- -
- 100%
- +
Я закрывал глаза и возвращался к ней.
– Это всего лишь сон, – Марина гладила меня по голове, словно мама испуганного ребенка. – Плохой сон.
– Ты уходила от меня, – я обнимал ее все сильнее.
– Я всегда здесь. Я всегда с тобой, – шептал мне родной голос.
– Всегда со мной, – проговорил я сквозь сон.
Глава V
На кухне был полный хаос. Я давно уже не готовил что-то серьезное для себя. Обычно обходился овсяной кашей с орехами и фруктами на завтрак, иногда заменял ее омлетом с сосисками – в общем, тем, что занимает минимум времени для приготовления. Обед – это бессменные сэндвичи с кофе. А за ужином довольствовался заказной едой. Я обожал итальянскую пиццу и китайскую лапшу. Конечно, ее доставляли не из Италии или Китая, но по купонной цене – это казалось шикарным ужином холостяка.
Сейчас я готовил отбивные к жареному картофелю. Из головы все никак не выходил сон вчерашней ночи. А за окном термометр поднялся до семнадцати градусов тепла, и это в марте.
«Хотелось бы чего-то выпить», – пришло мне на ум, и я полез в бар.
– Да, не густо… – бутылка дорогого рома, валявшаяся там лет семь, и дешевенькое вино. Еще не было обеда, потому ром я оставил там еще на годик-полтора, а сам взялся откупоривать вино.
Отбивные начали гореть, и в этот момент, словно на зло, в дверь кто-то позвонил.
– Сейчас открою! – я мигом отдер куски мяса от сковороды и переместил их на тарелку. Вытер руки и пошел открывать незваным гостям.
– Добрый день. Меня зовут Валерия. Друзья называют меня Валери, – протянула мне руку улыбчивая девушка, – вы мой новый учитель рисования.
Это была красивая девушка, которая пару дней назад назвала меня хамом.
– Возможно, вы пригласите меня войти? – она опустила свою руку, не дождавшись пожатия от меня.
– Да, конечно, – я отступил в сторону, приглашая свою ученицу войти.
– Хам? – с улыбкой переспросил я.
– Похоже на то, – Валери кивнула, и мы оба рассмеялись.
– Честно говоря, я ждал тебя к трем, – пальцы моей руки потянулись к бровям.
– Меня просто папа подвозил, у него какие-то дела сегодня в центре. Мы живем не очень близко к Андреевскому, поэтому я упала ему на хвост. Но если я слишком рано, вы только скажите, – она медленно начала отходить обратно к дверям, – я могу прогуляться и вернуться через час.
– Нет, ну что ты, – попытался я исправить ситуацию. – Я как раз приготовил обед… если ты голодна, буду не против разделить его с кем-то.
– Ммм… – закрыв глаза и вдохнув запах еды, она добавила: – Давно я не ела горелого. Так и быть, составлю вам компанию.
Она рассмеялась и, не дожидаясь моей помощи, сбросила с себя пальто на кушетку и побежала на кухню.
– Нужна моя помощь?
– Нет. Все, что можно было спалить, я уже сжег, – мы оба рассмеялись. – Садись за стол.
Я насыпал порцию ей и себе.
– О, это будет много для меня.
– Ничего, оставишь, если не понравится, – успокоил я ее.
– А вы так и не представились, – заметила девушка без всякого стеснения, глядя мне в глаза.
– Владимир.
– А по отчеству?
– Можешь со мною быть на «ты».
– Тогда и ты можешь быть со мною на «ты».
Таким образом она, наверное, хотела сказать, что я беспардонно с порога перешел на «ты» в своих обращениях к ней.
– Приятного аппетита! – пожелал я.
– И вам, – последовала короткая пауза, и Валери моментально исправилась, – и тебе.
– Будешь вино? – я привстал за бутылкой, которая стояла на столешнице позади меня, а потом до меня дошло: – Хотя тебе, наверное, еще нельзя.
Не поднимая глаз на девчонку, я стал наливать красное вино в чашку. Когда я закончил, меня смутило, что она смотрит прямо на меня, не говоря ни слова.
– Что-то не так? – мои глаза забегали по углам.
– Да, не так.
Валерия поднялась из-за стола, и я было уже подумал, что обидел ее, но она уверенно подошла к кухонным шкафчикам и, как будто зная, где находятся покрытые пылью фужеры, из которых я никогда не пью, достала один бокал. Затем, прополоснув его под струйкой холодной воды, подошла ко мне, поставила бокал на стол и самостоятельно налила себе вина.
– Мне уже семнадцать, и вино – это последнее, что в этом возрасте может навредить человеку.
Ей семнадцать. Она с такой гордостью это произнесла. Но ей же всего-то семнадцать лет.
– Что ж, за знакомство! – Валери поднесла свой бокал к моей чашке и хотела чокнуться, но я отодвинул стакан, сделал глоток, после чего добавил: – Извини, но я не чокаюсь.
– Почему? – удивилась она.
– Не привык.
Она сделала глоток и, усевшись за стол, принялась за еду.
Не знаю, что меня так обескуражило в ней, но я просто делал медленные глотки вина и смотрел на нее. «Неужели в этом возрасте все школьницы настолько раскованны?» – пронеслось в моей голове.
– Что-то не так? – заметила она мой взгляд.
– Да нет, все так.
Мы продолжили обедать. Чтобы не молчать, я решил задать ей пару вопросов:
– Как долго ты рисуешь?
– Два года. А вы? Прости, а ты?
– Около семи лет.
На ее лице промелькнуло удивление, но она не стала заморачиваться над числами.
– И чем ты рисуешь, Валери?
– Акварелью, маслом, пастелью.
– Занималась до этого с кем-то?
– Да, еще в детстве родители меня отдали в школу рисования. Мне очень нравилось. Потом я забросила, лишь спустя пять лет вернулась к этому хобби, которое может стать моим призванием.
– Ого! – покивал я. – Даже так?
– Да, если кто-нибудь у меня спросит, чем я хочу заниматься всю жизнь, я смело отвечу: «Рисовать».
– Интересное желание, – заметил я и принялся за следующий кусок мяса.
Словно не найдя во мне истинного понимания, она опустила взгляд к тарелке с картофелем и отбивной и, попробовав маленький кусочек мяса, похвалила меня: – А ты неплохо готовишь.
– Я в целом не готовлю.
– Оу, тогда мне очень повезло, раз ты решил в день знакомства с ученицей проявить себя с этой стороны. Я запомню это блюдо.
– Я готовил для себя.
Она прочувствовала нервность этих слов и сменила тему разговора на и вовсе провальную.
– Ты сам живешь здесь?
– Да, – быстро ответил я, забросил последний кусок мяса себе в рот и динамично стал его пережевывать.
– А почему? – наивно поинтересовалась девушка, наверное, даже не осознавая, что этими вопросами сыпет мне соль на рану.
– Валери, это не твое дело, – я сложил свою вилку в тарелку и поднялся из-за стола. – Ты закончила?
– Да, – сменив ноты в голосе, ответила она.
Я положил посуду в раковину и думал было убрать за девчонкой, но заметил, что ее еда осталась практически не тронутой.
– Но ты ведь совсем не поела?!
– Я не голодна, – она отодвинула тарелку и сделала глоток вина.
– Ну что ж… – я отставил ее тарелку в сторону, взял свою чашку с вином и пригласил ученицу в мастерскую.
– Я могу взять бокал с собой?
– Можешь. Но я надеюсь, что ты не сопьешься на моих уроках.
Она снова улыбнулась и последовала за мной из кухни.
– Сколько часов в неделю ты хотела бы заниматься?
– Владимир, у меня в середине лета вступительный конкурс в академию искусств. Я намереваюсь к этому времени в разы улучшить свое мастерство и думаю, что для этого мне понадобится хотя бы одно занятие в неделю. Что скажешь?
Я проигнорировал ее вопрос и поинтересовался, принесла ли она образцы собственных работ. На что Валерия достала телефон и показала мне фотографии своих картин. Я был приятно удивлен. У этой семнадцатилетней девочки определенно был талант.
– Думаю, ты смогла бы пройти конкурс и без моей помощи.
– Нет, Вова, ты не знаешь, какой сильный отбор в эту академию. На одно место порядка ста претендентов, и все они рисуют не хуже.
– Что ж, тогда мы сделаем из тебя лучшего абитуриента! Каким образом будет проходить отбор?
– Там есть свои критерии, мы должны предоставить домашние работы, сделанные с натуры, после их оценки меня должны допустить к конкурсу, где я смогу показать все свои качества и технику рисования.
– Значит, упор будем делать на рисунке с натуры, – отметил я и закурил.
– Верно.
– Ты не против? – я показал на зажжённую сигарету.
– Нет, кури.
Валерия осмотрелась вокруг.
– Значит, это твоя мастерская?
– Да.
– А это твоя последняя работа? – она подошла к столу, на котором лежало полотно с синим небом и полем маков. – Так странно, эта картина совершенно не похожа на те, которые я видела вчера, на Спуске.
– Ты верно подметила. Нравится? – с подозрительным равнодушием спросил я ее.
Валери промолчала, а потом добавила:
– Она другая…
– Насколько другая? – я выпустил дым.
– В ней нет той глубины грусти, что я заметила в других твоих работах. Она более теплая, но в то же время поверхностная, если так можно сказать.
Я опять взял сигарету в зубы, подошел к девушке, развернул полотно и присмотрелся еще раз.
«А ведь она совершенно права».
– Я рисовал ее, чтобы заработать денег на оплату своих счетов.
– А как же остальные картины? Ты рисовал их не для заработка, верно?
– Нет.
В этот раз она не стала выпытывать подробности, видимо, все-таки вынесла уроки из предыдущего опыта общения со мной.
– И сколько же тебе нужно провести со мною часов, чтобы погасить счета?
– А сколько часов я смогу тебя вытерпеть?
Краешки ее губ опять смялись в улыбку.
Она была весьма приятной и раскрепощенной в общении, однако множество вопросов уже в первый день нашего знакомства меня то выводили из равновесия, то возрождали умение улыбаться. Я находил ее симпатичной и целеустремленной школьницей, не лишённой внимания родителей и, видимо, избалованной вниманием мальчишеских сердец. И это не странно, Валерия была красивой, стройной девушкой, с уже сформированной грудью и хорошей осанкой. Ее густые золотистые волосы обворожительно меняли свой цвет в зависимости от освещения.
Мы подошли к балкону, и она попросила у меня еще вина.
– А ты уверена, что сможешь после второго бокала держать кисточки в руке?
– Прекрати. Просто кто-то боится опьянеть быстрее, чем я, – она улыбнулась.
Я не боялся опьянеть. Однако вино с сигаретами меня уже немного расслабило. Я давно не пил алкоголь. Зима не предрасполагала. Для многих людей именно зима с ее новогодними праздниками становится периодом, когда градус в их крови поднимается, но только не для меня. Я практически не отмечаю праздники, что приходят в дом к нормальным людям.
– Окей, давай начинать.
Я убрал свою картину со стола и на секунду вышел из мастерской. Когда вернулся, то застал Валерию сидящей за столом и рассматривающей интерьер комнаты.
– Что это?
– Яблоко, сейчас мы посоревнуемся с тобой в рисунке с натуры.
Нарисовать яблоко представляется элементарным трюком, который показывает базовые умения начинающих художников.
– Чем будем рисовать?
– Цветными карандашами, – я достал два листа белой бумаги и огрызки карандашей из тумбы. – Вот, держи. На раз, два, три время пойдет. На все про все – десять минут.
– Я готова, – заверила меня моя ученица.
– Три! – и я начал рисовать.
– Что? Уже?! А как же раз… два?.. – она рассмеялась, но увидев, как быстро забегал мой карандаш по бумаге, тоже стала рисовать, просто добавив: – Жулик!
Я улыбнулся и сконцентрировался на линиях. Минуты через четыре яблоко было готово, оставалось лишь придать ему цветной объем, и я не торопясь стал дорисовывать и поглядывать за работой Валерии.
Она делала все верно, естественной формы контуры, ямочка сверху, основа снизу. Время теней. Я заметил, как Валери замешкалась, решая, где же разместить центр света на рисунке. Она поглядывала то на яблоко, то на лист, то на яблоко, то на лист.
– Что подсматриваешь, жулик?!
Я опять улыбнулся и вернулся к своему рисунку. Десять минут подходили к концу. Мое яблоко было уже завершено, и я наблюдал за тем, как заканчивает свое Валери.
– Время истекло!
Она отложила красный карандаш в сторону и пододвинула ко мне рисунок. Я оценивающе промолчал, глядя на ее творение. В нем были определены верные пропорции объекта, сделан конструктивный анализ формы, линии, штрихи и светотеневые отношения были хорошо скомбинированы.
– Молодец…
– Ты тоже, – ответила мне Валери, возвращая мой рисунок.
Я понял, что эта девушка находится не на начинающем уровне, и решил дать ей задачу посложнее. К яблоку я добавил ее бокал вина и низкую вазу с кисточками для рисования. Но чего-то не хватало. Я встал и зашторил окна, и дверь на балкон. Достал толстую свечу, зажег ее и разместил позади бокала. Так, чтобы красное вино играло рубиновым цветом в хрустале, а свет свечи бросал тени на предметы.
Я смотрел на выражение лица Валерии и понимал, что она с легкостью примет этот вызов. Мне нужно было усложнить задачу. Я зажег сигарету и ее искрящуюся поместил в стеклянную, полную окурков пепельницу.
Валери достала бумагу из того же комода и, передав один лист мне, увлеченно стала рисовать.
Дым сигареты медленной струйкой поднимался вверх, обходя грани бокала и заигрывая с огнем свечи. Когда догорела одна сигарета, я сменил ее другой…
Мы старательно рисовали, запершись в темной комнате, посреди солнечной весны. Я должен признаться, впервые за последнее время мне понравилось это занятие. Я даже включил музыку, которая помогла мне полностью расслабиться и сосредоточиться на рисунке.
Когда он включил музыку, все вокруг неожиданно преобразилось. Темнота, запах сигаретного дыма, игра теней в бокале вина, музыка, уносящая ввысь, мужские жилистые руки в закатанных до локтя рукавах рубашки, черкающие изгибы и линии, его редкие вздохи, как отсчеты пауз, его поглядывания и моя робость завораживали и уносили меня к иным берегам.
Сейчас я не смела даже взглянуть на него. Только натюрморт и бумага. Сказать, что я могла на этом сконцентрироваться, – совершенно нет.
Я пребывала в непривычной растерянности. Я, с едва знакомым мужчиной, который к тому же одинок и бывает иногда грубым в общении, в замкнутом пространстве. Я думала, что он станет до меня дотрагиваться. Но его отстраненность, даже отдаленность, на протяжении всего последующего часа или двух меня действительно поразили. Я поняла, что физически он здесь, но на самом деле где-то далеко, поглощённый единственным источником света и дымом вокруг него.
Мы закончили. Свет опустившегося солнца проник в комнату. Сигарета догорела. Свеча погасла.
Он взял мой рисунок, даже не взглянув на него. Уже через минуту он помог мне накинуть пальто и попрощался со мной до следующей встречи.
Я спускалась по лестнице словно завороженная. Что-то в этом мужчине было скрыто… И это что-то приводило меня в состояние смятения и необычайного любопытства. «Почему он один?» – это был лишь первый вопрос в череде иных, крутящихся в моей голове.
– Ну как прошло занятие? – спросил папочка.
– Хорошо.
Еще под впечатлением нового знакомства я села в черный «ауди» отца, и мы отправились домой.
Сигарета наполняла мои легкие дымом, в руке я держал рисунок этой талантливой девушки. Он был идеален. Такой же, какой станет ее жизнь. Их машина скрылась за углом дома, и я оставил недокуренную сигарету томиться в хрустальной пепельнице на балконном крыльце.
Глава VI
Сине-зелёное море, рождающее десятки волн, поднимающихся завихрёнными белыми гребнями и опускающихся вниз, накатистыми ударами боролось с серым творением человека. У начала этого пирса искали свою добычу три голодных чайки, не обращая внимания, как другие их подобия вздымаются ввысь к единственному лучу света. Птицы, летящие навстречу солнцу, среди туч скованного грозного неба. Они еще не догадываются, что скоро разразится шторм и летать станет невыносимо.
На другом конце пирса пара влюбленных затаилась, шепча друг другу что-то в глаза. Мужчина в мокром от соленой воды твидовом пальто обнимает девушку с каштановыми развивающимися на ветру волосами. Сжимает в объятиях, словно чему-то предначертано вот-вот их рассоединить. Обнимает, будто в последний раз. В последний раз их глаза смотрят друг на друга, а губы роняют слова, растворяющиеся в вечности за три минуты до шторма.
– В какую цену эта картина? – заинтересовался мужчина средних лет в черном твидовом пальто. Его левая рука пряталась в кармане пальто, а в правой он держал черную шляпу, которой собственно и указывал на картину.
– Какая именно? – поспешил к нему я.
– С влюбленными на пирсе, – он нагнулся к ней поближе, словно пытаясь узнать лица героев.
– «За три минуты до шторма…» – понял я и, пытаясь успокоить вздымающуюся во мне бурю, добавил: – Она не продается.
Мужчина поглядел на меня своими черными глазами, большим и указательным пальцами левой руки поправил чёрно-серые усы сверху вниз, а затем вернулся взглядом к полотну.
– Я даю за нее десять тысяч.
– Вы не поняли, она не продаётся, – я попытался откашляться, чтобы унять дрожь в голосе.
– Нет, – он поглядел на меня через плечо, – это вы неправильно поняли. Я говорю о десяти тысячах долларов.
Я сжал края губ и стал вровень к нему, заглянув в лицо: кто же этот мужик, что готов заплатить за одну мою картину многомесячную выручку рядового художника? Он сперва ответил мне таким же взглядом, а после мы, словно по команде, повернулись к картине. Я не знаю, что он рассмотрел в этом сочетании красок и моих страданий. Мне не догадаться, почему и для кого он готов был выложить весьма приличную сумму. Я знал лишь одно – я не могу так просто с ней расстаться. В молчании я смотрел на картину и видел там только себя и свою возлюбленную на краю пропасти. Я переживал те же чувства, взывая о помощи к единственному и последнему лучу света, струящемуся с небес. Я вспоминал, как мы бессильны перед стихией, перед природой и небесами. Перед силами, что подглядывают за нами из-за туч и бросают нам жребий выбора.
– Картина не продается, – медленно ответил я.
– Тогда, что она здесь делает? – как спичка вспыхнул мужик и тут же погас, назвав новую сумму в двенадцать тысяч.
– Нет, – снова отказал я.
– Пятнадцать…
– Мне жаль.
Мужчина непонимающе смотрел на меня, по сторонам на других торговцев, на другие картины, потом снова на меня. Он не сдвинулся с места и хотел что-то сказать, но я сделал это первым:
– Возможно, вас заинтересуют другие мои картины?
– Вы их создатель?
– Да.
– Тогда, думаю, для вас не составит труда нарисовать что-то подобное еще раз. Я ценю ваши другие работы, но хочу приобрести только эту.
– Понимаю, – как будто провинившийся мальчишка я опустил глаза, – но не смогу.
– Что не сможете? – он нахмурил брови, пытаясь расслышать мой тихий от сухости голос.
– Не смогу нарисовать еще одну такую…
– Вам мало, – я зря надеялся, что он прочувствовал всю важность этой картины для меня. Мужчина качнул головой и продолжил торг. – Пятнадцать тысяч, – он заинтересованно провел пальцами по своей бороде, испытывая мои принципы.
– Увы…
– Да черт побери, сколько же вы хотите за этот кусок живописи?! – он вспыхнул от раздражения.
– Я не смогу продать ее ни вам, ни кому-либо другому, – мои глаза все еще были направлены в пол.
– Понимаете, художники такие странные люди, – вмешался в разговор Геннадий Васильевич, – рисуют картины для других, а избавляясь от них, словно избавляются от самих себя. И проблема иногда состоит в том, что не всегда они готовы проститься с частью себя, какой бы надоевшей она ни была.
Мужчина выслушал Геннадия Васильевича и собрал свою раздраженность в кулак.
– Что ж, я предложил справедливую цену за эту работу. Пятнадцать тысяч долларов США. Я более чем уверен, что половина из вас не видела в глаза таких денег!
Геннадий Васильевич обхватил его рукой за спину и проводил к своему стенду, тихо объясняя:
– Понимаете, Владимир – очень особый человек.
– Зачем мне это понимать? Если он здесь, значит ему есть что продать. Но к чему же тогда отказываться от столь щедрого предложения?
Геннадий Васильевич не стал во второй раз пытаться разъяснить клиенту, почему же он не может приобрести «За три минуты до шторма».
– Вот, взгляните на мои картины, думаю, вы высоко оцените их и найдете значимость и в моих трудах.
Но мужчина в черном твидовом пальто лишь кратким взглядом осмотрел картины Геннадия Васильевича и несколько секунд спустя произнес:
– Спасибо, но нет здесь того, что мне было бы интересно, – он опять оглянулся и крикнул в мою сторону: – Вы зря отказались от столь удачной сделки, – надел шляпу и медленно пошел прочь.
– Ты чудак, Вова, большой чудак, – Геннадий Васильевич похлопал меня по плечу, мотнув головой. – Тебе только что предложили не просто огромную сумму денег, от которой ты отказался, тебе предложили стать на шаг ближе к своей свободе. К свободе от мыслей, сковывающих и разрушающих тебя из середины. Эти мысли подобны тем, которые преследуют меня самого многие годы.
– Если вы говорите, что это похожие мысли, неужели вы приняли бы его предложение, будь на моем месте.
– Если бы мне было сорок лет – да. Ты еще в том возрасте, когда можешь впустить в свои дни полноценную жизнь и изменить образ бытия.
Я закурил и, не проронив ни слова, думал над всем вышесказанным.
– Наши мысли нас же и губят. А в твоем случае тебя губят еще и семь картин-воспоминаний, – добавил он.
Я молча пускал дым от сигарет.
– Ты скован своим прошлым, Вова. Ты разрушаешь себя. Послушай,– он встряхнул меня за плечи, – избавься от них, и станет легче жить. Ты еще так молод. Не иди этой дорогой. Я шел по ней. В конце тупик.
– Почему?
– Потому что однажды ты проснешься прекрасным весенним утром на старости лет и поймешь, что совершенно одинок. Поймешь, что когда твое безжизненное тело опустят в гробовую яму, вокруг тебя никого не будет. Никто не всплакнет и не вздрогнет от твоего исчезновения. Твои друзья, на которых ты мог бы уповать, или сами уже уйдут на тот свет, или просто не придут с тобой проститься. С тобой умрут и воспоминания о любви. Ты слышишь? Все те воспоминания, всплывающие в твоем сердце, уйдут вместе с тобой. А что останется? – он спокойно продолжал свои рассуждения. – Я скажу тебе, что останется. Останется лишь семь твоих картин. Но если ты и их не сможешь отпустить, как и свои воспоминания, то ничего, кроме забвения, их не ждет. Картины не могут жить без владельцев. Таящиеся на чердаках – они никому не будут нужны.
– И что мне делать?
– Продай их или выброси, – настоятельно посоветовал Геннадий Васильевич и отошел к своему стенду.
«Эта? Три тысячи гривен, – отвечал он на вопрос случайного покупателя. – Вам нравится? Да, конечно, сейчас упакую».
Поглядев на то, как он продает очередную картину, я просто собрал семь своих работ в чехлы и ушел. Мне нужно было подумать о произошедшем, о советах старца, о моих чувствах внутри, обо всем.
Дома я разжег камин, достал недопитую бутылку вина и наполнил бокал. О старое кресло оперлись мои семь картин, а на душе семь кошек скребли свои мелодии.
А ведь старик был прав: мне действительно не так просто расстаться с этими картинами. Они были нитью, что связывала меня с прошлым. Каждая из них хранила в себе глубину чувств, которые мы с Мариной испытывали в нашей любви. Некоторые мы даже вместе рисовали. Разве можно продать искренность и теплоту воспоминаний?
– Ты опять их испортишь! – шутя вскрикивал я, как только ее кисточка дотрагивалась до полотна красок.
– Прекрати, ничего я не испорчу, – возясь около мольберта с полной концентрацией на маленьком кусочке рисунка, говорила моя любимая. – Я просто немного хочу добавить теней на твою траву.
– Эй, это моя акварель. Значит, и тени мои! – я вскочил со стула и, обняв Марину, перевесил ее через плечо и унес прочь от мольберта. Она вскрикнула от неожиданности, болтала ножками, грозилась изрисовать мне всю футболку.
– Опусти меня, Вова, опусти!
А я носился с ней по всей квартире.
– Все? Наигрался?
Я спустил ее вниз.
– Да, – переводя дыхание, удовлетворенно добавил я.
И в эту же секунду, той кисточкой, что оставалась в ее руке, Марина начала водить по моему лицу: я превращался в кота с зеленой бородой. А она смеялась. О, как божественно она заливалась хохотом! Я бы позволил ей вылить на себя всю банку краски, только чтобы она не останавливалась радоваться. Очарованный ее смехом, я оставался неподвижен. Дорисовав и превратив меня в человека-зеленку, она прижалась ко мне и поцеловала в губы.
– Ну берегись, теперь ты у меня получишь! – я подхватил ее на руки и понес в спальню. Сперва она просила меня оставить ее в покое, а потом уже не могла остановиться, умоляя наказать еще и еще. Мы занялись любовью…