Расследования Берковича 7 (сборник)

© Песах (Павел) Амнуэль, 2014.

© Издательство «Млечный Путь», 2014.

© ООО «Остеон-Пресс», оцифровка текста, вёрстка, 2014.

Таинственное похищение

– Наташа, – сказал Беркович, – а не погулять ли нам перед сном, пока на улице ясно?

– Ты подумал о том же, что и я, – улыбнулась жена. – Если завтра начнется дождь, придется сидеть дома.

Далеко, впрочем, они не пошли. С моря тянуло сыростью, и минут через десять Беркович повернул домой. Последние дни Наташа чувствовала себя не очень хорошо, особенно по утрам; возможно, это было естественно в ее положении, но Беркович, привыкший видеть жену здоровой и всегда бодрой, хотел ей помочь, не знал – как, и оттого чувствовал себя еще более неуверенно.

Они уже миновали детскую площадку, когда на их улицу свернула полицейская машина и остановилась у противоположного дома. Берковичу узнал вышедшего из машины полицейского – это был инспектор Мизрахи, с которым старший сержант был почти не знаком – здоровались при встрече, не больше.

За рулем патрульной машины сидел Моше, с которым и сам Беркович не раз выезжал на задания.

– Моше, – спросил Беркович, подойдя, – что здесь случилось?

– Человек пропал, – охотно сообщил Моше, узнав старшего сержанта. – Поехал утром в магазин и не вернулся.

– А имя пропавшего?

– Имя… – нахмурился Моше. – А, вспомнил! Хагай Корен его зовут. Ты его знаешь?

– Пожалуй, – протянул Беркович. Он действительно помнил этого человека, жившего вдвоем с женой в квартире на втором этаже. Около шестидесяти лет, коренастый, работал водителем автобуса. Беркович познакомился с Кореном несколько месяцев назад в магазинчике, где оба покупали хлеб. Как-то они разговорились, стоя в очереди к кассе. Корен очень болезненно реагировал на политические события, о переговорах с палестинцами говорил как о национальной трагедии и был вполне искренен.

– Наташа, – сказал Беркович, – иди домой, хорошо? А я поднимусь на минуту.

В квартире Корена он застал инспектора Мизрахи, расспрашивавшего жену пропавшего Орну, женщину очень экспансивную, сыпавшую словами и восклицаниями в таком темпе, что понять хотя бы одну фразу целиком представляло большую сложность – особенно для инспектора, впервые видевшего эту женщину. Совместными усилиями удалось наконец разобраться в том, что происходило утром. Хагай поехал в Дизенгоф-центр за электрическим одеялом, поскольку ночью в квартире уже было холодно. Больше никакой информации от мужа Орна не имела. Она ждала его к обеду, а когда он не вернулся, начала обзванивать родственников и знакомых.

– Будем искать, – пообещал Мизрахи, вставая. – Как только что-нибудь узнаем, дадим знать.

– Загулял где-то, – сказал инспектор Берковичу, когда они спустились к машине. – Я передал патрульным описание. Машину пока тоже не нашли.

Беркович вернулся домой и, успокоив жену, сел перед телевизором, но думал не о передаче, а о соседе. Если он попал в аварию… Хороший человек, жаль.

На следующий день, придя на работу, Беркович первым делом поинтересовался результатом поиска – Корена так и не нашли, рано утром задействовали несколько поисковых бригад, пока безуспешно.

Занявшись изучением документов по делу торговца наркотиками Бен-Шимона, Беркович на время забыл о пропавшем соседе, вспомнил о Корене, когда спустился в кафе, где сидело несколько коллег, обсуждавших таинственное исчезновение.

– Машину нашли, – сообщил сержант, фамилии которого Беркович не знал, – на обочине в двадцати километрах от Иерусалима в сторону Гуш Эциона. Пустынное место. Есть, говорят, следы борьбы. На сидении разбросано содержимое кошелька, больших денег, кстати, нет – только документы, кредитная карточка, мелочь всякая…

– Кровь? – спросил Беркович.

– Нет, о крови я не слышал, – покачал головой сержант. – Похоже, он остановил машину по чьей-то просьбе, на него тут же напали, он и сопротивляться толком не смог.

– Ты считаешь, что это теракт? – спросил один из полицейских. – Я тоже так думаю. Хамасовцы недавно заявили, что собираются похитить солдата…

Об этом Беркович слышал по радио. Если Корен действительно попал в руки террористов, ему не позавидуешь.

Возвращаясь с работы, Беркович прошел мимо дома, где жили Корены. У дверей подъезда стояли люди, наверняка обсуждали подробности похищения. Берковичу захотелось сказать хотя бы несколько слов поддержки Орне Корен, и он поднялся на второй этаж. Хозяйка была в квартире одна; открыв Берковичу дверь, она набросилась на него с упреками в адрес полиции – уже вторые сутки, как пропал муж, и что же? Где он? Его убили? Если его убили, пусть скажут!

Беркович произносил слова утешения, что-то обещал, хотя уж от него-то вообще ничего не зависело, и несколько минут спустя покинул квартиру, испытывая ощущение, что упустил что-то важное. То ли Орна упомянула какую-то деталь, способную помочь в поисках, то ли… Нет, не вспоминалось.

Недовольный собой, Беркович вернулся домой, где его ждал ужин и Наташин рассказ о том, как на работе ей поручили сегодня новое задание. Он слушал жену рассеянно, а когда она упомянула о новом романе Марининой, купленном в русском книжном магазине, Беркович понял наконец, что его смутило, когда он сидел в гостиной Коренов. Ерунда, конечно, но, с другой стороны…

Старший сержант плохо знал инспектора Мизрахи и не представлял, как тот отреагирует, если какой-то сотрудник, да еще из другого отдела, начнет делать свои выводы и предлагать их следствию. Вовлекать в возможный конфликт собственное начальство – инспектора Хутиэли – Беркович тоже не хотел. Не придумав выхода из щекотливой ситуации, он попросил Наташу поскучать без него полчаса и, накинув куртку, отправился в дом напротив. К вечеру люди, толпившиеся у подъезда, разошлись, но зато в квартире Коренов собрались родственники и, судя по возбужденным голосам, честили на чем свет стоит и полицию, не способную найти пропавшего, и, конечно, арабов, для которых любой еврей – потенциальный объект нападения.

Когда Беркович вошел, на него набросились с вопросами и предложением немедленно организовать отряд быстрого реагирования и отправиться на территории мстить арабам.

– Да я ничего не знаю, – отбивался Беркович. – Я сосед, живу напротив, а Хагая ищут, и, я уверен, найдут, все будет в порядке.

Произнося эту ничего не значившую фразу, он смотрел на Орну Корен и, не обнаружив ожидаемой реакции, продолжил:

– Надеюсь, что Хагай не станет лезть на рожон и говорить арабам то, что он о них думает. С террористами это небезопасно.

– Небезопасно! – вкричала Орна. – Муж всегда был настоящим евреем, не то что эти нынешние. Они готовы все отдать, а Хагай каждый месяц ездил в Хеврон, молился в пещере праотцев!

– Он часто бывал на территориях? – спросил Беркович.

– Хагай работал в «Эгеде», – сообщила Орна. – Водил автобусы в поселения, он сам хотел работать на таких маршрутах. Чего только арабы не делали! Бросали камни, а в прошлом году стреляли и ранили двух пассажиров – это были дети!

– Могу представить, как на все это реагировал ваш муж, – вздохнул Беркович.

– Как может реагировать честный человек? – пожала плечами Орна. – А теперь они его похитили. Вот увидите, они знали, кого похищали – им нужен был именно Хагай, они его запомнили, они…

– Да, я понимаю, – прервал Беркович поток возмущения и, посидев еще несколько минут, вернулся домой. Наташа уже легла спать, и Беркович отправился с телефоном на кухню. Он не был уверен, что сумеет в этот поздний час получить ответ на интересовавший его вопрос. К счастью, в отделе дежурил знакомый сержант, который, выслушав коллегу, пообещал навести справки. Звонок раздался полчаса спустя.

– Борис, – сказал сержант, – ты был прав. Прочитать тебе заключение?

Записав под диктовку несколько предложений, Беркович вздохнул и, поняв, что ничего другого не остается, набрал номер инспектора Хутиэли. Тот смотрел футбол по телевизору и не сразу понял, чего хочет старший сержант. Выслушав, он вздохнул и сказал:

– Не очень убедительно. Но Баруху я сейчас позвоню, пусть примет во внимание и эту информацию.

Утром, включив радио, Беркович услышал, что полиция обнаружила похищенного вчера Хагая Корена в заброшенном доме на старой дороге из Иерусалима в Хеврон. Несчастного, видимо, пытали, потому что на лице у него много царапин, а одежда разорвана. Ему удалось еще до появления полиции освободиться от веревок, которыми его связали похитители, и сейчас Корен дает показания в участке Кирьят-Арбы, описывая в деталях события прошедшего дня.

– Могу себе представить, – хмыкнул Беркович и выключил радио.

Приехав на работу, он застал начальника за чтением протокола.

– На, почитай, – инспектор бросил Берковичу лист бумаги. – Все так, как ты сказал. Послушай, почему эта идея пришла тебе в голову? Даже Хан, исследовавший машину Корена, не нашел ничего, что противоречило бы версии похищения.

– Психология, – сказал Беркович. – Побывав днем в квартире Корена, я удивился поведению его жены. До приезда Мизрахи она смотрела телевизор и читала «Едиот ахронот» – статью о скидках в сети «Гиперколь». Только после того, как мы вошли, она стала кричать и волноваться о судьбе мужа. На стенах я увидел фотографии Хеврона, нескольких поселений, и везде Корен был на переднем плане. Я немного знал этого человека и понимал его. Впрочем, сам, конечно, я так не поступил бы. Но, в отличие от меня, Хагай уже немолод, нервная система не та… И с работы он ушел потому, что с ним произошел нервный срыв после прошлогоднего нападения на его автобус. Арабов он просто возненавидел, и кто его за это осудит?

– Хм… – сказал Хутиэли, но не стал спорить.

– Я могу себе представить, что он говорил жене, – продолжал Беркович. – «Арабы обнаглели, а мы им потакаем. Они садятся нам на шею, а мы отдаем территории. Я не могу на это смотреть!» Он действительно не мог, я ведь был с ним немного знаком. Корен разыграть собственное похищение, чтобы у Израиля появилось основание послать Арафата подальше. Наивно, конечно, но тут сложилось все: и нервный срыв, и уход на пенсию, и любовь – настоящая любовь – к Хеврону… Он там на одной фотографии снят на фоне старого полуразрушенного дома. И подпись есть – указано где сделан снимок. Вот мне и пришло в голову, что он именно там.

– Надеюсь, – сказал Хутиэли, – у инспектора Мизрахи хватит ума не привлекать Корена к ответственности. Впрочем, не уверен… Этот тип заставил-таки Баруха побегать. Кстати, Борис, на благодарность Мизрахи можешь не рассчитывать. Скорее наоборот – он тебе при случае припомнит эту помощь в расследовании.

– Как-нибудь переживу, – вздохнул Беркович.

Грибной суп

Голова у старшего сержанта Берковича с утра была тяжелой. Хотелось спать. Прошлой ночью он лег не так уж поздно – не было и двенадцати, – но сны сменяли друг друга и были нелепыми, как оправдательный приговор убийце. Хорошо, что была суббота, и можно было полежать, подождать, пока Наташа приготовит завтрак, а потом неторопливо одеться и постоять под теплым душем, разгоняя сонливость.

На завтрак Наташа приготовила тосты. Кофе тоже оказался очень вкусным, а легкий разговор доставил удовольствие. Поговорили о том, что нужно уже, пожалуй, купить коляску и освободить для детской кроватки место в углу спальни.

– Почему бы нам не съездить на природу? – спросил Беркович, когда тарелки были вымыты. – Погода хорошая и не жарко. А то потом пойдут дожди… Если хочешь, можем пригласить Збарских.

– Нет, – покачала головой Наташа. – Я не очень хорошо себя чувствую, давай лучше посидим дома. А Збарские, кстати, нас уже приглашали, я отказалась, извини. Они поехали в Президентский лес, это около Бейт-Шемеша. Говорят, там уже много грибов.

– Ах, грибы! – воскликнул Беркович, закатывая глаза. – Обожаю собирать грибы. А вот готовить – нет. И есть, кстати, тоже не люблю.

О грибах Беркович вспомнил под вечер, когда позвонил Амос Бреннер, дежуривший в оперативном отделе, и спросил, готов ли старший сержант выехать на место происшествия.

– Что случилось? – мгновенно напрягшись, спросил Беркович.

– Скорее всего, пустое дело, – успокоил его дежурный. – Пищевое отравление. Просто врачи из «Ихилова» перестраховываются.

– Почему я? – недовольно сказал старший сержант. – У меня выходной. Кто сегодня дежурит из группы следователей?

– Арик Михаэли уже в больнице, но он не понимает по-русски.

Беркович не стал спрашивать фамилии потерпевшего, и потому о том, что в больнице оказались его знакомые Збарские, он узнал лишь в приемном покое.

– Збарские? – переспросил старший сержант. – Михаэль? Ирэн?

– Оба, – сказал дежурный врач. – И еще двое. Их сын Ицик, а также Марк Вайншток, который ездил с ними по грибы. Грибами они и отравились. Михаэль скончался, остальные живы. Пока, – многозначительно добавил врач.

Збарские были давними знакомыми Наташи, когда-то они вместе учились в ульпане. Наташа время от времени болтала с Ирой Збарской, а иногда Миша Збарский, ставший за прошедшие годы хозяином крупной посреднической фирмы, звонил Берковичам и приглашал съездить на природу. «Если бы мы поехали сегодня с ними, – подумал Беркович, – то, может, и Наташа сейчас…»

О себе Беркович не подумал – он терпеть не мог грибной суп.

Поднимаясь с врачом на этаж, где лежали Ира с Ициком и ездивший со Збарскими за компанию не известный Берковичу Вайншток (о смерти Михаэля жене пока не сообщали), старший сержант спросил:

– Есть сомнения в причине смерти?

– Нет, – покачал головой врач. – Грибное отравление легко распознается. Но мы все равно обязаны были известить полицию.

– Да, я знаю. Михаэль прекрасно разбирался в грибах, – вздохнул Беркович. – Совершенно не представляю, как он мог ошибиться.

Ира Збарская лежала под капельницей, была бледна до синевы и едва шевелила губами.

– Боря… – прошептала она. – Ты пришел нас навестить? Хорошо, что вы с Наташей не поехали, а то…

– Ты сама готовила суп?

– Конечно.

– Сколько вы съели?

– Миша съел тарелку супа. Марику понравилось, и он попросил добавки. А я – только несколько ложек. И Ицик, слава Богу, тоже. Мы не очень любим грибной суп.

Пожелав Ире выздоровления, Беркович попрощался. В палаты к Ицику и Вайнштоку он заходить не стал, отправился с врачом в кабинет, где ждал сержант Михаэли, чтобы подписать документы о том, что полиция не находит причин для возбуждения уголовного дела.

В протоколе, составленном Михаэли, было написано, что Збарские приехали в лес в десять утра. В два, собрав грибы в большой полиэтиленовый пакет, они развели костер и начали готовить суп. В три трапеза была закончена, а через некоторое время все почувствовали недомогание. Решили срочно возвращаться, потому что поняли, что, скорее всего, отравились грибами. Машину вел Миша, ему было хуже всех, пришлось остановиться, и Вайншток вызвал по сотовому телефону скорую помощь. Когда приехали медики, Михаэль и семилетний Ицик были уже без сознания, Ира тоже находилась на грани, только Вайншток оказался достаточно бодрым и сумел объяснить произошедшее. Грибы, оставшиеся в пакете, были обычными маслятами, нормальными и пригодными в пищу без ограничений. Должно быть, среди всех оказалось несколько испорченных, они и попали в суп. Сделать анализ было невозможно, поскольку кастрюлю Ира помыла перед обратной дорогой, а одноразовые тарелки выбросила в мусорный бак.

– Странно, – сказал Беркович. – Вайншток, судя по словам Ирэн Збарски, съел больше остальных. Почему же…

– Бывает, – пожал плечами врач. – Одному, чтобы умереть, достаточно небольшой дозы, а на другого и лошадиная порция не действует. Кому как везет.

– Кому как везет, – повторил Беркович и отодвинул бумагу. – Знаете, я, пожалуй, поговорю с этим Вайнштоком.

Вайншток, крепкий мужчина лет сорока, тоже лежал под капельницей, но выглядел, в отличие от Иры, не таким бледным. О своем знакомстве со Збарскими и о том, что тоже был приглашен на пикник, Беркович не сказал ни слова. Он задал стандартные вопросы о том, кто собирал грибы, сколько их ушло на приготовление супа. Вайншток отвечал уверенно, рассказ его полностью совпал с тем, что Беркович услышал от Иры. Ничто не вызывало подозрений, и все таки старший сержант ощущал смутное беспокойство, появившееся еще в кабинете врача, когда он читал медицинское заключение.

– Вы все время находились вместе? – задал он неожиданный даже для самого себя вопрос. – Никуда не отходили?

Показалось ему или во взгляде Вайнштока действительно мелькнуло беспокойство?

– Нет, никуда, – сказал Вайншток. – Впрочем, если быть точным… На минуту отошел за деревья… Ну, вы понимаете…

– Да, – кивнул Беркович, – туалеты пока можно найти не в каждом лесу. Извините, поправляйтесь.

Выйдя в коридор, он минуту подумал и направился в палату, где лежала Ира.

– Кто этот Марк, с которым вы были? – спросил старший сержант.

– Он недавно появился… Старый Мишин знакомый. Ты лучше о нем у Миши спроси.

«У кого спросить?» – с тоской подумал Беркович. Он представил момент, когда Ира узнает наконец о смерти мужа, и поспешил задать следующий вопрос:

– Марк все время был с вами? Перед тем, как вы начали есть суп или сразу после этого он не уходил?

– Почему ты спрашиваешь? – удивилась Ира. – Уходил, да. Сразу после обеда. Наверное, ну, ты понимаешь… Его долго не было – полчаса, наверное. Мы даже начали кричать… Но тут Миша почувствовал себя плохо, потом Ицик…

– Поправляйся, – вздохнул Беркович.

Сержант Михаэли ожидал Берковича в холле.

– Куда отбуксировали машину Збарских? – спросил старший сержант.

– На стоянку около управления, – сообщил Михаэли.

Знакомая «субару» стояла в ближнем от въезда ряду, ключи от машины были у сторожа, Беркович забрался в салон, а потом осмотрел багажник. В полиэтиленовом мешке еще лежали десятка два грибов – на вид типичные маслята. В салоне находились вещи – сумочка Иры, дорожная сумка, чья-то куртка. То, что искал Беркович, найти было трудно, он, впрочем, и не надеялся на то, что преступник окажется неосторожен и выдаст себя какой-нибудь уликой. Впрочем, какие основания были у него считать Вайнштока преступником? Косвенные соображения, с которыми он даже не смог бы прийти к инспектору Хутиэли.

Вернувшись домой, он не сразу нашел в себе силы сообщить Наташе о трагедии. В ее положении только и нужно, что понервничать… Но Наташа хорошо знала мужа. Взгляд ее был достаточно красноречив, и Беркович – слово за слово – рассказал о том, что случилось в лесу.

– Ты думаешь, что это Марк? – спросила Наташа.

– Я вроде бы не дал тебе повода… – начал Беркович.

– Дал, – отрезала Наташа. – Ты так думаешь. И ты прав.

– Что? – поразился Беркович. – Ты-то почему так решила?

– Видишь ли, я знаю, что произошло между Мишей и этим…

– Откуда? Даже Ира не знает!

– Знает. Просто говорить не хочет. Она ведь мне и рассказала…

– Так, – сказал Беркович. – То, что ты скажешь, может оказаться важным для следствия, я запишу это на диктофон, а потом, если будет нужно, ты дашь официальные показания.

Утром в воскресенье, приехав в управление, он сидел напротив инспектора Хутиэли и во второй раз слушал запись. Вайншток и Збарский познакомились восемь лет назад – еще в России. Вайншток был удачливым бизнесменом – много таких развелось в начале девяностых. А Збарский мало что смыслил в бизнесе, но умел работать с людьми. Он стал у Вайнштока менеджером и узнал о том, каким путем приобрел его работодатель свое состояние. Збарский боготворил Иру и ничего от нее не скрывал, поэтому жена узнала о планах мужа. Михаил начал шантажировать хозяина, Ира была против, тем более, что это становилось опасным, а муж не хотел остановитья. В Москве стали происходить заказные убийства, и Ира боялась даже не столько за мужа, сколько за маленького сына. Она-то и уговорила Михаила репатриироваться – как раз во-время, когда фирма Вайнштока потеряла уйму денег во время первого «черного вторника».

Кто ж знал, что Марк и Михаил встретятся в Израиле? Вроде бы другая жизнь, другие отношения, все новое. Но Миша знал, видимо, о Марке такое, что позволяло ему и в Израиле тянуть с бывшего хозяина деньги. Ира рассказала об этом Наташе, взяв с нее слово ничего не говорить Борису. Только полицию не хватало вмешивать в их сложные отношения! Ира была уверена, что найдет выход.

Но первым его нашел Вайншток.

– Это мотив, – сказал Хутиэли. – А способ? Он ведь и сам ел суп – даже больше, чем другие.

– Поев, он ушел в лес и не появлялся почти полчаса, хотя и утверждает, что отсутствовал не больше минуты, – сказал Беркович. – Я спрашивал у Хана, он говорит, что грибной яд можно нейтрализовать, если сразу после его употребления принять сильное рвотное. Так и поступил Вайншток.

– Почему ты в этом уверен?

– Вот повторные анализы. Я не специалист, но палатный врач утверждает, что вместе с ядом или сразу после Вайншток действительно принял необходимые меры… Хан с этим выводом согласен.

– Почему это не обнаружили сразу? – нахмурился Хутиэли.

– Обычная нерасторопность! Привезли людей с отравлениями, сделали все, что необходимо, один умер, остальные выжили, кто думал о том, что нужно сделать полный анализ крови?

– Неужели Вайншток хотел смерти и женщины с мальчиком?

– Не думаю. Ирэн не любит грибной суп, она съела несколько ложек за компанию, Ицику тоже налили немного… А мужчины налегали. Под водочку…

– Грибы нужно покупать в банках, – сказал Хутиэли. – Что за нелепое занятие – собирать их в лесу? Странные вы люди…

Серебристая статуя

Шломо Барка каждое утро приходил на перекресток двух приморских улиц, устанавливал на небольшой площади легкий постамент из пенопласта, забирался на него и замирал, изображая из себя статую в классическом стиле. Когда-то он работал в театре, но никогда не рассказывал даже близким знакомым – в каком именно. Прогнали его, по словам Шломо, из-за интриг, но все, кто знал Барку, полагали, что театральная карьера не задалась по причине если не бездарности, то, во всяком случае, не очень большого артистического таланта, которым обладал этот средних лет, среднего роста и, видимо, средних способностей мужчина. Жил он один, снимал двухкомнатную квартиру в непрестижном и дешевом районе Тель-Авива.

Может, ему стоило поменять специальность, но в своем призвании Барка был почему-то уверен. Некоторое время он показывал на улицах сценки и читал монологи, даже пробовал петь совершенно не оперным голосом, и все эти усилия привели только к тому, что Барку начали обходить стороной завсегдатаи улицы Рамбам, а случайные прохожие хихикали и бросали в коробку мелочь, не стоившую того, чтобы терять время.

Однажды Барка увидел по телевизору живую статую, покрытую позолотой и действительно похожую на роденовского Мыслителя. Статуя сидела на скамье у входа в парижский Нотр-Дам и, судя по окружавшей толпе, пользовалась изрядным успехом. Тогда-то Барка и понял: вот шанс! Он купил серебряной краски, изготовил одежду, подчеркивавшую рельеф фигуры, вымазал лицо, нацепил серебряный парик, из пенопласта вырезил постамент и в ближайшую пятницу изобразил на пешеходной улице Рамбам статую в стиле Фидия.

Эффект превзошел ожидания. Подавали столько, что к обеду Шломо окупил все расходы на краску, парик и пенопласт. Он понял, что напал на золотую жилу и с того дня работал сначала на Рамбам, а потом перешел ближе к морю, хотя здесь было меньше народа – в основном, туристы из ближайших отелей.

В тот день серебряная статуя, изображавшая дискобола, стояла на перекрестке с десяти утра. Около полудня начало припекать, зрители разошлись, и Шломо решил, видимо, что сегодня больше сборов не будет. Он сошел с постамента, поднял коробку с пожертвованиями и направился в ближайший переулок. Это видел Бени Хазан, хозяин расположенного напротив магазинчика. Когда старший сержант Беркович спросил у Хазана, не показалось ли ему поведение Барки странным, свидетель ответил, подумав:

– Он ушел слишком рано, это раз. В пятницу обычно туристы появляются ближе к вечеру, и Шломо оставался чуть ли не до первых звезд. И потом… Он никогда не оставлял постамента. Я подумал, что ему захотелось в туалет, и он вернется. А он не вернулся.

Шломо Барка действительно не вернулся на свое рабочее место, потому что еще с утра лежал в своей квартире мертвый. Эксперт Хан, обследовавший труп после того, как сосед Барки вызвал полицию, сказал, что смерть наступила между девятью и десятью часами.

– Как это может быть? – удивился Беркович. – В полдень Барка еще стоял на набережной. Не мог же он одновременно изображать статую и лежать мертвый в собственной спальне!