- -
- 100%
- +
Глава 1
Дождь заливал воротник. У двери я никак не попадала ключом в замочную скважину: хотелось скорее снять мокрые ботинки и услышать привычное «ужинать будешь?». Из кабинета не донеслось ни слова. В семь он обычно успевал открыть вино, раскладывал дела на столе; иногда занимал кухню и требовал признать его великим поваром. Я прошла мимо пустой плиты. На обеденном столе лежал конверт. Даже чашку для меня не оставил.
Конверт лежал посередине скатерти, на месте моей тарелки. Подцепив ногтем заклеенный край, я надорвала его; тонкая полоска бумаги прилипла к мокрому пальцу. Я ждала соглашения о разводе: последние месяцы мы обсуждали его всё тише, стараясь поскорее закрыть разговор. А из конверта вытянула повестку. «Уголовное дело по ст. 159 УК РФ». Мошенничество. Пятьдесят миллионов рублей. Соучастница — Ветрова Алина Сергеевна.
На слове «соучастница» я перестала читать. Моё имя; отчество тоже без ошибки. Сумму перепроверила по цифрам: никаких лишних нулей, пятьдесят миллионов. Надо позвонить Марку, он объяснит. Телефон не сразу узнал мокрый палец. Пока шли гудки, я смотрела на повестку и ждала, что он рассмеётся: Алин, там перепутали. Он ответил таким тоном, каким обычно просил секретаря переделать письмо. От этого мне стало страшнее, чем от статьи.
— Приезжай. Сейчас. Мой офис. Не задавай вопросов. — Марк, что это? — мой голос сорвался на хрип. — Ты шутишь? Это же подделка!
Он отключился. Я успела спросить «подделка?» и всё равно побежала по его приказу. Натянула пальто поверх домашнего, открыла приложение такси — никто не принимал заказ. Каршеринг требовал карту. До метро добралась пешком, то и дело проваливаясь тапочками в лужи. Только на станции посмотрела на ноги: даже не переобулась. Пять лет вместе, а теперь спешу к человеку, который, возможно, сделал меня обвиняемой. Убрала повестку глубже в сумку; мокрый угол не помещался и торчал наружу.
Офис Ветрова и Партнеров находился в деловом центре за старинным зданием с колоннами. Лифт поднялся на двенадцатый этаж. Двери раскрылись перед переговорной комнатой, где за длинным столом сидели двое мужчин. Молодой следователь СК разглядывал меня, не скрывая интереса; на подбородке воспалились прыщи. Рядом лысеющий адвокат Марка перекладывал листы, стуча краем пачки по столу. Для меня оставили свободный стул.
В дверях я замешкалась. Тапочки были мокрые, и на полу под ними остались два тёмных пятна; один из мужчин посмотрел на них, потом на меня. Хотелось спрятать ноги под стул. Секретарь закрыл дверь и повернул ключ. Я обернулась на щелчок. Зачем запирать переговорную, если мы просто разговариваем?
— Садитесь, гражданка Ветрова, — сказал следователь, даже не поднимая глаз от бумаг. — У нас есть подписанные вами накладные на фиктивные поставки оборудования для фирмы «Ланс Групп». Подписи сделаны идеально. Почерк, нажим, ошибки в буквах — всё ваше. Если вы признаете вину сейчас, срок будет условным. Если нет... прокурорские знакомые вашего мужа могут сделать так, что вы забудете вкус свободы навсегда.
Я положила руки на стол, чтобы перестать теребить сумку. Под яркой лампой ногти казались синими. До меня никак не доходило, почему эти двое говорят о моём сроке так буднично. «Ланс Групп»? Я даже названия не знала. Возразить не успела: секретарь снова повернул ключ.
Марк. У меня мелькнула глупая надежда: сейчас он скажет, что произошло недоразумение, выведет меня отсюда. Но он прошёл мимо моего стула. На его манжете не было ни капли дождя, галстук лежал без единой складки. Устроился напротив следователя, поправил край пиджака. Я осталась по другую сторону стола, в тапочках.
— Алина, сядь нормально, — произнес он ровным тоном. — Ты понимаешь ситуацию. Твои подписи там. Идеальные. Даже нажим твой воспроизвели. Ты признаешь, что знала о сделках прошлого года, и не лезешь в переводы. Получаешь три года условно и свою студию. Я её не трону. Остальное не обсуждается.
Пять лет я подписывала его «бумажки для студии». Теперь он предлагал мне срок взамен этой студии. Я смотрела на знакомое лицо и всё ждала хоть какого-то сбоя: моргнёт, замнётся, назовёт меня по-домашнему. Он только поправил папку, будто разговор уже пора заканчивать.
— Ты... ты монстр, — прошептала я.
Марк вздохнул, достал смартфон и развернул экран ко мне. Фотография. Мама стоит на пороге нашего дома в пригороде. Папа держится за голову. Подпись под фото: «Если ты не подпишешь протокол сегодня, завтра утром их квартира будет арестована по долгу. А долг ляжет на тебя. И на них. Ты хочешь, чтобы родители оказались на улице в шестьдесят лет?»
Мама на фотографии была в домашней кофте. Марк знал, где они живут, когда отец выходит за хлебом, как легко мама открывает знакомым. Я попыталась прочесть подпись ещё раз, но строчки разъехались. Он говорил об аресте квартиры — и показывал лица моих родителей. Мне не давали отделить одну угрозу от другой.
Я выбежала в коридор и пошла вниз по лестнице — ждать лифт рядом с ними не могла. На улице стала вытирать лицо рукавом, но дождь всё равно заливал глаза. Телефон в кармане вибрировал, показывая уведомление: «Карта заблокирована. Причина: подозрительная активность». Следующее сообщение: «Доступ к рабочему аккаунту удален». Я попробовала открыть почту ещё раз. Пароль больше не принимался. Картой я больше не могла расплатиться, а в рабочей почте остались заказы и телефоны клиентов. До них он тоже добрался.
У площади Восстания я всё-таки остановила такси. Назвала адрес, потом призналась, что карта не работает. Водитель выключил счётчик: «Девушка, мне тоже домой надо». Я вылезла под дождь, захлопнула дверь и стояла, пока красные огни не скрылись за автобусом. Мокрые тапочки уже натирали ступни. В сумке лежала бумага на пятьдесят миллионов, а на поездку через город денег не было.
Последняя надежда — Лена. Моя единственная подруга еще со времен университета. Я набрала её номер. Гудки. Потом щелчок. — Алин, не сейчас, — голос Лены был тихим, испуганным. — Марк звонил. Он сказал, что ты в розыске за мошенничество. Если я пущу тебя, у меня будут проблемы. Прости. Позвони адвокату. Или в полицию. Но ко мне нельзя. Лена отключилась. Я нажала на её имя снова и остановилась: ещё один отказ сейчас не вынесу. Надо искать другого человека, хоть я и не знала кого.
Марк однажды обозвал Северьяна Громова «мусорщиком». Мы ехали после ужина, и он минут десять возмущался юристом, который находил спрятанные при разводах деньги. Тогда я слушала вполуха. Теперь имя вспомнилось целиком, даже отчество захотелось узнать. Адреса у меня не было. Зато был преподаватель из Маяковки: он годами общался с юристами, приносившими в старый фонд документы. До библиотеки ещё можно было дойти.
Я добралась туда пешком, промокшая до костей, с документами в сумке. Преподаватель, старый седой мужчина, молча протянул мне визитку, написанную от руки на клочке бумаги. Адрес на Васильевском острове. Частное детективное агентство «Гром».
Глава 2
Здание было серым, неприметным, с бронированными окнами первого этажа. На звонок никто не ответил. Я постучала в массивную деревянную дверь. Открыл сам хозяин. Высокий, широкоплечий, в черной водолазке, которая подчеркивала мышцы шеи. Лицо резкое, с глубокими тенями под глазами и короткой щетиной. Во рту сигара, которую он держал губами, не зажигая.
Громов задержал взгляд на тапочках. Я сильнее стиснула ручку сумки. Мне уже объяснили, почему нельзя пустить меня в квартиру; теперь, наверное, объяснят, почему нельзя взять моё дело. Он придерживал дверь одной рукой и молчал. Жалкого рассказа про дождь и заблокированную карту я ему не дам. — Вы потерялись, барышня? — Мне нужен Северьян Громов, — мой голос дрожал, но я заставила себя поднять подбородок. — Марк Ветров. Развод. Уголовка. Поддельные подписи. Он усмехнулся. Холодно. — Заходите.
Кабинет был темным, пахло табаком и старой кожей. Громов не предложил сесть. Я выложила документы на стол. Он обошёл его и взял одну из моих копий, которые я успела сфотографировать в переговорной и распечатать в киоске на последние монеты. Он долго смотрел на строки. Тишина стала невыносимой.
— Сколько? — спросил он наконец. — Всё, что есть. Я не могу платить. Но я знаю схемы. Я реставрировала его старые архивы. Я знаю, где он прятал черновики первых фирм. — Архивы? — Громов повернулся к окну. Его отражение в стекле было мрачным силуэтом. — Ему было удобно оставлять вам бумагу, которую вы поймёте слишком поздно. И обещать защиту, пока вы подписываете. Он подошёл так близко, что край стола упёрся мне в бедро. Пахло дымом и древесным одеколоном. Телефон я прижимала к ладони; Громов перехватил её и стиснул пальцы. Не больно. Но убрать руку он мне не позволил. — Вы хотите жить, Алина? Или хотите плакать в подушку, пока ваш муж закрывает сделку всей жизни? — Хочу жить. — Тогда хватит ныть.
Громов забрал у меня копию накладной. Он достал лупу из ящика стола, склонился над бумагой. Он перестал отвечать мне, водил пальцем по строкам. У подписи задержался и ещё раз придвинул лупу. Я наклонилась, стараясь увидеть, на что он смотрит. — Странно, — пробормотал он себе под нос. Он взглянул поверх лупы. Похоже, эти буквы уже встречались ему; вопрос я задать не успела. — Завитки в названиях и форма цифры «8» в суммах. Это не почерк Марка. И не ваш. Подписи старательно имитировали, а строки заполнял другой человек. Он положил бумагу на стол и ударил по ней кулаком. — Это почерк Киры Ланской. Той самой женщины, которую Марк оформил директором своей новой «чистой» конторы.
Кира. Полгода Марк выходил с ней в свет, оставлял на виду их фотографии. Я ждала, когда он хотя бы перестанет делать вид, что ничего не происходит. — Она внедрена, — продолжил Громов, и я наклонилась ближе, чтобы расслышать. — Много лет назад. Чтобы уничтожить вашего мужа за грехи его отца. А вы... вы стали случайной жертвой этой войны. Ничего личного. Просто удобная фигура.
Сначала Кира, теперь отец Марка. Громов произносил имена, будто я обязана знать всех участников. Я потёрла переносицу; от этого буквы на бумаге не стали понятнее. Хотелось остановить его и спросить по очереди: кто внедрил, когда, зачем понадобилась я? Свою роль я пока понимала: на меня собирались списать пятьдесят миллионов.
Громов сел в свое кресло, закинув ногу на ногу. Он смотрел на меня так, как смотрят на оружие, которое только что нашли в грязи и решили очистить. — Ваш муж не спрашивал, что вы запоминаете, — сказал он низким, бархатным голосом, который вибрировал в воздухе кабинета. — Но вы держите в руках нож, который ему не хватит смелости взять. Потому что вы знаете его бухгалтерию лучше него самого.
Он придвинул ко мне папку с делом. — Мы начинаем завтра в шесть утра. И если ты хочешь жить, Алина, тебе нужно перестать плакать и начать считать чужие деньги.
Громов погасил верхний свет. Я осталась над раскрытой папкой под настольной лампой: уйти хотелось, а идти было некуда.
На следующий вечер Лиза открыла дверь, не снимая цепочки. После первого разговора с Громовым я вернулась домой за вещами; теперь чемодан стоял у моих ног. Дверь открылась сантиметров на семь. Я видела половину её лица и свет из коридора. В этой узкой полоске помещалась вся моя жизнь: чемодан, мокрое пальто, лицо, которое я умыла холодной водой перед выходом, чтобы не пугать её ещё и слезами.
— Алинка, — выдохнула она, и в этом слове было столько ужаса, что мне захотелось отступить назад, в лестничную клетку. — Ты... ты правда здесь?
— Мне некуда идти, Лиз. Совсем.
Лиза посмотрела вниз, на чемодан, и сразу за мою спину. Я тоже обернулась, хотя на площадке никого не было. После Марковых звонков даже моя подруга ждала от меня не беды, с которой можно помочь, а людей, от которых придётся прятаться. Я подтянула чемодан к ноге, чтобы колёса не мешали ей открыть дверь.
— Понимаешь, Денис сегодня звонил из конторы, — начала она, и голос у неё стал плоским, деловым, чужим. — У него проверка на работе. А тут... эти новости про твои пятьдесят миллионов. Если тебя хоть раз увидят у меня, он потеряет место. А у нас ипотека, Алинка. Мы не потянем адвоката для тебя, даже если бы хотели.
Я перестала держать чемодан. Ручка ушла вниз со щелчком. Лиза боялась потерять ипотечную квартиру; у меня сегодня не было даже прихожей, где можно разуться.
— Чай? — спросила она виновато.
— Нет, спасибо, — сказала я. Голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Просто проверила, есть ли у меня друзья. Оказывается, нет.
Чемодан перекосился, когда я потянула его к лестнице. Одно колесо застряло в щербине; пришлось нагнуться и выдернуть. За спиной всё ещё стояла Лиза. Я ждала, что она окликнет: ладно, входи. Но цепочка звякнула, дверь прикрылась осторожно, без хлопка. Ей даже не пришлось повышать на меня голос.
***
Оператор подтвердил: карты заблокированы «по требованию следствия». Я пересчитала наличные из домашней заначки. На гостиницу не хватало, комнату ещё можно было найти. Чемодан пришлось поставить на мокрый тротуар, пока я искала адрес.
Я зашла в приложение аренды, где предлагали комнаты в коммуналках и частные квартиры у окраин. Выбрала вариант подешевле: хозяйка, женщина лет пятидесяти, фото профиля — улыбающаяся соседка по даче. Написала сообщение: «Срочно, одна ночь, заплачу сразу».
Ответ пришел через минуту. Адрес в Невском районе. Тихий двор, подъезд без домофона. Я поднялась на третий этаж, стуча каблуками по ступеням между облупившимися стенами. Пахло кошачьей мочой и сыростью старых полов.
Дверь приоткрыла та самая женщина. Сигарета торчала из угла рта, взгляд скользнул по моему лицу, затем на паспорт, который я протянула трясущейся рукой.
— Алина Ветрова? — прочитала она вслух, и тон изменился мгновенно. Из нейтрального в презрительный. — Та самая? Которая мужу фирму помогала грабить?
— Я не грабила, — начала я, но она уже махнула рукой.
— Иди отсюда, дорогая. У меня тут дети живут. Не хватало мне проблем с полицией.
Хозяйка закрыла дверь, не возвращая мне взгляд. Я убрала паспорт в сумку, потом достала проверить: вдруг оставила у неё? Проверила ещё раз. В темноте подъезда плохо было видно фотографию, но фамилию я различала. Ветрова. Стоило назвать её, и передо мной начинали щёлкать замки. Я не знала, куда Марк успел разослать свою версию, и боялась уже следующего адреса.
***
На скамейке пальто сначала помогало. Потом ветер нашёл щель под воротником, и я стала подтягивать плечи, пока не заныла шея. Ноябрь, набережная, вода совсем рядом. Какая же я дура — могла хотя бы отойти от воды. Но ноги болели, чемодан тоже нужно было тащить. Я сунула пальцы в рукава и осталась сидеть, подсчитывая, сколько ещё часов до утра.
Где-то вдалеке гудели машины, вода била о гранитные берега. Я закрыла глаза, пытаясь уснуть сидя, потому что лежать было нельзя — страх, что меня найдут, не давал расслабиться ни на секунду.
Свет фар ударил прямо в лицо. Я дернулась, инстинктивно прикрываясь ладонью.
— Документы, — грубый голос. Полицейский был молодой. Подсветил чемодан, мои ноги, лицо — наверное, решал, пьяная я или просто замёрзла.
— Сейчас, — пробормотала я, расстёгивая сумку. Паспорт застрял под повесткой; я никак не могла ухватить его за угол.
— Фамилия?
— Ветрова. Алина Сергеевна.
Фонарь скользнул по планшету и остановился. Полицейский читал молча, долго. Я ждала, что сейчас он уберёт планшет и попросит повернуться спиной. Как объяснять человеку на ночной смене, что подписи подделал муж? Он не станет слушать пять лет моей жизни. Марк наверняка рассчитывал на это — одна фамилия в базе, и меня увозят.
— Так, гражданка Ветрова, — начал он, и его рука легла на пояс с оружием.
В этот момент вибрировал телефон. Один звонок. Только один номер, который я сохранила вчера. Северьян Громов.
Я выхватила телефон. Полицейский ещё что-то говорил, но я уже прижала аппарат к уху.
— Да? — шепнула я.
— Если хочешь спать в тепле, а не в камере, — Громов говорил негромко, и мне пришлось прикрыть второе ухо от ветра, — приезжай. Сейчас. Адрес придёт смс.
Он повесил трубку. Полицейский вернул паспорт, велел не ночевать на скамейке и отошёл к машине. Я дождалась, пока погас свет его фонаря, и потянула чемодан к дороге. Тепло он обещал. Остальное узнаю, когда доеду.
Глава 3
В доходном доме на Васильевском лифт не работал. До четвёртого этажа я тащила чемодан, останавливаясь на каждой площадке. Колёса грохотали по ступеням; хорошо ещё, никто не вышел ругаться.
В вестибюле офиса Громова пахло кожей и сигарным дымом, хотя сигарет никто не курил. Секретарша — сухая женщина с очками на цепочке — даже не подняла головы от монитора.
— Пропуск есть?
— Я к Северьяну Аркадьевичу. Он сказал...
— Расписание строго по записи. Без пропуска вход воспрещен. Ждите в коридоре.
Я оставалась у стойки с чемоданом, пока секретарша печатала. С рукава капнуло на пол. Она посмотрела на каплю, но даже салфетку не предложила. Вчера здесь хватило трёх слов — развод, уголовка, подписи. Сегодня требовался пропуск. Я хотела сказать, что хозяин сам позвонил, но она уже вернулась к монитору.
Шаги за спиной были бесшумными.
— Ева, проведи гостью.
Вчера Громов был в водолазке. Сейчас на нём сидел тёмно-синий костюм, и я почему-то заметила именно это: я снова промокла, а он успел приготовиться к деловой встрече. Высокий, плечистый, бледный от ламп. Смотрел на мой рукав, на чемодан, на лицо. Мне хотелось потребовать: хватит осмотра, говорите, что со мной делать.
Он направился в кабинет, не спросив, хочу ли я согреться. Пришлось катить чемодан следом.
— Заходи. Закрой дверь.
Кабинет был огромным и пустым. Только стол, два стула и шкафы с архивами. Громов сел за стол, положил перед собой папку.
— Садись.
Я села. Стул скрипнул.
— Я невиновна, — сказала я, и это прозвучало так же слабо, как и в первый раз.
Громов молча перевернул страницу.
— Статья 159 часть 4, — прочитал он вслух, не поднимая глаз. — Соучастие в особо крупном размере. До десяти лет. Или штраф, который ты никогда не выплатишь.
— Подписи поддельные! Марк сделал это!
— Подписи могут быть любыми, Алина, — он наконец посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, физически ощутимым. — Важно другое. В цепочке транзакций, которую создал твой муж, ты числишься директором офшорной компании. Ты получала дивиденды. Ты подписывала акты приема-передачи реставрационных работ, которые служили прикрытием для вывода денег. Ты знала.
— Я не знала! Я думала, это обычные заказы!
— Это не имеет значения для суда. Для суда важно то, что написано на бумагах. А на бумагах написано, что ты — соучастник.
Он откинулся на спинку кресла.
— Марк подготовил ловушку идеально. Он знал, что ты будешь защищать его репутацию, пока он готовит почву для ухода. Ты была его алиби, его прикрытие, его жертва. И ты все еще думаешь, что можешь доказать обратное сама?
Я сглотнула и услышала себя. Громов ждал ответа на свой вопрос, а я никак не могла отделаться от слова «дивиденды». Какие дивиденды? Заказы студии оплачивал бухгалтер, выписки показывал Марк. В первый раз захотелось заново посмотреть на каждую такую выписку. Только доступа к ним у меня уже не было.
— Что вам нужно? — спросила я.
— Помощь, — сказал Громов. — Но не бесплатная.
— Я ничего не могу дать вам. Ни денег, ни...
— Платить нечем, я понял. Но ты можешь прочитать его архив.
Он наклонился вперед, и его тень упала на мои руки.
— Я возьму твое дело. Полностью. Обеспечу защиту, добьюсь прекращения уголовного преследования, верну тебе свободу. Но ты будешь работать, а не ждать, когда я всё принесу.
— Инструментом?
— Тебе придётся вернуться к нему. Он должен думать, что ты ищешь, где подписать признание, лишь бы не сесть. За это время выяснишь, какие архивы он оставил и кто ещё имеет доступ к серверу. И принесёшь документы, по которым он уже не отговорится разводом.
Я смотрела на него, не дыша.
— Это предательство.
— А он сейчас поступает верно? Алина, ты можешь беречь его дальше. Пока ты будешь ждать суда, он откроет вино на новой свадьбе. Мне нужен твой ответ.
Он включил диктофон. Щелкнула кнопка.
— Условия сотрудничества: полная конфиденциальность, выполнение всех моих инструкций без вопросов, запрет на самостоятельные действия вне согласованных рамок. Гонорар отработаешь. Архив, бумаги, имена. Пропадать без предупреждения не будешь.
Он дождался, пока я дослушаю условия. Я смотрела на диктофон: мои возражения записывать не собирались.
На большом пальце остался след от вчерашней бумаги. Этими руками я могла снять старый клей, не повредив печать, сшить рассыпающийся блок. А сейчас держала их на коленях и ждала, пока мужчина разрешит мне жить дальше. Марк использовал мои реставрационные акты. Громову понадобились мои знания. Вопрос был в том, смогу ли я получить что-то взамен, кроме нового приказа.
Я посмотрела на дверь, прикинула дорогу обратно. Скамейка, отказ хозяйки, Лизина цепочка — всё было снаружи. Внутри лежал договор, по которому мне предлагали опять слушаться мужчину. Я могла сказать «нет» и даже представляла, как это прозвучит. Но вслед за этим словом никакого плана не находилось. От холода ещё ломило пальцы.
— Где ручка? — спросила я.
Громов сдвинул уголок рта. Он получил ответ, которого добивался, и больше не стал объяснять мои перспективы. Открыл ящик. Я смотрела на ручку в его пальцах и думала, сколько людей садилось в это кресло с тем же вопросом.
Он протянул мне серебряную перьевую ручку. Тяжелую, холодную.
При подписи перо зацепилось за волокно. Захотелось поправить штрих, но я остановилась: и так сойдёт. Вчера мне показывали чужую подпись и называли её моей. Сегодня я поставила настоящую — под обещанием исполнять указания Громова. Пока это было единственное, что отделяло меня от ещё одной ночи на улице.
***
Рассвет над Невой был серым и мокрым. Я вышла из здания, и холодный ветер ударил в лицо, стирая остатки сна и страха. Я провела языком по пересохшей губе. Договор остался у Громова, а копию мне ещё предстояло попросить.
На пороге, прислонившись к колонне, стояла девушка. Молодая, красивая, в дорогом бежевом пальто. Она курила тонкую сигарету, выпуская дым вверх, в низкое небо.
Кира Ланская. Будущая жена Марка, если он добьётся развода. Та, кого я видела на фотографиях, которые он демонстративно оставил на столе вместе с документами о разводе.
Она увидела меня и выбросила окурок в урну. Подошла ближе. Кира выглядела выспавшейся. Даже уголки рта уже приподнялись, пока я ещё думала, как поздороваться.
— Алина? — позвала она сладко.
Я напряглась, ожидая удара. Оскорбления. Злорадной насмешки.
— Привет, Кира.
Она протянула белый пакет с золотой лентой. От духов першило в горле; я придержала чемодан ногой, освобождая руку.
— Муж сказал, что ты должна выглядеть достойно, когда будешь просить прощения, — мурлыкала она, и в ее голосе не было злобы. Была жалость. Милостыня.
Я взяла пакет. Внутри было платье. Дорогое, шелковое, черного цвета. И приглашение. На благотворительный ужин, который устраивал Марк.
— Надень, — сказала Кира. — И запомни: мы все ошибаемся.
Она повернулась и пошла к своей машине. Я посмотрела ей вслед. Даже пакет она выбрала так, чтобы я чувствовала себя получательницей милостыни.
Я осталась стоять на тротуаре, сжимая пакет. Внутри, под складками шелка, лежала маленькая сложенная записка. Я развернула ее. Почерк Громова был угловатым и резким.
«Это не подарок. Это броня. Надень. И запомни: Кира знает больше, чем говорит. Она — твой первый ключ».
В витрине пакет с платьем выглядел наряднее меня. Я спрятала записку глубже между складками шёлка. Кира принесла чужое приглашение, а внутри оказался почерк Громова — значит, они разговаривали об этом до моего прихода. Меня переоденут, приведут на ужин, скажут, где стоять. Но теперь хотя бы я знала, что наряд выбрали не из жалости.
За дверью остался человек, который обещал защиту. Впереди — женщина, которая называла Марка мужем у меня на глазах. Я стиснула пакет под мышкой. Хорошо, платье надену. Только сначала прочту приглашение и узнаю, куда они собираются меня привести.
Я потянула чемодан с порога. В колёсах хлюпала вода, пакет бил по ноге. Условий Громова я ещё толком не понимала, зато свою подпись уже оставила. Дверь за спиной закрылась; возвращаться и требовать объяснений сейчас было поздно.
Глава 4
Помощник Громова стоял над столом, не снимая пальто. Под глазами серело, оправу очков он поправил только раз. Папка с дополнительным соглашением к вчерашнему контракту оказалась толще, чем я ожидала. Я пролистала её до подписей, вернулась к первой странице: передача активов, запрет разглашения, решения от моего имени без согласования. Вчера была работа за защиту. Сегодня меня собирались ещё и лишить права возражать. Помощник терпеливо ждал у края стола.