прямо у стены. Через платье чувствовался каждый шов кафеля. Лиза курила рядом, стряхивала пепел; дверь в зал так и не открылась. Если бы кто-нибудь вышел, я бы попросила хотя бы воды. У неё просить не собиралась.
Такси остановилось у нашего дома. Я дошла до квартиры и попыталась повернуть ключ, прежде чем поняла: он не входит до конца. В замке блестел другой металл. Утром, пока я одевалась на премьеру, Артём уже успел сменить личинку. Изнутри открыли; я вошла и остановилась в гостиной. Мои книги, одежда, чертежи лежали в чёрных мешках у стены. На столе оставили черновую папку с набросками. Нужно было проверить, чего там больше нет, но я всё стояла перед мешками, не умея взяться за первый.
В первом мешке вместе с одеждой оказалась блузка, которую он подарил на годовщину. Вытянула её за рукав и бросила обратно: сейчас нужен был паспорт, а не его подарки. Телефон вибрировал без конца. Коллеги спрашивали, зачем я сорвала презентацию; знакомые пересказывали, что видели охранники. Одно сообщение я прочла дважды: «Артём сказал, что тебе нужна помощь. Психиатр». Значит, он уже позвонил им. А мне ещё только предстояло набраться сил ответить.
Я швырнула телефон в сторону мешков. Он ударился о пол экраном вниз. Подняла — трещина. Прекрасно, ещё и это. В ту же секунду зазвонил стационарный. Взяла трубку, заранее зная, кто звонит. — Вероника, — начал Артём своим деловым голосом, — мы можем решить это тихо. Подпиши отказ от прав на интеллектуальную собственность и заявление о добровольном уходе из компании. Завтра же. — Ты украл мой проект. — Ты украла мою репутацию своим поведением. Или ты подписываешь, или я сажаю тебя. Статья реальная, срок реальный. А твой дом... дом теперь мой. Ты здесь никто.
Я прижала трубку к уху, хотя Артём уже замолчал. Про тюрьму он сказал как про выключенный свет: сделай, я велел. Ответить хотелось сразу — рассказать ему про внешний сервер, на который я копировала исходники. Но сперва нужно проверить доступ. Пусть считает, что всё осталось в его ящиках. С геологией тоже ещё придётся разбираться: он спрятал отчёты, однако я помнила, что мы рассчитывали под эти грунты. Укороченные сваи там не годились. Трещин мне пока никто не показывал; ждать, пока покажут, было нельзя.
Повесив трубку, я вышла на балкон и задержалась у перил. Мартовский ветер задувал под платье. Внизу ехали машины; хотелось думать о людях за окнами — у них сейчас ужин, телевизор, обычный вечер. У нашего подъезда стоял чёрный внедорожник. Я стала смотреть на него. Дверца открылась, мужчина в длинном пальто вышел и закурил. Зажигалка вспыхнула возле лица, но с двенадцатого этажа я не могла разобрать черты. Когда он поднял голову, мне вспомнилась фотография в журнале. Неужели Максим Тарасов, конкурент «Монолита»? Он смотрел в мою сторону.
Он всё смотрел вверх. С двенадцатого этажа я различала только поднятое лицо, но он не уходил. Я хотела закрыть дверь. Спрятаться в темноте квартиры, среди своих мешков и боли. Я осталась у перил. Вернуться внутрь значило снова смотреть на чёрные мешки; здесь хотя бы происходило что-то, чего Артём мне не объяснил. Тарасов приехал без приглашения. Я знала его по сделкам с землёй и ни разу не слышала, чтобы он помогал кому-то бесплатно. Он мог предложить дело — или ещё одну бумагу, которую придётся подписать. С ним можно было говорить только о работе. Просить жалости у второго такого мужчины я бы не выдержала.
Тарасов оставался внизу. Я отошла от перил и забрала планшет: если заговорит со мной у подъезда, лучше открыть чертёж сразу. Про мою истерику он уже мог прочесть, про работу пусть спросит сам. У двери задержалась ещё на секунду, проверяя экран. Включился. Это было всё, что я сейчас могла ему показать без разрешения Артёма.
Глава 2
Утром я вернулась к квартире за документами. Ночь просидела в круглосуточном кафе: после звонка Артёма оставаться среди мешков не смогла. В подъезде было прохладно, и у виска снова запульсировало. Я стояла перед своей дверью — той самой, с бронзовой ручкой в форме львиной головы, которую мы купили вместе на блошином рынке семь лет назад. Бронза быстро согрелась под ладонью. Я держалась за ручку, хотя открыть дверь теперь мог только человек с другой стороны.
Дверь открылась раньше, чем я успела нажать звонок.
Лиза Кравец стояла на пороге, закрывая собой проход. Она была в шелковом халате цвета шампанского, волосы собраны в пучок. Она выглядела так, будто уже успела здесь позавтракать и собиралась провести обычное утро. В руках она держала фарфоровую кружку, из которой тянулся пар от кофе. Аромат эспрессо ударил мне в нос, вызвав тошноту. Я не ела со вчерашнего утра.
— Вероника? — Лиза приподняла бровь, делая вид, что удивлена. — Ты чего-то забыла? Артём сказал, что ты уехала к маме. Или к подругам. Кто теперь разберет этих «больных»?
— Мне нужны вещи, — голос дрогнул, но я заставила себя смотреть ей прямо в глаза. — И документы.
Лиза усмехнулась и поднесла кружку к губам. Я ждала, пока она отпьёт: документы у меня кончались паспортом, которого ещё нужно было добиться.
— Твои старые тряпки уже упакованы. На балконе. Мусорные пакеты. Не перепутай с мусором для вывоза. Там ещё твои фартуки и эти... детские рисунки, если они остались. Хотя, сомневаюсь. Артём любит порядок. А хаос он выбрасывает.
Лиза отступила от двери. Я прошла боком, чтобы не задеть её кружку, и только в прихожей поняла, что стараюсь быть удобной даже сейчас. В собственной квартире. Она уже распоряжалась, где мне можно стоять и что брать, а я всё ещё берегла её кофе.
Квартира пахла новой краской и дорогим табаком. Мебель была та же, но расстановка изменилась: мой рабочий стол исчез из гостиной, а его место занял огромный кожаный диван. На стене, где раньше висели мои эскизы городских ландшафтов, зияли пустые прямоугольники обоев. За краем дивана оставалась светлая полоса на полу от моего стола. Переставили всё за ночь.
— Кабинет, — бросила я, проходя мимо неё.
— Стой, — Лиза не тронула меня руками, просто преградила путь плечом. — Артём просил передать: никаких рабочих материалов. Интеллектуальная собственность компании «Монолит». Ты же помнишь контракт? Там пункт о неразглашении. Даже после развода.
— Там был пункт о совместной деятельности, — отрезала я. — О том, что авторство остается за тем, кто создал проект.
— Авторство? — Лиза засмеялась и оглянулась в квартиру, словно хотела поделиться моей глупостью ещё с кем-нибудь. — Дорогая, ты была музой. Муза не имеет прав на произведение. Только вдохновитель. А вдохновитель молчит.
Я обошла её. Она не стала останавливать силой. Ей это было невыгодно. Она посторонилась и оглянулась на охрану. При свидетелях Лиза пропустила меня сама; позже наверняка вспомнит только эту часть.
Кабинет был закрыт. Я толкнула дверь плечом. Дверь подалась: её лишь прикрыли. Внутри пахло пылью и чернилами. Артём сидел за своим столом, перебирая бумаги. Он не поднял глаз.
— Ты пришла, — сказал Артём, не переставая перебирать бумаги. Я ждала, когда он наконец посмотрит на меня. Всю ночь готовила вопросы; говорить их в склонённую голову было невозможно.
— Где чертежи «Горизонта»? — спросила я, когда он положил очередной лист на стол. — И флешка с исходниками. Я не стала садиться. Пусть сначала отдаст то, за чем пришла.
Артём медленно поднял голову. Его глаза были спокойными, почти добрыми. Он мог бы так же посмотреть на меня через стол за завтраком. От этого хотелось отступить к двери.
— Вероника, посмотри на себя. Ты бледная. У тебя дергается веко. Тебе нужно отдохнуть.
— Чертежи!
Из ящика он достал зелёную флешку. Я сразу её узнала; хотелось протянуть руку и забрать, пока он не убрал обратно. На ней были версии расчётов, которые мы не отправляли заказчику, переделки после разговоров с подрядчиками, мои пометки. Три года я таскала этот носитель из дома в офис. Теперь он лежал между пальцами Артёма, и тот нарочно медлил.
— Всё, что находится на территории компании, принадлежит компании, — произнес он монотонно, как судья, читающий приговор. — Это имущество «Монолита». А ты... ты лишь бывший сотрудник. Без доступа к архивам.
Он разломил пластиковый корпус. Я услышала хруст и дёрнулась к столу, но он уже бросил обломки в корзину шредера.
Обломки стукнулись о край корзины. Я смотрела, не проскочил ли между ними чип: его ещё можно было попытаться спасти.
Сам чип он раздавил пресс-папье. Я продолжала смотреть, хотя толку уже не было: этот носитель мне не вернут. Нужно искать резервные версии. Нужен доступ к архиву, нужно вспомнить, что и когда туда скопировала. А я никак не могла перестать смотреть на зелёный пластик в корзине.
— Зачем? — прошептала я.
— Чтобы ты не соблазнила кого-нибудь еще, — Артём улыбнулся уголками губ. — Ты талантлива, Вероника. Слишком талантлива для жены директора. Жена должна быть удобной. Молчаливой. Больной, если надо.
Он вытащил из кармана пиджака сложенную бумагу и положил передо мной.
— Прочитай.
Я взяла лист. Бумага была плотной, дорогой. Шапка клиники, печать, подписи врачей. Диагноз: «Параноидальное расстройство личности, склонность к истерическому реагированию, социальная опасность». Дата — вчера. Врач, которого я никогда не видела.
— Ты подделал, — сказала я. Голос звучал чужим.
— Я заплатил, — поправил Артём. — Есть разница. И знаешь, что самое смешное? Никто не будет проверять. Потому что все видели, как ты кричала в зале на премьере. Все слышали, как ты обвиняла меня в краже идей. Ты сама создала образ сумасшедшей. А я просто закрепил его документально.
На стук Артём даже не ответил. Мужчина в сером костюме вошёл сам, положил портфель на свободный край стола. Его я уже видела рядом с мужем на переговорах. Теперь адвокат пришёл на разговор со мной и, прежде чем заговорить, выровнял листы перед Артёмом.
— Вероника Ильинична, — начал он, доставая из портфеля папку. — Нам нужно подписать соглашение. Развод по взаимному согласию. Отказ от имущественных претензий. Отказ от права использования бренда «Архитектурное бюро Гром». Полное прекращение любых связей с корпорацией.
— Я не подпишу, — сказала я. Руки дрожали, но я сжала кулаки. — Вы хотите, чтобы я признала себя больной? Чтобы вы могли засадить меня в клинику или лишить дееспособности?
Адвокат посмотрел на Артёма. Тот кивнул.
— Если вы откажетесь, мы будем вынуждены обратиться в органы опеки и полицию, — адвокат говорил спокойно, как о погоде. — Сейчас, в этой квартире, находятся ваши личные вещи, которые формально являются предметами интерьера компании. Вы нарушаете неприкосновенность частной собственности. Охрана внизу готова вызвать патруль.
У двери появились двое в чёрной форме. Звать их Артёму не пришлось — сами подошли, когда адвокат заговорил о полиции. Я посмотрела на проход: выйти можно было только мимо них. Они ждали, не вмешиваясь в разговор.
Я посмотрела на двоих у двери. Адвокат уже предлагал вызвать патруль; за Лизой были её записи и справка, за мной — крик вчерашнего вечера. Начну сопротивляться — снимут ещё. Уйду без подписи — не отдадут даже паспорт. Нельзя было садиться за стол, но стоять здесь с этим отказом тоже не получалось. Я всё пыталась придумать, что предложить вместо того, чего они добивались.
— Компромисс, — сказала я адвокату. К Артёму повернулась только после паузы. — Я молчу. Я не говорю ни слова о плагиате. Ни журналистам, ни следствию. Взамен вы оставляете мне эту квартиру. И право на имя. Всё-таки произнесла. Теперь нужно было дождаться ответа, не начинать торговаться с собой ещё до него.
Артём рассмеялся. Тихо, приятно.
— Квартира заложена, Вероника. Под кредиты «Монолита». Если ты не подпишешь отказ от активов, банк опишет имущество. А твоя недееспособность... ну, скажем так, сделает процесс ареста быстрее и приятнее для нас.
Он повернул монитор ноутбука ко мне. На экране появилось видео. Моя квартира. Коридор. Лиза стоит в углу, снимая на телефон. Я вхожу, кричу, машу руками. Это был монтаж: кадры из зала сменялись записью моего возвращения домой. Мой крик наложили на коридор квартиры. Я ещё помнила, как молча рылась в мешках.
— Видишь? — Артём показал на экран. — Истерика. Агрессия. Опасность. Это войдет в дело.
Артём даже не следил за экраном: всё проверил заранее. Смотрел на меня, ждал, как поведу себя теперь.
Глава 3
Я взяла бронзового всадника с полки. Он оказался тяжелее, чем помнила, основание упёрлось в сгиб пальцев. Артём наконец посмотрел на мои руки. Захотелось ударить хотя бы по витрине за его спиной — чтобы треснуло что-нибудь здесь, в его кабинете, а не только у меня. За стеклом было окно. С двенадцатого этажа к прохожим не докричаться. Осталось стекло совсем рядом, в комнате.
Разбитое стекло хотя бы услышат за дверью. Но выйдут ли соседи — и успеют ли раньше его охраны?
Артём не двинулся с места. Он даже не отвел взгляд. Просто смотрел на меня своими серыми, пустыми глазами.
— Разбей, — тихо сказал он. — И я добавлю в историю болезни пункт о попытке убийства супруга. Орудие преступления — тяжелый предмет интерьера. Полицейские придут через две минуты. Тебя скрутят. Принудительное лечение. Три года. А потом ты выйдешь никем. Старухой без денег и без имени.
Артём ждал, что я брошу статуэтку. Даже охрану не позвал, хотя мужчины стояли у двери. Бронза была тяжёлой; я могла разбить стекло или ударить его и на секунду представить, что хоть что-то решаю. А потом он покажет полиции запись. Я крепче взялась за основание, чтобы не выскользнуло само.
Рука начинала неметь от тяжести всадника. Я подняла его чуть выше, примерилась к стеклу и увидела своё отражение: рот открыт, брови сведены. С виду именно та женщина, о которой рассказывал Артём. Это бесило сильнее его угроз. Сейчас я могла разбить витрину — и он получит нужную запись.
В стекле отразилась Лиза с кружкой. Она смотрела на меня и ждала броска. От этого стало даже проще остановиться: вот кому я сейчас подарю своё движение. Перехватила всадника за основание. Можно повернуть его к стене и поставить обратно, пока она ещё снимает.
Она подняла телефон повыше, чтобы всадник точно попал в кадр. Я увидела чёрную линзу над краем кружки и опустила руку.
Я медленно поставила статуэтку обратно на полку. Основание стукнуло по полке. Лиза опустила телефон.
— Ручку, — сказала я.
Адвокат протянул мне перьевую ручку. Тяжелую, золотую.
За столом я придвинула соглашение к себе. Буквы были мелкие; наклонилась и прочла первую строку: «Я, Гром В.И., добровольно отказываюсь...» Ниже шли диагноз и обязательство молчать. Они оставили место только для моей подписи. Возразить на этой странице было негде.
Пока я устраивалась с ручкой, Артём откинулся в кресле. Больше не следил за статуэткой. Руки скрестил на груди, посмотрел на адвоката: ну наконец. Я знала эту улыбку по сделкам, которые он уже считал закрытыми. Сейчас улыбался мне. Я наклонилась к тексту, чтобы он не увидел, как хочется посмотреть на него ещё раз.
Я старалась запомнить важное: имя врача, дату на справке, номер договора. А в голове зачем-то оставалась Лизина кружка, грязная линза очков адвоката, скрип пола у входа. Эти мелочи всплывали сами. Не они помогут мне потом. Нужны имя и дата; я повторила их про себя, пока они ждали подписи.
Если сумею выйти отсюда, эти данные всё-таки проверю. Сейчас нужно было закончить с подписью, прежде чем Артём снова начнёт говорить про клинику.
На столе лежало соглашение. Я ещё могла выйти из этой комнаты; за эту возможность он требовал цену, которую придётся оспаривать позже.
Я прижала ручку к бумаге. Чернила потекли жирной, уверенной строкой. Подпись. Внизу страницы расплылась последняя буква. Я задержала ручку: нельзя было ещё и подарить ему удовольствие видеть, как я плачу.
— Готово, — сказал адвокат, забирая документы.
Адвокат забрал лист, и Артём впервые улыбнулся без усмешки. Полез за телефоном, словно разговор наконец перестал заслуживать внимания. Я проследила за страницей, прежде чем её убрали: номер экземпляра стоял возле нижнего края. Повторила его про себя. Пусть он проверяет сообщения, я ещё не закончила.
Я поднялась, держась за край стола, подождала, пока ноги перестанут подгибаться. Артём не спросил, куда пойду. Адвокат спрятал соглашение в папку и тоже уже не смотрел на меня.
— Спасибо, что проводил, — я посмотрела ему прямо в глаза. Никакой злобы. Никакой боли. Только пустота. И ожидание.
Артём приподнял бровь, будто ждал продолжения. Я ничего больше не сказала. Через секунду он опять посмотрел в телефон. Лиза уже шла открывать мне дверь — выпроваживала, как посетительницу, с которой всё решили.
Лиза открыла входную дверь.
— Береги себя, дорогуша, — мурлыкнула она. — Или нет. Тебе уже все равно.
Я вышла в подъезд. Шаг за шагом вниз. Лифт был занят охраной. Пришлось идти пешком. Двенадцать этажей. На площадках я останавливалась перевести дух и перехватить пакет.
На первом этаже я толкнула стеклянную дверь. Мороз ударил в лицо, обжигая щеки, нос, глаза. Холодный ветер высушил слезы, которые я не позволила себе выплакать внутри.
В руках у меня был единственный пакет с вещами. Одежда. Несколько книг. Блокнот с набросками, который я успела схватить со стола в последний момент, когда они отвлеклись на подпись. Маленький блокнот с загнутым углом. Проверила, сохранились ли первые страницы: там были даты работы над «Горизонтом».
За спиной хлопнула дверь подъезда. Звук был глухим, окончательным. Лиза больше не окликала меня. Я остановилась на ступеньке, перехватила пакет, чтобы ручка не порвалась, и пошла к бордюру.
Пакет бил по колену. Я перехватила его и пошла вдоль дома, стараясь не смотреть на окна своей квартиры. Прохожие обходили меня, машины брызгали грязью у бордюра. Книги и бельё в одном пакете — со стороны я, наверное, выглядела так, будто просто переезжаю. Хоть кто-то пока не знал про мой развод.
Вдруг тень упала на снег перед моими ногами.
Черный внедорожник с тонированными стеклами остановился у бордюра. Двигатель негромко урчал. Стекло пассажирской двери опустилось, пока я ещё стояла у бордюра.
Я замерла. Внутри машины было темно, но я чувствовала запах кожи, сигаретного дыма и чего-то металлического. Я отступила от машины, всё ещё держа пакет обеими руками.
В салоне я различала лицо Тарасова хуже, чем стекло между нами. Он смотрел на пакет, потом на меня, ждал ответа. Визитка такого человека могла открыть нужный кабинет; я знала это по тендерам Артёма. Только я не собиралась забирать с улицы ещё один приказ, пока даже не поняла, где буду ночевать.
Он не улыбнулся. Не предложил помощи. Он просто смотрел на меня, словно оценивая товар на аукционе.
— Ты выглядишь так, будто тебе нечего терять, — произнес он. Голос был хриплым, низким, вибрирующим в груди.
Я выпрямила спину. Пакет в руке стал тяжелее, но я держала его крепче.
— Мне нечего терять, — ответила я. Слова вырвались прежде, чем я вспомнила Катю. Мне ещё предстояло ей позвонить; всё-таки он не всё у меня отнял.
Максим чуть прищурился. Уголок его рта дернулся. Не улыбка. Предвкушение.
— Тогда садись, Вероника. У нас есть о чем поговорить.
Я отступила от бордюра. — Не сегодня.
Он не стал уговаривать. Протянул визитку через открытое окно. Я сунула её в карман: сейчас мне нужно было вернуться за остальными вещами, пока их не выбросили.
Глава 4
Дождь затекал за воротник, и я то и дело оттягивала мокрую ткань от шеи. У подъезда стояла лужа с бензиновыми разводами. Пришлось обойти её — в этих туфлях и без того промокли ноги. Дома можно было бы сразу переобуться. Я ещё успела подумать об этом, прежде чем увидела Диму у двери. Пять лет назад в этом подъезде мы спорили с Артёмом о плитке для кухни: я выбрала оттенок, он боялся, что испортим всё неправильным швом. Теперь нужно было попросить войти.