На шельфе

Подняли и отсоединили первую секцию насоса. Проверили отдельно верхнюю секцию — на ней был клин, но и вал остальной установки тоже не вращался. Это насторожило меня, «такого не может быть».

— Ты точно проверял установку всю в сборе? — обратился я к Сергею, но свои сомнения не сказал, сначала нужно всё тщательно проверить.

— Да, я на сто процентов уверен, что собрал всё верно. Щит! Она вращалась, мамой клянусь! — Веко у Сергея над левым глазом подёргивалось, губы и подбородок дрожали.

Продолжили дальнейший демонтаж установки. Следующая секция при разделении не вращалась. И остальные две секции тоже при разделении были в жёстком клине. У двигателя вал вращался нормально.

— Пошли писать акт, — обратившись к коллегам, сказал я.

— А как же монтаж новой установки? Потом бы написали, — переспросил Володя, ему очень не хотелось сидеть на монтаже до утра под моросящим дождём.

— А ты не понимаешь, что произошло? — Я прямо посмотрел в глаза Володи, но уверенного взгляда не увидел, он был, скорее всего, рассеянный. — Насос, собранный Сергеем, был исправный до того момента, как его опустили в скважину. Вот этот идиотский способ глушения скважины при откачке воды из озера и привёл к неисправности УЭЦНа. Пойдём вместе посмотрим.

Они подошли к озеру, шланг от агрегата по земле уходил под воду, лёжа на грунте.

— Вот вам и картина маслом. Вместе с водой закачиваем песок в скважину. Мелкий песок забил все секции насоса при спуске и при подъёме установки, — резюмировал я. — Я в таких условиях опускать в скважину свою установку не дам.

— Пойдём к этому барану, который всё придумал, будем объяснять.

Пересказывать то, что произошло в вагончике у начальника ликвидации аварии, не стану. Никто из коллег не слышал такого красноречивого мата никогда в жизни, даже в армии. Мат с угрозами лился нескончаемой рекой, он бурлил, утихал и с новой силой выплёскивался на спокойно стоявших нефтяников. У Сергея не было сил не то чтобы возражать, а даже выслушивать. Володе было интересно слушать такие пируэты, он готов был даже записывать их, ведь за полчаса излияния нецензурных выражений МЧСник ни разу не повторился. Лично мне было противно видеть бездарного руководителя, который все свои ошибки переваливает на коллег. После очередной порции желчи и нецензурной брани начальник ликвидации аварии начал угрожать:

— Я сейчас позвоню вашему генеральному директору!

— Да хоть министру обороны, — мне уже порядком надоело выслушивать эту ересь.

— Я последний раз предупреждаю! Я считаю до трёх!

— А я бы на вашем месте вычеркнул эту фразу из резюме.

В ответ новая волна негодования с нецензурной бранью накрыла вагончик.

— Короче, орать можешь, сколько хочешь, я свою установку опускать в скважину с песком не позволю, хоть министру энергетики иди жалуйся. Если хочешь, чтобы я монтировал ЭЦН, заглуши сначала скважину как положено, соляным раствором, и лишь тогда вызывай меня на монтаж. Всё ясно? Разговор закончен! — Я не стал слушать возражений, вышел из вагончика, хлопнув дверью, другими словами, поставив жирную точку. Из вагончика доносились крики и угрозы: «Я вас всех уволю!» Надо отметить, угрозы не беспочвенные. Мастера бригады КРС перевели в помощники бурильщика.

Собрав свои инструменты, я сел в дежурившую вахтовку, попросил водителя отвезти меня к начальнику промысла. В штабе светились окна. «Странно, только пять утра», — подумал я, направляясь в штаб. Оказывается, Вадим Петрович уже сидел за своим столом.

— Рассказывай, что у вас там стряслось? — без приветствия устало, по-стариковски встретил меня начальник. — Начальник ликвидации аварии уже позвонил мне по рации. Доложил своим диспетчерам о срыве работ по монтажу установки. Говорит много, говорит нецензурно, и совершенно непонятно, в чём суть дела.

Я достал акт, подписанный участниками демонтажа, и подробно описал причину заклинивания новой установки «Шлюмберже». Что именно из-за применённого метода глушения скважины, предложенного начальником ликвидации аварии, погружное оборудование стало неисправным. У меня, конечно, была надежда, что, когда станет известна причина незапуска ЭЦН, монтаж нового оборудования отдадут «шлюмбикам». Но чуда не случилось.

— Аркадий, даже и не надейся, — улыбнувшись, убил последнюю надежду Вадим Петрович. — Это уже согласовано на высшем уровне. Дела даже не в железе, а в специалисте, который эксплуатирует данное оборудование. Ты же должен это понимать. А вот по поводу глушения тринадцатой скважины… — Петрович помолчал, налил обоим чай, поставил чашку передо мной, достал пряники и конфеты в вазочке и только когда отпил второй глоток, продолжил: — Ты, конечно, на все сто процентов прав… Так и этак… Это должно быть по всем правилам и по регламенту. Но я в практике такого не помню на Холмистом, чтобы кто-то именно так глушил скважины. С другой стороны, командует окончанием капитального ремонта пренеприятнейший тип. Который уже на всех докладные написал. В том числе на меня и даже на наших водителей. Давай тогда поступим так: я поддержу перед руководством твоё вполне разумное требование. А там посмотрим, какое решение будет принято. Допивай чай и иди отдыхай. Я чувствую, что сегодня будет день сложных и напряжённых переговоров. Так что будь под рукой, подходи, наверное, к восьми часам, будем докладывать вместе про эту чёртову тринадцатую скважину.

Через два часа оранжевый диск солнца безжалостно светил высоко над горизонтом, но это был не домашний тёплый, а холодный свет. Воздух был наполнен влагой, от земли поднимались лёгкие испарения, и в этой влажной духоте роились тучи комаров и мошек. Они висели в воздухе едва заметной дымкой, подступали к лицу, звенели тоненько и настойчиво, словно крошечные колокольчики тревоги.

Вокруг простиралась лесотундра — ровная, бескрайняя, с редкими островками карликовых берёз и кустами полярной ивы. Кочки мха, покрытые росой, блестели, как рассыпанные бусины, а между ними темнели лужицы — рассадники этих неугомонных созданий. Ветер едва шевелил жёсткую траву, и только он мог на миг отогнать докучливый гнус, чтобы через мгновение тот снова сомкнулся вокруг, напоминая о суровой щедрости северной природы.

Я успел подремать и совсем не отдохнул. Спотыкаясь, пошёл в штаб. Телефон уже разрывался, стоило положить трубку, как он тут же звонил. Мы с Вадимом Петровичем по очереди докладывали о случившемся на разные уровни. Чем выше уровень, тем больше было понимание и меньше вопросов. Если непосредственный начальник участка кричал на меня в трубку, захлёбываясь слюной, требовал немедленно начать монтаж установки, а начальник цеха требовал решить вопрос на месте, дословно, «как-нибудь», то главный инженер «Новомета», выслушав доклад, спокойным ровным голосом поблагодарил меня за правильные действия.

Образовалась небольшая пауза, видать, в Ноябрьске шли жаркие переговоры технологов. Вздохнув с облегчением, я набрал номер любимой, так захотелось услышать хотя бы несколько слов. На радость мне, была перемена в школе у Вики, и мы проговорили целых пять минут. Разговор был как бы ни о чём, но ощущение нежности и радости отдалось теплом в груди у меня. Появились новые силы для борьбы на невидимом фронте. Выйдя из штаба, я запел:

Сегодня самый лучший день,

Пусть реют флаги над полками.

Сегодня самый лучший день,

Сегодня битва с дураками!

К обеду страсти в верхах руководителей компаний в Ноябрьске утихли, остался вопрос: как найти соль на месторождении. По сводке, в районе хранения буровых растворов соли было предостаточно. Соль нашли, и бригада КРС приступила к заготовке раствора определённой плотности. Технологам важно было найти золотую середину в утяжелении раствора: чтобы он был не слишком тяжёлый, при освоении после ремонта будет труднее извлечь его из скважины, а лёгкий раствор скважина просто выплюнет с новым неконтролируемым выбросом.

Только на следующие сутки назначили монтаж установки. Я первый раз за свою практику не чувствовал неприятных запахов углеводородов, находясь над устьем открытой скважины. Работа по монтажу прошла ровно, менее чем за четыре часа я собрал ЭЦН, а через сутки с половиной запустил скважину в работу на частоте сорок два герца. Выше частоту поднимать нельзя, нужно было выкачать из скважины тяжёлый раствор. Токи превышали номинал, можно было сжечь двигатель, чего очень не хотелось никому на месторождении. Все только и мечтали покончить с этой несчастной скважиной. Через сутки токи снизились, пошла чистая нефть, я по программе в течение двух часов вывел частотник на пятьдесят герц.

Начальник аварийно-спасательного формирования улетел первым вертолётом после подписания акта запуска скважины. Ему на смену прислали нового мастера КРС. Работа пошла размеренно, без всяких эксцессов.

От тяжёлых нагрузок и круглосуточной работы, у меня постоянно невыносимо болели руки и спина, отчего очень часто просыпался по ночам. Порой казалось, что вахта никогда не закончится, время текло как густой кисель, останавливаясь и замирая.

Я сделал ещё четыре демонтажа и монтажа выведенных в ремонт погружных установок, восстановив весь фонд, закреплённый за «Новометом». Последний запуск станции произвёл за два часа до вылета с месторождения. Быстро доехали на вахтовке до базы, я забежал в вагончик, побросал вещи в чемодан, которые ещё не успел уложить. В этот момент над вагончиком послышался такой знакомый и долгожданный шум винтов. Мгновенно сложил свою робу в мешок и сунул в ящик под кроватью. Схватил чемодан и сумку с компьютером и выскочил на улицу, бегом побежал к уже заходящему на площадку вертолёту. Впереди пыль поднималась всё выше и выше, большой чемодан по песку было тащить невыносимо, перекосившись в противоположную сторону, я старался не тащить его по земле, тяжёлая сумка с компьютером била по другому боку. «Главное — успеть», — мысль подстёгивала меня и не давала расслабиться. Только сейчас нужно забыть о болях, которые не унимались уже более двух недель.

Из последних сил спотыкаясь, выбежал на площадку, летевшая со мной вахта уже погрузилась в вертолёт. Напарнику крикнул, пробегая мимо него: «Всё прочитаешь в вахтенном журнале». Бросил чемодан в чрево вертолёта, Володя подал мне руку из салона, чтобы помочь взобраться. Внутри оставалось место только в хвосте. Проходя мимо Вадима Петровича, я нагнулся и прокричал ему в ухо: «Всё, последнюю станцию запустил». В ответ начальник промысла показал большой палец, по губам я прочёл похвалу: «Молодец», — и счастливая, на всё лицо, улыбка была искренней наградой. Я сел на деревянную лавку, пристегнулся и только тогда выдохнул полной грудью: «Всё, улетаем домой».

Усталость накатила волной, тут же заныли все мышцы во всём теле, но расслабляться ещё рано, нужно дотащить багаж до поезда, там сутки отоспаться, и лишь тогда можно привести себя в норму.

В иллюминаторе проплывали привычные пейзажи заболоченной тайги с невысокими соснами и лиственными деревьями. Белые облака отражались в водной глади бесконечного количества озёр и речек. Шум в вертолёте давил и выворачивал изнутри, внутренности вибрировали. Так тяжело даётся свобода — вахта закончилась, а с ней закончились бесконечные проблемы с частотными станциями управления и с погружным оборудованием.

Вертолёт приземлился в Вынгапуре. Меня ждал Эдуард в рабочем уазике «Новомета». Эдик был очень похож на меня. Мы были одного возраста, одного роста, у нас были одинаковые причёски, на этом наше сходство, я думал, заканчивается. Однако на Вынгапуре нас постоянно почему-то путали. Сначала я на оклик «Эдуард…» отвечал: «Сам ты Эдик!», а потом плюнул на это дело и делал вид, что я и есть Эдик.

Мы обнялись, поприветствовали друг друга, я жестом попросил пять минут, а сам взял мобильник и тут же позвонил любимой. Вика обрадовалась, запричитала, пришлось прервать её, пообещав, что чуть позже перезвоню, как только сядем в поезд. Машину до Ноябрьска нам не дали, водитель довёз нас только до маршрутного такси. Мы погрузились в маршрутку.

Не прошло и пяти минут, как начал звонить телефон. Позвонил начальник участка: требовал меня заехать в контору на Вынгапуре, якобы расписаться в каких-то документах. Я популярно объяснил, что я уже в маршрутке еду в Ноябрьск.

— Наверное, поэтому нам не дали машину, — предположил Эдуард. — Они хотели, чтобы мы к ним заехали, прекрасно понимая, что времени на разговоры у нас нет, и так можем на поезд опоздать.

Через пять минут телефоны зазвонили одновременно. Эдуарду позвонил начальник участка, расспрашивая его, где мы едем. А мне позвонил начальник цеха из Ноябрьска. Он говорил о невыполнении указаний, о том, что на вахте нужно постоянно выходить на связь и принимать лично заявки на монтируемые установки. Я вроде пытался объяснить, что у меня не было времени элементарно на отдых, что постоянно пропадал на кустах, что спал всего по три-четыре часа в сутки. Но начальник цеха был настойчив, и он не слышал мои ответы.

— По приезде в Ноябрьск зайди ко мне, — жёстко приказал начальник цеха и положил трубку.

Я спрятал телефон, от злости меня немного потряхивало. Шрам над бровью побелел.

— Как же они все достали. — Я открыл окно, холодный осенний ветер с моросящим дождём ударил в лицо. — Начальник цеха приказал по приезде заехать к нему.

— Закрой, а то продует. Смотри, соседи уже озираются.

В маршрутке стало заметно прохладней, но я этот холод не ощущал, внутри меня от злости бушевал огонь — смерч.

— Он что, не понимает, что если я к нему заеду, то опоздаю на поезд и смогу уехать только завтра вечером? — рассуждал я вслух, закрывая окно. — Зачем мне нужно выслушивать его нотации: «Позвони мне, позвони!»? Сутки потеряю, а так хочется домой.

— И что будем делать? Уже все наши уехали. Мы же не виноваты, что из-за утреннего тумана вертолёты задержали. А саратовцы вообще ещё ночным поездом выехали домой.

— Погоди! Мне начальник сказал дословно: «По приезде в Ноябрьск зайди ко мне». — Я уже нащупал ниточку логического разрешения задачи. — Ты понимаешь? «ПО ПРИЕЗДЕ», но я же УЕЗЖАЮ домой! А ПРИЕДУ только на следующую вахту. Значит, как ПРИЕДУ, так и зайду.

Мы рассмеялись, но камень на душе у меня всё-таки остался, я уже решил для себя, что никуда заезжать не буду, так как мне, по сути, не за что оправдываться. Поудобней усевшись, продолжил свой рассказ Эдуарду о самой тяжёлой вахте из всех, которые у меня были, о героическом восстановлении всего своего фонда скважин и о захвате скважин конкурентов.

— Получается, ты у «шлюмбиков» весь мехфонд под себя подмял? — заливаясь смехом, не мог успокоиться Эдик.

— Нет, им остались водяные скважины ППД, — невозмутимо ответил я, мне, честно говоря, было не до смеху. — Только не пойму, почему начальник цеха взъелся на меня?

— Извини, но ты балбес, Аркаша. Ты серьёзно ничего не понимаешь?

— Нет, а что я должен понимать?

— Ты всю славу оставил себе, а сможешь ли ты её вынести, покажет время. Ты никому не звонил, своими действиями и планами ни с кем не делился. Начальник промысла о ходе восстановительной операции докладывал сразу наверх, а оттуда информация поступала нашему главному инженеру, при этом начальник цеха и начальник участка «Новомета» вообще не представляли, что происходит. И, естественно, ордена на грудь себе они никак не могли повесить.

— Ну и шут с ними, я ведь не для них, а для общего дела, для нашей фирмы делаю добро. А если бы я с ними общался и выполнял бы их дурацкие указания, то я бы и половины не успел бы сделать. Мне кажется, Диман этим и занимался, поэтому и был такой у него результат, как у «шлюмбиков».

Через три часа мы стояли на железнодорожном вокзале Ноябрьска в очереди. Поезд уже подошёл, а впереди ещё два человека, нервы сдавали, так и хотелось подвинуть очередь, растолкав всех локтями, но с умным видом делали вид, что мы никуда не спешим. Вот и долгожданное окошко, стараясь как можно вежливее, я протянул два паспорта, быстро скороговоркой продиктовал:

— Нам два билета, на вот этот поезд. — Показав рукой на стоявший на перроне поезд, я мягким голосом попросил: — девушка, только можно побыстрее.

— Есть только купе, — улыбаясь, промурлыкала она в ответ, по улыбке нельзя было понять истинное настроение кассирши.

— Берём, только побыстрее.

Девушка распечатала билеты и после оплаты протянула их с паспортами в окошко. Мы с чемоданами подбежали вприпрыжку к вагону, сунули билеты проводнику. Проводник сверил фамилии с паспортами, порвал в уголке билеты, как бы прокомпостировав их, и дал пройти в вагон. Мы разложили вещи и легли отдыхать на своих полках. Полвосьмого поезд тронулся — такой радостный момент — едем домой! Достав телефоны, позвонили родным и, уже не торопясь, разговаривали с любимыми жёнами, беседы длились до того момента, пока не прервалась связь.

Спустя три часа станция Когалым. Зашли двое вахтовиков, и начались разборки. Сначала было непонятно, почему на одно место было продано два билета. Позвали проводника. Крутили-вертели билеты, пока не заметили, что наши билеты были проданы на завтра. Кассирша, мило улыбавшаяся нам, изменила фамилии, паспортные данные в билетах, а дату не поменяла, перед нами по очереди женщина покупала билеты на тот же маршрут, только на завтра.

— Через двадцать минут станция Сургут, попробуйте поменять билеты на этот поезд, — предложил проводник. — Свободные места в купейных вагонах есть.

Так и решили, Эдуард побежал на вокзал, хорошо, что была длительная остановка на час, а я остался с вещами. Проводник постоянно подходил ко мне и требовал выйти на перрон, дожидаться своего товарища там. А я просто физически это сделать никак не мог: болели руки и спина, а одновременно вынести большой чемодан, две сумки под компьютеры и большую сумку товарища — нет, это было мне не под силу. Я как мог отговаривался, что сейчас всё решим — придёт Эдуард и перейдём в другой вагон, на свои новые места. Эдуард заскочил в вагон перед самой отправкой, ничего не говоря проводнику, дошёл до купе, где были вещи, и сел напротив меня.

— Хорошо, что ты багаж не вынес и сам не вышел. Билеты проводник прокомпостировал, и сдать их теперь никуда нельзя. В справочной мне сказали, что раз вагоновожатый вас посадил и билеты порвал, значит, пусть везёт на свой страх и риск.

Поезд тронулся, через минуту в купе заглянул проводник.

— Что, решили, на какой вагон поменяли билеты? — вежливо спросил он, мило улыбаясь.

— Ни на какой. Тут поедем, — ответил ему Эдуард. И прояснил проводнику всю ситуацию. Лицо проводника вытягивалось по мере рассказа, пальцы затряслись, глаза расширились, готовые выскочить из орбит.

— Я не могу вас везти, — заорал он, а потом совсем тихо пояснил: — Скоро будет проверка, и мне выпишут штраф.

— Решай сам. Получается, нашу проблему ты превратил в свою проблему. Пойдём к начальнику поезда, будем с ним договариваться.

— Нет, нет. Я сам схожу. — Проводник в ту же секунду растворился, как будто его и не было.

Мы с Эдуардом чувствовали себя не в своей тарелке. Было далеко за полночь, мы явно мешали коллегам разместиться удобно в купе, но и выходить из купе до разъяснения обстоятельств нам нельзя было.

— Наверно, кассирше позвонил начальник цеха, — пошутил Эдуард, — поэтому она нам билеты на завтра продала.

Ребята улыбнулись, но сил и настроения не было веселиться. Томительное ожидание нарастало. За окном проплывал дождливый осенний пейзаж, угнетая и так мрачное настроение. В проходе показалась фигура проводника, он тяжело ступал, раскачиваясь в такт стуку колес, лицо было пурпурно-красное.

— Берите свои вещи и пойдёмте со мной. — Он развернулся и пошёл назад, не обращая внимания на нас. Нам пришлось догонять его, идя по узкому проходу с тяжёлым багажом. Проходя по второму вагону, проводник остановился и пояснил: — Идём в вагон начальника поезда, с вас по тысяче рублей. Это начальнику поезда, я с вас денег не беру.

— Хорошо, держи, — достали деньги и передали проводнику. Это был неплохой вариант, потому что билет в плацкартный вагон стоил чуть больше двух тысяч рублей, а в купе — около четырёх тысяч. Хотя общие затраты на билеты превышали у ребят все лимиты, так как оплачивали на работе только стоимость билетов от Екатеринбурга до Ноябрьска в плацкартном вагоне.

Нас разместили в опустевшее предпоследнее купе, уединение и тишина после нервотрёпки подействовали как снотворное. Пробуждение наше настало поздно, около одиннадцати часов пополудни, когда поезд остановился на станции Тобольск.

О, как кстати! Тобольск — последняя станция, где можно было на перроне купить дивные дары сибирской тайги, причём цены в Тобольске на эти природные сокровища были несравненно ниже, нежели на всех прочих полустанках обширной Западной Сибири. К сожалению, во время вахты мне не удалось собрать урожай, пришлось купить на перроне морошку, бруснику и клюкву. Но как же могло быть иначе? Ведь я обещал Настеньке купить ягод и слово своё сдержу.

На длительной остановке в Тюмени Эдуард предложил выйти прогуляться по перрону, вышли из купе, а там уже очередь собралась, весь вагон выходил на улицу. Мы шли последними, кто-то тихо подошёл сзади и очень громко крикнул в самое ухо Эдуарду: «Гав!» Эдуард от неожиданности подпрыгнул, я с разворота хотел врезать оплеуху шутнику, у меня промелькнула мысль: «Саратовцы». Но я вовремя остановил движение руки и замер, лицо мгновенно расплылось в дружелюбной улыбке. Перед нами стоял блюститель порядка в форме дорожной полиции. Мы, конечно, узнали друг друга. Старший лейтенант, похлопав Эдуарда по плечу и смеясь, сказал ему: «Вот и ты попался на “Гав!”», — и все расхохотались.

Дело было примерно год назад, по этому же маршруту мы возвращались с непростой вахты. Эдуард встретил знакомых и лишка выпил с ними. Коллеги положили его на верхнюю полку, пристегнули ремни, дабы он случайно не упал с неё. А сами продолжили долгие споры о технических новшествах в науке. Михаил Загорцев не на шутку разошёлся, доказывая свою струнную теорию. Ему пытался возразить Юрий. Я их слушал, понимая, что подливать масло в огонь бесполезно. Когда они совсем разошлись, я решил шутками успокоить коллег и, поймав секунду, когда в очередной раз Михаил делал глубокий вдох, наполняя лёгкие, громко произнёс:

— Теория — это когда всё известно, но ничего не работает. Практика — это когда всё работает, но никто не знает почему. Мы же объединяем теорию и практику: ничего не работает, и никто не знает почему!

Пока спорщики переваривали сказанное, глядя друг на друга, с верхней полки раздался заспанный голос Эдуарда:

— Прозвучало как тост.

В этот момент проходила с рейдом дорожная полиция. Эдуард, увидев серьёзные лица блюстителей порядка, не растерялся, он решил их рассмешить.

— Гав! — что есть силы крикнул он и, схватившись за ремни, резко свесился вниз. Лейтенант, подпрыгнув, шарахнулся в сторону. А Эдуард ему спокойно так: — Не бойся, я пристёгнут.

Полицейские шутку оценили, забрали Эдуарда с собой. Наверное, хотели, чтобы он их до конца маршрута веселил. Мы пошли выручать друга. Долго уговаривали лейтенанта не составлять протокол. Полицейский потребовал принести паспорт Эдуарда. Я сходил за паспортом, протянул его лейтенанту. Тот, проверяя прописку, вдруг заулыбался.

— Надо же, Жириновский уже город себе купил. — Показывая печать своему коллеге, он прочитал город прописки: — Жириновск.

— Так точно, мы все из Жириновска, — подхватил идею я.

— Вот это да, — не унимался лейтенант. — Вот что, забирайте своего Эдуарда, Роберта и сделайте так, чтобы мы его долго-долго искали.

Так произошло то давнее знакомство. Выйдя на перрон, пересказывали друг другу смешные истории, которые случились с ними, с нами в вахтовом поезде давно и совсем недавно.

Дорога на вахту более интересна, после выходных постепенно встречаешь знакомых и сослуживцев. А с работы каждый пытается уехать пораньше, чтобы побольше побыть дома. Поэтому и сейчас мы едем с Эдуардом вдвоём. Мы задержались, и все коллеги уже уехали.

И мне почему-то вспомнилась дорога на вахту, тот момент встречи своих друзей из компании «Новомет», после которой мы уже расставались лишь затем, чтобы поспать. Совместно обсуждали проблемы на работе, проблемы с ремонтом оборудования и пути их решения. Раньше все мы работали на одном участке, где по-настоящему сдружились. Доехав вместе до вахтового посёлка Вынгапуровского, разлетимся по разным месторождениям. И только через месяц вахты мы должны были встретиться снова в поезде.