- -
- 100%
- +
На следующее утро Марта сказала Марку, что поедет в центр города за продуктами, а сама направилась в городскую библиотеку Эшвуда. Она надеялась, что там найдутся старые газеты или архивные записи — что-нибудь, что свяжет куклу с историей этого места.
Библиотека располагалась в старом кирпичном здании с высокими потолками и массивными дубовыми столами. Марта подошла к стойке информации и обратилась к пожилой библиотекарше с седыми кудрями и в круглых очках:
— Подскажите, где я могу найти старые газеты или документы по истории города? Особенно интересуют материалы конца XIX — начала XX века.
Женщина внимательно посмотрела на неё, поправила очки и тихо ответила:
— А вас, случайно, не дом Грейсонов интересует?
Марта замерла:
— Да... Откуда вы знаете?
— Я здесь уже тридцать лет, — улыбнулась библиотекарь. — И каждый, кто туда переезжает, рано или поздно приходит с таким же вопросом. Пойдёмте, я покажу, где искать.
В читальном зале Марта получила подшивки старых газет. Дрожащими руками она начала листать пожелтевшие страницы, пока не наткнулась на статью от 15 июня 1891 года:
«Пропала пятилетняя Анна Грейсон»
Вчера в Эшвуде исчезла пятилетняя Анна Грейсон, дочь местного аптекаря Генри Грейсона. Девочка играла во дворе, когда её мать на несколько минут зашла в дом. Вернувшись, женщина не обнаружила дочери. Полиция обыскала окрестности, но следов не найдено».
Марта почувствовала, как по спине пробежал холодок. Анна Грейсон. Та самая девочка, чьё имя вышито на кукле.
Она продолжила искать и вскоре нашла ещё одну заметку от 20 июня 1891 года:
«Поиски Анны Грейсон продолжаются. Местные жители сообщают, что накануне исчезновения видели девочку с фарфоровой куклой в руках. Игрушку позже нашли в лесу неподалёку, будто кто-то выбросил её в спешке».
Следующие находки оказались ещё тревожнее. В 1923 году в дом переехала семья Миллер. Через месяц мать семейства, Элис Миллер, была увезена в психиатрическую лечебницу. В заметке говорилось:
«Элис Миллер кричала, что «девочка в подвале зовёт её играть». Соседи слышали, как она бормотала: «Она хочет поменяться со мной местами». Врачи диагностировали острый психоз».
А в 1978 году молодая пара, Джон и Сара Уэст, покончила с собой в одну ночь. Соседи слышали, как они кричали друг на друга, обвиняя в «подмене»:
«Они говорили, будто один из них уже не тот, кем был раньше. Что кто-то «занял его место», — рассказал сосед. — Перед трагедией в доме всю ночь звучала колыбельная».
В одной из газет Марта нашла фотографию Анны Грейсон. У девочки были рыжие кудри и большие голубые глаза. В руках она держала куклу — точную копию Лили. Под снимком стояла подпись:
«Анна Грейсон, 5 лет. Любимая игрушка девочки — фарфоровая кукла, подарок отца на день рождения».
Марта вцепилась в край стола. Всё сходилось: имя на кукле, дата, место. Но что произошло с Анной? И почему её дух привязался к игрушке?
Когда Марта вернулась к стойке, чтобы сдать газеты, библиотекарь посмотрела на неё с сочувствием:
— Вы нашли то, что искали?
— Да, — тихо ответила Марта. — Но теперь я боюсь ещё больше.
— Я не хотела пугать вас, — вздохнула женщина. — Но в городе все знают про этот дом. Говорят, Анна не смогла уйти. Она ищет кого то, кто займёт её место. А кукла... это ловушка.
По дороге обратно Марта пыталась осмыслить услышанное. Всё указывало на одно: кукла — не просто сосуд для духа Анны. Это инструмент. Обряд, который начался больше века назад, продолжается до сих пор. Каждый, кто поселяется в доме, становится следующей жертвой.
Когда она подъехала к дому, её охватило дурное предчувствие. Окна казались темнее обычного.
Она вошла внутрь и сразу направилась в спальню.
Лили по прежнему сидела на полке.
Но теперь её руки были вытянуты вперёд, пальцы скрючены, будто она пыталась схватить что то. А на фарфоровом лице застыло выражение, которого раньше не было, — холодная, торжествующая улыбка.
Марта провела бессонную ночь, копаясь в интернете. Она искала способ остановить то, что происходило в её доме. В одной статье она наткнулась на раздел о «духах подменах» и «кукольных обрядах». Там были упоминания о подобных случаях, куклах, которые привязываются к жертве, копируют её, а потом подменяют. Единственный способ остановить это — провести обратный обряд: сжечь куклу на перекрёстке в полночь, произнеся её настоящее имя.
Не желая тратить время впустую и оставаться в доме с куклой дольше необходимого, девушка решила провести обряд следующей ночью. Она ничего не сказала мужу, зная, что он ей не поверит. Он не верил, что кукла снова вернётся на полку, хотя девушка и пыталась выбросить её. Она даже пробовала запирать куклу в подвале, но все было бесполезно.
Ночь выдалась тёмной — ни луны, ни звёзд. Фонари вдоль дороги мерцали и гасли один за другим, будто кто то шёл за ней следом, отключая свет. Марта сжимала в руках свёрток с куклой, завёрнутой в льняную ткань. Сердце билось так сильно, что отдавалось в висках.
Когда она добралась до перекрёстка, ветер усилился. Деревья скрипели, их ветви тянулись к ней, словно руки. Марта положила куклу на землю, обложила сухими ветками, которые собрала заранее, и поставила по углам перекрёстка четыре свечи.
— Пусть свет укажет путь, — прошептала она, зажигая свечи одну за другой.
Пламя дрогнуло, но не погасло.
Марта чиркнула другой спичкой. Огонь перекинулся на ветки. Она смотрела, как пламя охватывает куклу, как начинает чернеть фарфор, как волосы Лили тлеют и скручиваются.
— Анна Грейсон, — произнесла она чётко, глядя в огонь. — Я отпускаю тебя. Иди к свету. Ты свободна.
Пламя вспыхнуло неестественно ярко, почти ослепляя. Из костра раздался детский крик — не злобный, а скорее благодарный. Кукла треснула, рассыпаясь в пепел.
Марта почувствовала, как с души свалился тяжёлый камень. Впервые за много дней она ощутила покой.
Дорога назад показалась короче. В груди разливалась лёгкость, а в голове впервые за долгое время не звучало никаких голосов.
Остаток ночи она спала крепко и без сновидений. Проснувшись утром, Марта почувствовала себя почти счастливой — будто тяжёлый груз упал с плеч.
Несколько дней прошли удивительно спокойно. Марта снова начала замечать мелочи, которые раньше ускользали от неё: аромат свежесваренного кофе, первые весенние цветы в саду, улыбку Марка, когда он ставил на стол тарелку с тостами.
Она даже начала планировать ремонт в гостиной — выбирала цвета, представляла, как будет выглядеть новая мебель.
Через месяц, когда Марк был на работе, Марта, возвращаясь с прогулки, заметила приоткрытую входную дверь.
«Я точно её запирала», — пронеслось в голове.
Она вошла внутрь. В доме пахло чем то сладким, как в детстве, когда бабушка пекла пироги. В гостиной горел камин, хотя она не разжигала его.
Марта поднялась в спальню. Постель была расстелена, подушки взбиты. На тумбочке стояла чашка горячего чая, от которой шёл пар. Рядом лежал клочок бумаги с неровным детским почерком:
«Спасибо, что помогла мне уйти. Теперь я помогу тебе. Мы будем играть вместе».
Марта похолодела. Она медленно повернулась к полке, где раньше стояла Лили.
Там лежала другая кукла. Фарфоровая, с голубыми глазами и рыжими кудрями. На спине вышито: «Марта, 2023».
Из подвала донёсся звук — тихий, едва уловимый. Кто то напевал колыбельную.
Марта замерла в ужасе. Пламя свечей на перекрёстке погасло не просто так. Обряд не освободил дом — он запустил новый цикл.
Услышав скрип, она медленно повернулась к лестнице. И в этот момент свет в доме моргнул. Когда он загорелся снова, на верхней ступеньке стояла кукла. Глаза её теперь были зелёными. Как у Марка.
Марк так и не вернулся с работы. Полиция обыскала дом, опросила соседей, ездила к нему в офис. Марта повторяла, что не знает, куда он мог деться. Она выглядела спокойной, даже улыбалась иногда — но улыбка казалась чужой, не её.
Теперь она спит с новой куклой в обнимку. И по ночам соседи иногда слышат, как она напевает колыбельную — всё ту же, старую. А если подойти к окну, можно увидеть, как в темноте блестят две пары глаз: одни — стеклянные, другие — живые, но уже не совсем человеческие.
И говорят, если прислушаться очень внимательно, в шёпоте ветра можно разобрать два голоса, поющих в унисон:
«Спи, засыпай... скоро ты будешь нашей...
Мы ждём тебя... мы зовем тебя...»
СТАНЦИЯ «НИГДЕ»: ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС В ПУСТОТУ
Артём ненавидел ночные электрички — они казались ему металлическими гробами на колёсах, медленно ползущими сквозь тьму. Но работа в архиве, с её бесконечными стопками пыльных папок и тусклым светом флуоресцентных ламп, не оставляла выбора: домой можно было добраться только последним рейсом.
Он привычно занял место у окна, стараясь не обращать внимания на соседей. В вагоне пахло мокрой шерстью — видимо, кто-тонедавно попал под дождь, дешёвым табаком, который пропитывал всё вокруг, и чем-то неуловимо кислым — запахом усталости, оседавшим на одежде, коже и даже в мыслях. Этот запах словно напоминал: день закончился, но облегчения не будет.
За окном мелькали редкие огни пригорода — тусклые, размытые дождём. Артём прислонился лбом к холодному стеклу, надеясь вздремнуть те двадцать минут, что отделяли его от родной платформы. Глаза слипались, а монотонный стук колёс убаюкивал.
Он уже начал проваливаться в сон, как вдруг что-то изменилось. Ритм стука нарушился: вместо привычного мерного перестука колёс появился тяжёлый, утробный рокот, от которого завибрировали зубы, а по спине пробежал неприятный холодок. Артём открыл глаза, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
В вагоне погас свет. Остался лишь тусклый аварийный мерцающий огонёк, бросавший на всё вокруг болезненно-зеленоватый оттенок. За окном больше не было привычных огней пригорода, силуэтов домов и рекламных щитов. Только абсолютная, густая чернота, в которой изредка вспыхивали искры, подозрительно похожие на тлеющие угли. Они появлялись и гасли.
Артём сглотнул, пытаясь убедить себя, что это просто сбой электричества, какая-то техническая неполадка. Но интуиция кричала об обратном. Он посмотрел на других пассажиров — те будто не замечали происходящего. Кто-то продолжал дремать, кто-то уткнулся в телефон, кто-то бездумно смотрел в окно. Казалось, только он один почувствовал эту внезапную перемену.
Артём вцепился в подлокотники кресла, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Он резко обернулся к соседу — пожилому мужчине в потрёпанном пальто, который до этого мирно дремал. Но теперь глаза мужчины были открыты — и в них не было зрачков, только мутная белесая пелена.
Сердце Артёма пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь в горле. «Это не человек, — пронеслась в голове парализующая мысль. — Боже, это не человек!» Мужчина улыбался, и эта улыбка была настолько неестественной, словно мышцы лица подчинялись чужой, невидимой воле, растягивая кожу до предела.
— Что... что происходит? — хрипло спросил Артём, но мужчина не ответил. Вместо этого он медленно повернул голову, и Артём услышал сухой, скрипучий звук — будто кости тёрлись друг о друга.
Остальные пассажиры тоже начали меняться. Девушка с телефоном подняла лицо — её кожа приобрела землистый оттенок, а глаза ввалились, оставив тёмные ямы на лице. Мужчина у двери вытянул шею, и Артём с ужасом заметил, что его позвонки выпирают сквозь кожу. Все они смотрели на него — молча, неотрывно, с пугающей сосредоточенностью.
Рокот стал ещё глубже, почти осязаемый — он вибрировал в груди, сдавливал лёгкие. Электричка, казалось, больше не ехала по рельсам, а падала в саму бездну. Окно перед Артёмом покрылось инеем.
Артём вскочил, рванул к двери вагона. Поезд тут же начал замедляться. Скрежет тормозов напоминал крик человека, которому разрывают гортань, — резкий, надрывный, полный боли. Звук проникал в сознание, заставляя сжиматься от ужаса.
Поезд медленно остановился. Дверь, которую обычно заклинивало так, что приходилось дёргать её изо всех сил, открылась с пугающей лёгкостью — словно её кто-то подталкивал с другой стороны. В лицо ударил холод, пахнущий сырой землёй и старым железом. Этот запах был таким густым, что его можно было ощутить на языке — металлический привкус, отдающий ржавчиной и чем-то ещё, давно забытым и тревожным.
Вместо привычного перрона с бетонными плитами, киосками «Печать» и неоновой вывеской кафе, он увидел старую деревянную платформу, освещённую единственным дребезжащим фонарём. Его свет дрожал и мерцал, отбрасывая длинные, извивающиеся тени.
Артём сделал шаг с подножки поезда — и тут же поскользнулся: платформа оказалась покрыта тонким слоем льда, мерцающего в свете фонаря неестественно голубым отблеском. Он едва удержался на ногах, схватившись за поручень, и только тогда осознал: звук колёс и стук сердца — всё стихло. Наступила тишина, настолько абсолютная, что давила на уши.
Он отпустил поручень и выпрямился, оглядываясь. Деревянная платформа выглядела древней — доски прогнили, кое-где проломились, обнажая черноту под ними. Края досок были неровными, будто их кто-то обгрыз. В воздухе висел запах сырой земли, старого железа и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного, напоминающего разлагающуюся листву после долгой зимы.
Над платформой раскачивалась тяжёлая табличка с выцветшими буквами:
СТАНЦИЯ «НИГДЕ» КОНЕЧНАЯ
Из-под колёс поезда повалил густой, тяжёлый пар. Он не рассеивался, а словно живое существо оплетал ноги, цеплялся за ботинки, пытался проникнуть под одежду. Артём опустил взгляд — его собственные ботинки почти скрылись в этом тумане.
Артём застыл на краю платформы, не в силах сделать ни шага вперёд или назад. Туман у его ног зашевелился, будто пробудившись от долгого сна, и пополз вверх по ногам, обжигая холодом сквозь ткань брюк. Он с ужасом обернулся к вагону — и кровь застыла в жилах.
Сам состав изменился. Это была уже не привычная электричка с её чистыми окнами и пластиковыми сиденьями. Перед ним стоял колоссальный чёрный паровоз, покрытый слоем инея и копоти. Он тяжело «дышал», выбрасывая в небо столбы чёрного дыма, которые сливались с низкими, давящими тучами. Каждая деталь этого чудовища казалась древней, пропитанной веками одиночества и пути, который никогда не должен был привести сюда.
Все пассажиры теперь стояли у окон, прижавшись к стёклам бледными, искажёнными лицами. Их глаза — мутные, без зрачков — неотрывно следили за ним. Улыбки растянулись до ушей, обнажая почерневшие зубы. Пожилой мужчина, который ещё недавно мирно дремал, теперь прижался лбом к стеклу. Его губы шевелились, но Артём отчётливо услышал шёпот, проникающий прямо в сознание:
— Присоединяйся к нам... Останься здесь... Навсегда...
Девушка с телефоном подняла руку и прижала ладонь к стеклу. Её кожа пузырилась и слезала лоскутами, обнажая тёмную, гнилую плоть.
— Здесь нет боли... Нет усталости... Только покой... — донёсся её голос, похожий на скрип ржавых петель.
Мужчина у двери вытянул шею ещё сильнее — позвонки теперь торчали наружу, как острые шипы. Он медленно поднял руку, указывая на Артёма:
— Ты уже наш... Ты уже здесь...
Остальные подхватили шёпот, и он заполнил всё пространство вокруг — густой, липкий, неотвратимый:
— Останься... Присоединяйся... Останься...
Артём отпрянул, споткнулся о край платформы и едва не упал в туман. Тот жадно потянулся к нему, пытаясь ухватить за одежду. Схватившись за столбик с табличкой «СТАНЦИЯ «НИГДЕ», он заставил себя оторвать взгляд от жутких лиц в окнах.
«Бежать! Нужно бежать!» — пульсировало в голове.
Он рванул вдоль платформы, скользя на влажных досках, спотыкаясь о торчащие гвозди. Фонарь за спиной вдруг погас, погрузив станцию во тьму. Только глаза пассажиров в окнах вагона продолжали светиться — тусклым, мертвенным светом. Их шёпот становился всё громче, всё настойчивее:
— Куда же ты?... От нас не убежать...
«Не останавливаться», — повторил он про себя, стиснув зубы, и побежал.
Артём добежал до конца платформы и замер. Рельсы уходили в непроглядную тьму. Ни единого огонька, ни проблеска света — только чёрная пустота, в которой тонули пути.
Он обернулся. Пассажиры теперь выходили из вагона. Их движения были дёргаными, неестественными, будто марионетки, чьи нити запутались. Они выстраивались вдоль платформы, образуя живой коридор, ведущий к паровозу. Девушка с телефоном теперь смотрела прямо на Артёма. Её глаза больше не были пустыми ямами — в них мерцал тот же болезненно-зелёный свет, что исходил от аварийного освещения в вагоне. Лица остальных искажались, растягиваясь в жутких гримасах. Шёпот стал громче, превратился в монотонный гул, от которого закладывало уши:
— Ты не убежишь... Ты уже здесь... Здесь навсегда...
«Нет, — подумал Артём, сжимая кулаки. — Я не стану одним из вас».
Он больше не стал медлить. Страх, острый и обжигающий, пронзил его насквозь. Он развернулся и бросился прочь — вглубь тьмы, прочь от станции «Нигде», прочь от поезда, прочь от всего, что здесь происходило. Туман цеплялся за ноги, замедляя бег, но Артём, стиснув зубы, рвался вперёд. Он бежал, не разбирая дороги, слыша за спиной нарастающий шёпот, скрежет металла и низкий, утробный рокот.
Внезапно земля под ногами дрогнула, и Артём, потеряв равновесие, полетел вниз. Последнее, что он услышал, — оглушительный скрежет и стон металла.
***
Свет был слишком ярким. Он резал глаза, выжигая остатки ночного кошмара. Артём попытался поднять руку, но та отозвалась болью.
Он лежал на чём-то твёрдом и холодном, над головой мерцала флуоресцентная лампа. В ушах стоял звон, а тело ломило так, будто его пропустили через мясорубку. Голова пульсировала тупой, раскалывающей болью — каждый звук отдавался в висках, словно по черепу били молотом.
— Тише, тише... Очнулся, — послышался чей-то голос, непривычно мягкий и человеческий.
Он с трудом сфокусировал зрение. Белый потолок, капельница, мерный писк монитора. Рядом сидела медсестра, её лицо выглядело измождённым, но живым. Рядом стоял врач в белом халате. Артём попытался сесть, но острая боль в голове заставила его застонать и вцепиться в край кровати.
— Лежите, молодой человек, — мягко, но твёрдо сказал врач. — Вы в больнице. Произошло столкновение поездов. Ваш состав сошёл с рельсов и врезался во встречный грузовой.
Артём закрыл глаза, пытаясь осмыслить услышанное. В висках стучало, мысли путались, обрывки воспоминаний наплывали и тут же ускользали.
— Сколько... сколько людей погибло? — хрипло спросил он.
Врач помрачнел:
— Большинство пассажиров не выжили. Вас нашли только к утру — спасатели прочёсывали местность всю ночь. Вы были без сознания рядом с обломками вагона, в стороне от основной зоны разрушения. Видимо, в момент удара вас отбросило в сторону, и вы оказались под завалом из веток и обломков — это, скорее всего, и уберегло вас от более серьёзных травм.
Артём вспомнил тьму, туман, странный паровоз и табличку «Станция „Нигде». Всё это казалось теперь кошмарным сном, переплетённым с реальностью катастрофы, но ощущение ужаса всё ещё сжимало сердце. Он попытался сосредоточиться на деталях, но голова взорвалась новой волной боли.
— Вы несколько дней были без сознания, — вздохнула медсестра, осторожно поправляя капельницу.
— У вас тяжёлая травма головы, — продолжил врач, внимательно наблюдая за реакцией пациента. — Сотрясение, конечно, тоже есть, но главное — ушиб мозга и трещина в височной кости. Сейчас состояние стабильное, но потребуется длительное восстановление. Первые дни — строгий постельный режим, минимум нагрузок. Мы будем внимательно следить за динамикой. Организм молодой, восстанавливается хорошо. Главное — терпение и покой.
Артём глубоко вздохнул. Он был жив. Он выбрался. Всю ночь он пролежал там, среди обломков и тишины, пока его не нашли, — и всё же судьба дала ему шанс.
Несколько часов спустя, когда состояние Артёма стабилизировалось, к нему в палату зашла следовательница из транспортной полиции — молодая женщина с усталыми глазами и папкой в руках.
— Артём, — она заглянула в бумаги, — нам нужно уточнить некоторые детали. Вы помните, что происходило перед столкновением? Были ли какие-то необычные звуки, сбои в работе состава?
Он на мгновение замер. Рассказать о погасшем свете, о пассажирах с белёсыми глазами, о станции «Нигде»? Нет. Никто не поверит. Это либо был кошмар, родившийся в миг удара, либо что-то, чему нет места в реальном мире. К тому же голова так болела, что связно вспомнить события было почти невозможно.
— Я почти ничего не помню, — тихо ответил он. — Всё произошло слишком быстро. Я просто услышал скрежет, потом удар — и всё. Дальше — темнота.
Следовательница кивнула, сделала пометку и закрыла папку.
— Поправляйтесь, — сказала она и вышла.
Артём глубоко вздохнул. Он был жив. Он выбрался. И теперь, глядя в окно на рассвет, пробивающийся сквозь тучи, он твёрдо решил: больше никаких ночных электричек. Никогда.
ДОМ ПУСТЫХ ЗЕРКАЛ
Тётка Аглая всегда была странной, но Кира поняла масштабы этой странности, только когда вступила в наследство и перешагнула порог старого особняка на окраине леса. Кира не видела тётку с детства — с тех пор, как родители в последний раз брали её на скучные летние каникулы в глушь, к лесному дому.
О смерти тётки Кира узнала из письма нотариуса. Короткое, деловое сообщение: «Вы указаны единственной наследницей имущества Аглаи Львовны. Просим явиться для оформления документов». Никаких подробностей, никаких намёков на то, что за дом ей достался.
Через неделю, подписав бумаги и выслушав монотонный перечень активов (старый особняк, участок в двадцать гектаров у леса, несколько шкатулок с безделушками), Кира стояла на разбитой подъездной дороге, глядя на дом, который когда-то казался ей огромным сказочным замком. Теперь он выглядел иначе.
Серые каменные стены, покрытые мхом и плющом, узкие окна, похожие на щели, и тяжёлая дубовая дверь с кованым молотком в виде волчьей головы. Крыша местами просела, черепица осыпалась, обнажив тёмные рёбра стропил. Лес подступал вплотную — высокие сосны с корявыми ветвями почти касались карнизов.
Кира глубоко вдохнула, пытаясь унять странное беспокойство. «Это просто старый дом, — напомнила она себе. — Тётка была чудаковатой, вот и всё».
Ключ с трудом повернулся в замке. Дверь скрипнула, пропуская её внутрь, и Кира замерла на пороге.
В доме пахло пылью, сухими травами и чем-то неуловимо холодным, как будто здесь годами не было тепла. Казалось, даже звук её шагов поглощался стенами, оставляя после себя звенящую тишину.
Но самым жутким было не это.
Зеркала.
Они были повсюду.
В каждой комнате, в каждом коридоре. Крошечные настольные и огромные, во весь рост, в тяжёлых рамах из чёрного дерева, испещрённых странными, похожими на оккультные символы узорами. И абсолютно каждое зеркало было плотно занавешено плотной чёрной тканью или повёрнуто к стене, чтобы в него невозможно было заглянуть.
На столе в гостиной Кира нашла короткую записку, написанную неровным, дрожащим почерком:
«Они всегда смотрят. Не дай им увидеть тебя».
Кира была человеком рациональным. Она списала это на старческую деменцию.
Решительно отбросив эти мысли, она подошла к огромному напольному зеркалу в спальне и сдёрнула с него тяжёлый бархат. Ткань глухо упала на пол.
Зеркало оказалось потрясающим — старинное, с чуть помутневшим стеклом, которое, казалось, впитывало свет лампы, а не отражало его. Кира на мгновение замерла, заворожённая его глубиной, но тут же тряхнула головой. «Глупости. Просто старое стекло».
Первые два дня прошли спокойно. Она разбирала старые книги, протирала пыль с мебели, пыталась привыкнуть к скрипу половиц и шорохам в стенах — обычным звукам старого дома. Но вечером третьего дня всё изменилось. Кира стояла перед зеркалом, расчёсывая волосы перед сном. Щётка скользила по прядям, она смотрела на своё отражение, думая о том, что, возможно, стоит продать этот дом и забыть о нём
И вдруг её рука замерла.
Она перестала расчёсывать волосы. А её отражение — нет.
Оно сделало ещё один, лишний взмах щёткой, прежде чем застыть, словно спохватившись. Кира почувствовала, как по спине пополз ледяной пот.
Она медленно подняла левую руку. Отражение повторило жест, но с микроскопической, едва уловимой задержкой. Словно там, по ту сторону стекла, кто-то очень старательно играл в «зеркало», но немного не успевал.
Кира отшатнулась от зеркала, выронив щётку. Та глухо стукнулась об пол, но звук показался ей неестественно тихим, будто его поглотила вязкая атмосфера комнаты.