Девять жизней до рассвета - 2
- -
- 100%
- +
Несмотря на то, в какой дыре мы поначалу жили, это было наше самое счастливое время. Я окончила институт и словно какая-то оторва сбежала от мамы с Владом. Тот учился и работал, я тоже работала, пришлось сменить работу, иначе мама бы меня нашла и Владу не нравилась та аптека, он нашел через знакомых место в больничной аптеке и сам меня туда возил и оттуда забирал. Ночных смен в ней не было.
Все было чудесно, пока мама, которой я звонила, чтобы она знала, что со мной все в порядке, не написала заявление о пропаже в милицию.
Тряхнув головой, я отогнала воспоминания, которые начинали болезненной судорогой сжимать сердце, и обнаружила себя недалеко от озера. Сначала я решила, что мне показалось, но приблизившись еще на несколько шагов, я поняла, что дерево стало еще крупнее и выше, ствол гораздо толще. Мне кажется, даже толще того пня, который я обнаружила, но самое главное озеро уменьшилось вдвое, если не больше.
Крупная густая крона закрывала собой небо, но при этом пропускала свет, и тот золотыми лучами прочерчивал скрытое полумраком пространство. Это было так красиво, что я не сразу нашла в себе силы оторвать взгляд от этого зрелища и спуститься к воде.
Я медленно подходила ближе, не веря своим глазам. Озеро уменьшилось, причем очень существенно, мне и до этого казалось, что оно было гораздо больше, когда я только его увидела, а потом постепенно оно сужалось, но когда я заметила это в первый раз, я подумала, что мне, наверное, просто показалось, плюс в воспоминаниях Влады, оно тоже немного отличалось по размеру. Когда Алекс опускал в воду тело Влады, озеро было самых больших своих размеров, теперь же оно едва ли скроет меня с головой.
Утопая ногами в илистой, мягкой земле, я шла к озеру по его высыхающему теперь дну и не знала, стоит ли мне этого бояться или нет…что вообще происходит? Когда я подошла к границе воды и вскинула голову, та немного закружилась от высоты дерева и широты его ствола, крупные корни, проникающие в землю, проступили сквозь отступающую воду.
Ближайший ко мне корень, был шириной как моя нога, если не шире, как две моих руки. Меня немножко затрясло, и по телу пробежал табун щекотных мурашек, но не от страха, не знаю, что это было. Голову немного вело, оттого, что, запрокинув затылок назад, я открыв рот таращилась на самое высокое и крупное дерево, которое я, когда-либо видела, которое выросло из того пня, из того маленького, не пробившегося сквозь мох ростка и в его мощных ветвях я вскоре заметила птичку, крошечную, размером с камушек, она таскала к его здоровенным ветвям веточки.
При виде нее к горлу подступил проглоченный утром ком и побежали слезы. Наверное, нужно найти этим слезам причину, но ее не было, было ощущение продолжающейся, несмотря ни на что, хрупкой, но сильной и упрямой жизни.
Слизывая соленые слезы с губ, я решила подойти к дереву. Я хотела раздеться, чтобы одежда осталась сухой, но не хотела ждать, я хотела, как и эта птица, обрести дом, прижаться к дереву, чтобы оно спрятало меня в своих ветвях, потому стянув с себя только тулуп, отбросила тот в сторону и сначала дошла до самого глубокого места, а потом в два коротких гребка, оказалась рядом с корнями и могучим стволом.
Широкий и шершавый, с тонкой зеленой порослью в трещинах коры. Я положила ладонь на его теплый ствол, а потом, ухватившись за выступающий из воды корень, подтянулась и забралась на него. Сначала хотела посидеть на корне как на ветке, но что-то жужжало во мне заведенным моторчиком и поднявшись на ноги, я, раскинув руки в стороны, развернулась к дереву, обнимая его.
Ветер зашумел, волнуя листву, тихо скрипели ветви, а птица, вьющая гнездо, пела свою красивую песню. Впервые за долгое время было так спокойно и хорошо, что совершенно не хотелось шевелиться. Не знаю, сколько я так простояла, но соседний корень, находящийся от меня не так далеко, манил меня допрыгнуть до него.
Ребяческая авантюра и азарт, завели во мне пружинку, с которой начиналось много идиотских приключений в моей жизни. Я решила перебраться на другой корень, а когда перебралась, заметила следующий подходящий корень, и меня осенило, что можно обойти так все дерево. Конечно, я решила, что именно это мне и нужно сделать.
Затея эта была дурацкая, и я на половине преодоленного пути, уже жалела, что взялась за эту детскую авантюру, потому что царапины, оставленные терновником, отзывались на соприкосновение со стволом дерева, но я сама не заметила, как набрала скорость и неслась по корням так, словно миллион раз это делала.
Странно ликование распирало грудь и, прыгая от корня к корню, я громко вскрикивала. Если бы я этого не делала, меня бы этот запертый звук разорвал изнутри.
Так, я пробежала еще один круг, а за ним еще один, войдя во вкус, я бы бежала и дальше, но я запнулась, теряя скорость, и остановилась, едва не свалившись в воду. У самой кромки воды, что-то блестело в лучах вечернего солнца, это что-то было совсем недалеко от моих следов.
Я, честно говоря, хотела продолжить свое занятие и носиться вокруг дерева, пока не устану, но где-то в глубине живота, что-то сжалось в предчувствии, и я остановилась.
Отвернувшись, я поколупала кору ногтями, засадила под ноготь занозу, но быстро вытащила ту. Господи, это печать. Это еще одна печать. Меня передернул озноб и стало почему-то холодно, не знаю, почему я не чувствовала холода раньше, но сейчас меня колотило с каждым мгновением все сильнее.
Заметив небольшую капельку смолы, я сколупнула ту и недолго думая отправила в рот. Терпкий вкус растекся по языку, прогоняя тревожный озноб и повернувшись к дереву лицом, я раскинула руки словно крылья и оттолкнувшись от корня ногами, упала в воду.
Теплая вода, небольшая глубина и корни, словно сетка, спружинили подо мной. Перевернувшись на живот, я поплыла в сторону печати, которая блестела под водой, отражая солнечные лучи. По мере приближения к ней мне все меньше хотелось выныривать из воды, хотя я могла бы встать и дойти до нее, но извиваясь словно змея, я приближалась к ней, прижимаясь к дну высыхающего озера и чувствуя исходящую от нее пульсацию, отзывавшуюся во мне незнакомым ритмом.
Она была похожа на все остальные печати, такая же крупная и тяжелая, также оплетена корнями, только кроме корней ничего на ней не было, пока подплыв поближе, я не заметила золотистый камушек, оказавшийся глазом змеи, чья голова едва заметно проступала сквозь корни.
Камень в глазу змеи сиял так ярко, словно светился изнутри, и непонятно было, корнями оплетена печать или это все бесконечный змеиный хвост, слившийся с корнями в единое целое, и ни тому ни другому не было ни конца, ни начала.
Не знаю, почему я медлила, предчувствие теснило заканчивающийся в груди кислород, но золотой глаз змеи тянул меня к себе сильнее магнита, коснувшись которого тело прошиб сильнейший импульс, заставивший сжаться и распахнуть не свои глаза.
Глава 12
Сквозь тишину прорвался едва различимый стук копыт, шаманский бубен и заполошно бьющееся сердце, но не они разбудили лес, заставив открыться множество старых глаз, а песня-вой.
Сквозь тишину, какая бывает только в зимнем лесу, мчался серый, с ног до головы замотанный в тряпье всадник. Загнанный конь, вяз в глубоких сугробах, шумно всхрапывал, но из раза в раз упрямо выбирался из снежной ловушки, снова набирая скорость. Ни ветра, ни метели, все замерло и, затаив дыхание, прислушивается к потревожившим покой.
Вскинув руку к лицу, всадник поднес к губам крошечный варган, и запел голосами тех, кто давно уже мертв. Звук прорастал в костях и заполнял пространство, делая его плотным и напряженным, как загнанный в угол зверь. Это был голос метала, познавшего горечь и боль, познакомившегося с кровью и потерей.
Металлический голос натянутой до предела струны, перешел на шепот, а потом и вовсе угас. Всадник открыл золотые глаза. Черный зрачок вытянулся в иглу. Спрятав свой крошечный инструмент за пазуху, громко свистнул, как кнутом ударил и, вскинув руку с увешанным яркими лентами и бубенцами коротким древком, запел.
Открой глаза! Открой глаза!Просыпайся, вечный лес! Просыпайся, вечный лес! Мой древний отец! Твоя дочь зовет к тебе. Последняя свободная змея зовет к тебе!
Отчаянный голос звенел в тишине, и, казалось, никто не слышит его, но без ветра тихо заскрипели деревья, разгоняя спящий на голых ветвях ветер.
Пробудись! Открой глаза!Ты, чьи корни — в теле мира, Ты, чьи ветви — в жилах неба, Ты, чья крона — в семи звёздах,
Заклинаю тебя, открой глаза!Ты, кто помнит смерть и роды, Ты, кто видел жизни воды. Ты, кто пеленает в землю мертвецов.
твою вечную песню в последний раз!Поющий колыбельную мертвецам, пока те не станут младенцами! Заклинаю тебя, открой глаза! Последняя свободная змея поет тризну по своему клану,
На самом дне, звенящего голоса, собрался ком и на мгновение сдавил горло. Заметался между деревьев ледяной ветер, загудели древние стволы, собирая с земли снег и заметая им следы, пока всадница неслась вдоль давно нехоженых троп, к вечному дереву, о котором слышала от своей слепой бабки, а та от своей матери, а мать ее матери от своей матери и так до начала времен.
чтобы духи клана моего были свободны!Я пою тризну по клану своему — По вольной жизни. Межу проложила судьба и в шаге я от смерти и вечного рабства. Я держу печать в руке — Между правдой и меж ложью. Пусти меня, древний лес, старый отец! Забери змеиную печать, водяная мать,
Мокрый снег облеплял одежду, слепил глаза, а за спиной медленно, никуда не спеша, ползла черная, удушающая, словно петля на шее, тьма всадников. Ворона с дырявыми крыльями и мертвыми глазами, слетела с дерева, чтобы показать дорогу к вечному озеру, но запрокинув руку назад, всадница достала лук и последнюю стрелу. Нет веры воронам, нет веры волкам.
Крик разрезал тишину, и всадница свернула не туда. Как не звала ее свободная ворона, та летела прочь, загоняя себя в руки врага, пока не услышала лай гончих и улюлюкающий гул открывших на нее охоту палачей. Всадница натянула поводья и, бросив горящий взгляд на ворону, развернула коня, следуя за ней.
Загнанный напарник бежал быстрее, чем летели в спину стрелы, но и его силам пришел конец. С трудом выбравшись из-под задыхающегося жеребца, она наскоро простилась с ним и, утопая в сугробах по колено, следовала за вороной, пока та не привела ее к пустому, окутанному могильной тишиной полю. Пустое и одинокое, оно светилось, от холодного света, не перекрытого ветвями стоящих по краю этого поля деревьев. Предчувствие ледяной рукой сдавило грудь.
Вскинув взгляд на ворону, которую заносило снегом и та не шевелилась, потому что снова умерла, всадница сделала еще несколько шагов вперед, подходя к краю леса, за которым небольшой обрыв и белоснежная линза ничем не заполненной пустоты. С небольшим, едва заметным холмом в самом центре, на нем остановился, а вскоре и вовсе застыл взгляд. Преодолевая появившуюся слабость в ногах, всадница сделала еще несколько шагов и, прижимая к животу сверток, который везла, скатилась по склону на поле.
Несколько неуверенных шагов и под ногами заскрипел лед. Тихий хруст, был похож на удар металлического кнута, рассекающего воздух и плоть. С каждым шагом, приближавшим ее к центру заснеженной поляны и ее небольшому холму, вьюга ужаса за ребрами и за деревьями по краю поляны, набирала обороты, окутывая пространство режущим, ледяным полотном.
В обманчиво равнодушной тишине леса все замерло в ожидании, затаив свое холодное дыхание, дожидаясь, когда она дойдет до холма и завороженная запустит руки под снег, где нащупает широкий срез дерева. Кровь зашумела в ушах и глаза затянуло пеленой.
Что может быть страшнее того, кто идет по ее следам? Что может быть страшнее гибели клана? То, что застыло бесчисленным множеством колец под ее руками, страшнее...
Мешок с драгоценной печатью, скатился с плеча и свалился к ногам. Туда же осколками осыпалось сердце, а вслед за ними опустились колени. Время встало, забыв о живых. В золотых глазах гас огонь, и те стекленели как у мертвеца. Если бы ветер не принес приближающийся свист и лай, её бы как и этот пень, занесло снегом, но перед застывшими глазами встали лица родных, отдавших свои жизни, за то, чтобы она оказалось здесь. За то, чтобы она вызволила печать своего народа у черного короля. И она это сделала, и если все, конечно, то почему он идет по ее следам?
Заледеневшие пальцы, на которых уже не таял снег, коснулись рукоятки клинка, сжали его, оживая, и вытащили тот из ножен, выпуская на свет, волка и черную ворону. Переведя выцветшие глаза на снег, стряхнула его, обнажая черный лед и сжав двумя руками кинжал, воткнула без особой надежды тот в лед. Тонкие трещины прочертили ледяной панцирь, но их было недостаточно, чтобы пробить его.
Был ли во всем этом смысл? Она сидела на льду, но ощущала, как тонет в зыбучих песках отчаяния. Руки на клинке ослабли, готовясь выпустить его из рук, но доносящиеся из леса звуки, заставили сжать рукоятку снова, снова занести кинжал над головой и снова воткнуть его в лед. Тот затрещал, но не подался.
Снова и снова она поднимала кинжал, выбивая лунку, но та стала глубже, лишь на толщину ладони, время стремительно заканчивалось. Черные флаги, острые пики и голодные волки, стягивались к озеру, окружая его черной стеной со всех сторон. Свист и хмельное улюлюканье охоты. Они готовились отпраздновать поимку загнанной дичи и, перебрасываясь шутками, гоготали во всё горло, будто слетевшиеся на пир стервятники.
Он не спешил. Подъехал на коне к тому месту, с которого она скатилась к озеру, и остановился, смотря на нее своими черными, поглощающими свет глазами. Этот взгляд ощущался острым лезвием у яремной вены. Плотными ледяными мурашками, под вставшими дыбом волосами.
Оцепенение сковывало тело, словно лед озеро, медленно и неотвратимо. Кинжал едва не выпал из рук, последний выдох скатился с губ, но что-то толкнуло в спину, ветер принес тихий звон колокольчиков и живые голоса мертвых предков. Вдохнув, рвано, глубоко и больно, так будто не дышала давно, сдвинула застывшие глаза в сторону, разрывая контакт глаз с черными провалами в маске короля. Тело шарнирным механизмом медленно возвращало себе движение, двигаясь короткими рывками.
К ногам, спешившегося черного короля бросили двух скрученных мужчин. Тихий хлопок их падения, заставил замереть и прислушаться. Снова перевести взгляд в их сторону. Они были связаны с друг другом и лежали у ног короля, пока тот смотрел на нее, наклонившись к пленникам, он стянул с головы одного из них мешок, а потом ногой, словно это были не люди, а бревна, сбросил их с обрыва на лед.
Судя по всему, один из мужчин был без сознания, потому что не шевелился, а вот второй, приподнял голову, обводя пространство золотым глазами с вытянутым зрачком, пока эти глаза не остановились в замешательстве на ней. Мгновение на узнавание и внутренности сдавило в кулаке. Змея. Высокие скулы, узкие разрезы век, уходящие к вискам и черные, немного вьющиеся волосы, с чешуйками по линии роста волос.
Она знала точно, ее род истреблен. Все, кто помогал ей выкрасть печать, погибли, она последняя, но, кто эти двое? Сородич смотрел на еще живыми, удивленными глазами, пока к нему неторопясь, спускался черный король.
В оглушающей тишине застыло время и замер мир. За печать у ее ног жизнями заплатило много змей, для того чтобы род, их истребленный клан, был свободен и сила их рода, не служила опьяненному от власти жестокому безумцу, поправшему законы жизни и равновесия. Решение дрожало на кончике ножа. Она уже и сама не знала, в кого вонзит кинжал, в лед или свой живот, но прямой взгляд золотых глаз родного незнакомца стал ответом.
За эти несколько коротких мгновений, пока они смотрели друг на друга, они познакомились и попрощались. Сородич закрыл глаза, она сжала кинжал и занесла его над своей головой. Одно лезвие вонзилось в лед, другое в горло. Тихий хрип, она не удержалась, отвлекалась, и рука, ослабив хватку, соскользнула с рукоятки, на лезвие. Жгучий росчерк по ладони и алая кровь побежала по руке, змеей скользнула к лунке.
Резкий, оглушающий треск разнесся по озеру, тектонические плиты пришли в движение, заставляя землю дрожать, а черное войско гудеть. Сердце забилось быстрее, разгоняя огонь по стынувшему в ужасе телу. Больше она не смотрела на них, вместо этого, не давая себе больше времени на сомнения, выдернула кинжал изо льда и дотянувшись до печати, сжала ту в руках, запрокинула над головой и вложив в удар все свои силы, впечатала ту в лунку.
Лед дрогнул, но этого было недостаточно, чтобы печать провалилась под лед. Тихий хлопок, упавших к ногам мертвых тел. Вот и все. Они мертвы. Последние. Ногти до белезны впились в метал. Терять больше некого. На кону одна лишь свобода и надежда всех, кто умер. Она снова подняла печать и, вскинув последний взгляд на черного короля, идущего в ее сторону, вонзила печать в лед. Пришлось навалиться на нее всем телом, чтобы протолкнуть вглубь, но ей это удалось, как раз тогда, когда черный король, ускорившись, добежал до нее. Золотой змеиный глаз мерцал, скрываясь в черной воде, затопившей лунку.
С обветренных губ слетел смешок, а потом на лице растянулась шальная улыбка. В глазах приговорённой плескалась хмельная победа. Он не успел. Печать в воде. Клан на свободе. Ликование заполнило грудь, и груз, все это время лежащий на ее плечах, свалился с них. Она упала на снег, рядом со стоящим с ней черным королем и смеялась так счастливо, как никогда в жизни не смеялась. Из глаз бежали слезы из лунки, где утонула печать, черная вода. Легкость и тишина. Ей показалось она слышит шелест срубленного вечного дерева. Где-то на дне озера, просыпались его корни.
Она перевела счастливый взгляд на черного короля, чей кинжал в крови ее сородичей вот-вот заберет и ее жизнь. Самурай умирает до боя и больше не было страха. Она приподнялась. Он, повернулся к ней, а потом заметил валяющийся рядом с ней кинжал, опустился на колено и поднял его.
Какое-то время он смотрел на волка, а потом, перевернув лезви, изучал ворону. Она украла этот кинжал у него вместе с печатью. Сама не знала зачем, что-то толкнуло ее изнутри и она прихватила его с собой. Судя по всему, тот давно был отдельно от своего хозяина, и теперь тот разглядывал свой же кинжал так, будто видел впервые.
Наконец, он равнодушно отбросил его в сторону и повернувшись к ней, положил свою тяжелую руку ей на плечо, похлопав по нему так, словно поздравлял с победой. А потом шею начало медленно сдавливать, невидимой шелковой удавкой. Он не шевелился, просто смотрел на нее так пристально и внимательное, как может делать только тот, кто упивается чужой болью. Не без усилий, она улыбнулась. Горло с каждым мгновением сдавливало все сильнее, но она держала лицо.
- Хочешь, я покажу её тебе?
Непроницаемая, безликая маска продолжала равнодушно смотреть на нее, но натиск на шее ослаб.
- Ты забыл… - Догадалась она. – Ты забыл ее, но продолжаешь искать...
Она усмехнулась, зачерпнула рукой мокрый снег и провела им по лицу. В следующее мгновение мне вдруг показалось, что меня ошпарили ледяной водой, умыли, но она умывалась, при чём тут я? Точнее, она размазала снег, испачканный в своей крови и воде по своему лицу. Пока я думала о том, что происходит, я пропустила момент, когда меня со дна озера, в котором я продолжала болтаться с печатью в руках, потащило к ним. К ней.
Я вдруг осознала, где нахожусь, что я вообще есть и я не эти немые деревья, следящие за ней. Ужас сжал мое живое сердце, и я задергалась в воде, попыталась отбросить печать, но та прилипла к рукам и сколько я не билась, отбросить ее от себя не удалось, как и вырваться, разорвать связь, освободиться от силы тащившей меня к ним. Я пушинкой болталась в ее руках.
Зажмурив глаза, я почувствовала, как мое лицо проступает на ее лице и то меняется. Немного вытянулся нос, заострились скулы. Лицо текло и плавилось как пластилин, пока остыв, не застыло. Теперь я не чувствовала ее лица, я чувствовала свое, словно меня вытащил кто-то через эту прорубь и уже мою кожу обдавало ледяное дыхание зимы. Ее черный, немного волнистый волос, который метал по лицу ветер, сменился на мой, тонкий и прямой.
Я перестала сопротивляться, поняв, что это бесполезно, я почувствовала, что между ним и мной, мои тонкие веки. Тот, чью маску я видела, прежде чем броситься в терновые кусты, снова был напротив меня, и мне потребовалась вся моя смелость, чтобы открыть глаза.
Дыхание застыло в ложбинке, на дне ключиц. Не моргая, я смотрела на него черными вороньими глазами, и мир вокруг нас замер, не дыша. Он, казалось, тоже застыл.
- Узнаешь ее? – Произнесла моими губами змея. – Нет? А так?
Я поняла, что против моей воли, с глаз начинает исчезать воронья пелена. Меня словно насильно раздевали перед ним. На глаза набежали слезы. Не знаю, что это было. Я не хотела смотреть не него без нее не потому, что мне было страшно, а потому что мне стало больно. Так, словно валявшийся в снегу кинжал, застрял в моей груди.
Когда черная пелена исчезла, а слезы сорвались с глаз, маска напротив меня неожиданно щелкнула. Я не сразу поняла, что это за звук, но потом догадалась. Где-то в глубине самой себя она треснула. Вскоре, догадка подтвердилась, на безликой поверхности поползли трещины, а сквозь них черный дым. Трещал лед под их ногами, трещала маска на его лице.
Вскоре от маски откололся первый осколок. Он упал в снег и тот растаял, продолжая шипеть от соприкосновения со льдом. Спустя мгновение рядом с ним упал еще один, пока сквозь маску не начло проступать человеческое лицо.
- Влада? – Его голос вырвал меня из зачарованного оцепенения.
До того как он успел коснуться моего лица, за меня ответила ведьма.
- Теперь ее зовут по-другому.
Глава 13
Когда ведьма, наконец, отпустила меня, я едва не захлебнулась. Если бы не волчица, я бы, возможно, так и осталась в озере. Пока меня выворачивало водой на берегу, меня не покидало ощущение, что тот, кого я видела перед собой уже во второй раз, вот-вот выберется за мной следом, поэтому я постоянно оборачивалась назад, вглядываясь в воду, но время шло и ничего больше не происходило.
Как только рвотные спазмы прошли, я не чувствовала в себе никаких сил, чтобы возвращаться домой. Я не заметила, как волчица ушла, я даже не уверена, что это именно она вытащила меня из воды, но, кажется, все же она. Она исчезла, и я о ней забыла, да даже если бы она и осталась, я с трудом могла поднять руки, так сильно я устала. Что уж говорить о том, чтобы встать на ноги и забраться к ней на спину, чтобы доехать до дома. До дома, где меня ждут печати. Пока они над кроватью, я там больше спать не лягу.
Выбравшись с пересохшей части озера, на песчаный берег, я тяжело дыша, откинулась на спину. Глаза щипало, веки были тяжелыми, и я их закрыла, прислушиваясь к ночному шуму живого леса. Где-то в глубине леса пели птицы, стрекотали насекомые, кто-то занудно жужжал над ухом, шумел в листве незаснувший ветер. Не чета тому мертвому безмолвию, из которого я вернулась.
Там по другую сторону реальности, лес мертв и дело не в зиме. Прилетевшая на помощь ворона, была так же мертва, как и ее дом. Перед закрытыми глазами стоял мертвый пень, застеленный снегом, и широченное озеро, перед открытыми глазами крепкие ветви возродившегося дерева, тянулись к дрожащим на ночном небе звездам и высыхающее озеро. Он продолжал расти и, без всяких сомнений, был шире того пня, что обнимала последняя змея.
Приоткрыв глаза, я смотрела на него и по груди разливалась щемящая, болезненная нежность. Древо живо, лес жив, все дышит и поет свой гимн хрупкой жизни и красоте. Сонный ветер шевелил листья, и сквозь густую крону виднелись яркие звезды. Тут, где нет городских огней, они казались ослепительно яркими. Казалось, протяни руку и заберешь одну из них в карман.
Не удержавшись, я вскинула руку и поймала в ладонь, вместо звезды листок. Плотный и гладкий, он приятно пах листвой и немного песком. Хотелось проткнуть эту плотную ткань ногтем, чтобы почувствовать запах, но я не решилась. Поднесла его к губам и поцеловала. Приложила к груди и закрыла глаза.
Когда я коснулась печати, был вечер, когда я выбралась из воды, уже наступила глубокая ночь. Как можно было не задохнуться под водой, проведя там период от вечера до глубокой ночи?
Я не заметила, как заснула, но легко поняла, что сплю, когда увидела черного короля в озере. Такой же, каким я его запомнила, когда осыпалась его маска, за мгновение до того, как я вернулась обратно. Черный плащ, доспехи, скрытое маской и сумраком лицо. Не шевелясь, он стоял в воде и смотрел в мою сторону.
Возможно, потому, что я понимала, что это сон, мне не было страшно и почему-то не сомневаясь, я знала, что он смотрит не в мою сторону, а на меня, хотя я и не видела его лица. Только черный силуэт, выступающий из воды. Я медленно села на песке, обнимая свои колени и смотря на него. Мне не было страшно. Я почему-то знала, что он ничего не сделает. Он просто смотрел и не двигался, как и я. Лес, затаившись, тоже молчал. Умолкли птицы, затих ветер и стрекот насекомых, хотя, возможно, я просто не слышала и не видела ничего, кроме него. Мир стал плотным и сжался до расстояния между нами. Расстояния напряженного и натянутого как струна, где каждое движение отражалось во всем, словно неожиданно застывшее в шторм море.