- -
- 100%
- +
Да заткнёшься ты или нет...
Протянула руку, нашарила на тумбочке чёртов телефон. Третий раз подряд за последние пять минут ткнула пальцем в экран, заставляя замолчать осточертевший будильник. Повернулась на другой бок, натянула одеяло до самых ушей...
Ненавижу утро. Терпеть не могу осень и дождь за окном. На дух не переношу собачий холод и нервное дорожное движение в час пик. И вообще, это не моя жизнь, я совсем не об этом мечтала когда-то...
Мобильник снова взорвался весёлой трелью, так и напрашиваясь на то, чтобы я швырнула его об стену. Но мы оба знаем о том, что я так не сделаю - мне ещё четыре месяца за него кредит выплачивать. Поэтому он и орёт как ненормальный, намекая на то, чтобы хозяйка просыпалась и топала на работу, дабы потом ровно четверть преподавательской зарплаты отдать в качестве очередного взноса за этот бесполезный по сути гаджет...
Со злостью отшвырнула одеяло. Сцепила зубы, чувствуя, как привычная сырость и утренний холод мёртвой хваткой впиваются в голые плечи и лезут под пижаму, отгоняя остатки сна... Самый отвратительный момент после пробуждения, да. Чертыхнулась, поднимаясь с постели, сунула ноги в тапки, потянулась к халату...
Всё не так и плохо, верно? Не проспала - уже плюс. Сегодня у меня всего три пары, потом окно, за которое можно успеть оформить хотя бы часть дурацкой стенгазеты по теме древних мифов, потом собрание в группе (его я смогу сократить до пятнадцати минут), одна дополнительная лекция, и на этом всё. Наконец снова получится вернуться домой. Сюда, в унылую хрущёвскую двушку... Чтобы на скорую руку сварганить ужин, в конце концов начать подбирать материал для зимней сессии, выбрать тему следующего сочинения по драматургии для третьего курса, накидать план на ближайшие пару недель касательно истории мировой живописи, и самое моё нелюбимое - подготовить лекцию по приёмам создания художественного текста... Господи, я очень люблю свою работу, но иногда я её просто ненавижу. Например, сейчас...
Закрыла глаза, обняла себя за плечи, прислоняясь виском к холодильнику, дожидаясь, пока закипит чайник. Как же хочется спать...
Вздрогнула, когда из глубины квартиры внезапно загромыхала оглушающая бодрая музыка - дочь снова поставила таймер на музыкальной колонке, чтобы проще было проснуться. Заодно разбудить весь дом, дабы потом в мою сторону косились все соседи. Как же бесит, а...
Надеждам на пять минут одиночества и тишины с чашкой кофе перед работой не суждено сбыться, увы.
Сердито прошла мимо своего незастеленного дивана, толкнула дверь в смежную комнату. Поморщилась, затыкая ладонями уши и пытаясь найти глазами пульт от этого давящего на мозг басами и красной моргающей подстветкой монстра, стоявшего на столе и изрыгающего из себя чудовищные звуки, именуемые нынешней молодёжью музыкой.
- Лера! Лер! - я безжалостно сорвала с дочери одеяло. - Валерия!
- Ну чтоооо... - та страдальчески протянула сквозь сон, с закрытыми глазами пытаясь удержать край пододеяльника.
- Выключи музыку! - я с трудом сама могла расслышать собственный голос.
Дочь недовольно поморщилась, но глаза не открыла. Демонстративно нажала кнопку на часах, которые не удосужилась даже снять с запястья перед сном, и этот зверский рёв прекратился также внезапно, как и начался.
- Довольна? - Лера язвительно поджала губы, всё-таки вырывая одеяло из моих рук и накрываясь с головой.
- Вполне. Вставай! На учёбу пора.
- Кофе сделаешь?
- Сделаю, - я вздохнула, подбирая с пола валявшийся томик стихов, который сама же брала для неё в нашей студенческой библиотеке. - Приходи на кухню.
- Может, сюда принесёшь? - Валерия приоткрыла один глаз.
- Нет. И не ставь больше будильник, просила же... - я аккуратно положила книгу на край стола - ну вдруг когда-нибудь она всё-таки проникнется любовью к чтению так же, как я в её возрасте...
- Мааам... - в голосе дочки прорезались плаксивые интонации. - Может, я сегодня не пойду на учёбу...
- Лера! Не начинай! - я поспешно шагнула к двери, не желая ссориться с дочерью с самого утра. - Поднимайся немедленно!
Вот я в её возрасте даже не думала о том, чтобы пропустить занятия! Впрочем, мать бы мне этого никогда и не позволила. А я вполне могу под настроение махнуть рукой и разрешить Лерке прогулять первые пары... Но не в начале года же!
- Лер, вставай! - крикнула на всякий случай, возвращаясь на кухню. - Кофе уже готов!
- Иду... - долетел мученический ответ...
Я так мечтала, что дочь пойдёт по моим стопам - станет преподавателем... Пусть не литературы, но истории, как её бабушка... Но Лера даже не думает о такой перспективе. Вообще ни о чём не думает! Единственное, что я смогла сделать - это пропихнуть её на факультет философии в нашем ВУЗе, где было свободное место на бюджете. Естественно, заставить её выбрать профессию я не могу, но иногда мне искренне жаль, что у дочки нет тяги делиться знаниями и учить чему-то других людей. И бабушка пыталась после школы вразумить внучку, но увы - на этот раз не вышло даже у неё...
Рука с чайником дрогнула, когда в кармане халата зазвонил телефон. На экране высветилось холёное лицо улыбающейся на камеру матери - игривый взгляд, идеальная филлерная подтяжка, аккуратная контурная пластика губ, точёные плечи, ярко-алые длинные ногти... Она в свои пятьдесят четыре выглядит как модель с обложки глянцевого журнала. Тогда как я в свои тридцать шесть без слёз в зеркало взглянуть не могу... Тьфу-ты, совсем забыла, что нельзя упоминать бабулю всуе, иначе она материализуется на внешнем плане. И как ей это удаётся - звонить так чётко не вовремя...
- Да, мам! - по спине прошла дрожь омерзения от самой себя, когда я с излишним фальшивым воодушевлением бодро рявкнула в трубку.
- Доброе утро, Людочка, - выдержанный строгий голос матери для моих ушей проскрежетал камнем по стеклу.
- Доброе утро!
- Как вы там? Валерия уже встала? Как у неё дела? Молодой человек появился наконец? А ты как? Так и не решилась ответить на ухаживания Петра Владимировича?
Закрыла на миг глаза, втягивая носом воздух. Нет, я себя считаю вполне терпеливым человеком, но я просто не понимаю, как можно в такую рань вот так спокойно и умиротворённо разговоривать? Словно жизнь - рай земной, будто у тебя в запасе ещё миллион лет молодости и красоты, и вообще всё прекрасно и сказочно? А не вот это вот - унылое серое утро, впереди чёртов рабочий день, дождь вторую неделю...
- Мам! Ну какой Пётр Владимирович?! - я неловко попыталась скрыть раздражение. - Ему шестьдесят восемь скоро! И он опять затопил мне кухню, потому что у него засорилась раковина, и он не заметил, что вода льётся на пол...
- Людмила, избавь меня от подробностей вашей коммунальной жизни, - голос матери зазвучал строже. - Зря ты, конечно... Ты даже не представляешь, что с мужчиной способна сотворить молодая женщина...
- Я не молодая, мам!
- Для него молодая! - в её тоне послышался металл. - Ты никогда мать не слушаешь! - она тоже терпеливо выдохнула, сменила интонацию. - Ну да ладно, дело твоё. Валерия как?
- Хорошо, - я тоже привычно проглотила недовольство. - Сейчас завтракать будем...
- Яйца на завтрак приготовь - они полезны. Желательно салат с зеленью и отрубями сделай. И овсянку свари - хоть силы будут. И кофе меньше пей, слышишь меня?
- Конечно слышу, мам... - я щедрой рукой насыпала две ложки растворимого кофе в чашку и залила кипятком. Достала из хлебницы батон и полезла в холодильник за копчёной колбасой. - Долго это всё готовить...
- А ты куда спешишь-то? Жить надо здесь и сейчас, а не откладывать на потом...
- Ой, мам... Всё, мне некогда, Лера вон идёт...
- Привет ей от бабули передай!
- Обязательно! Пока! - я нажала отбой.
Глубоко вздохнула, тихо ненавидя себя за то, что сейчас на столе не овсянка с салатом и зеленью, а бутерброды из зачерствевшего батона и заветренного хвостика краковской. Мама всегда была такой - строгая, уверенная в себе, хозяйственная. Она прекрасно умела рассчитывать деньги, и даже когда у нас случались трудные времена, мама умудрялась без проблем протянуть от аванса до зарплаты, при этом отложить некоторую сумму мне на новое платьице, приобрести в киоске какую-нибудь книгу и не забыть купить себе помаду или лак для ногтей. Она и меня пыталась воспитать такой же, но... Что-то явно пошло не так. Впрочем, общего у нас тоже достаточно - меня также бросил жених сразу после того, как я забеременела. А сейчас вот Лерке восемнадцать, и мы обе держим за спиной скрещенные пальцы...
***
Древний Опель, пропитавшийся дождливой сыростью и промёрзший за ночь, завёлся лишь с пятого раза. Дочь брезгливо морщилась, дожидаясь, пока я смогу наконец разогреть двигатель - для неё наш автомобиль был и остаётся семейным позором. А я в свою очередь просто рада тому, что у нас есть хоть какое-то средство передвижения. Пусть оно и досталось мне от матери - двадцать лет назад мама просто не смогла продать эту рухлядь, и машина медленно превращалась в труху, застряв под окнами её квартиры. И когда я предложила забрать ненужный ей автомобиль, ибо сама родительница на тот момент уже вовсю разъезжала на новеньком Пежо, мать с радостью избавилась от своей купленной когда-то с рук за бесценок машины, даже на свои деньги частично вдохнула жизнь в проржавевший мотор... Конечно, теперь мне приходится регулярно самой тратиться на то и дело ломающиеся запчасти, но это всяко лучше, чем ездить общественным транспортом. Жаль, Лера этого не понимает...
- Мам, ну выжми педаль уже...
Стиснула зубы, пропуская на повороте поток нескончаемых машин. Бросила недовольный взгляд в сторону дочери - пусть сама на права сначала сдаст, а потом умничает...
- Лер, а краситься так обязательно? - я всё-таки не сдержалась, отводя глаза, чтобы не видеть на когда-то по-детски милом личике эти толстые чёрные стрелки и обведённые карандашом брови, дополненные кроваво-красной помадой, смотревшейся действительно жутко на по-девичьи пухлых губах. - Слишком вызывающе, тебе не кажется?
- Лучше так, чем как ты, то есть вообще никак, - дочь демонстративно отвернулась к забрызганному грязью окну, предпочитая смотреть на потоки дождевых капель. - Мне нравится, и точка.
Тяжело вздохнула, едва не упустив момент, когда можно наконец повернуть руль и вклиниться в движущийся поток машин. Надавила на газ...
А мне вот нравилось, когда у дочери были длинные светлые волосы. Когда я заплетала ей косички перед школой, гладила белые блузочки и отпаривала юбки. А теперь мне просто не понять эту молодёжную моду - клоками выстриженные патлы, покрашенные в чёрный цвет, какой-то балахон вместо платья, мужицкие ботинки вместо туфелек... Но я не лезу, да.
Протянула руку, нажала на кнопку магнитолы. По салону поплыла какая-то песня...
Плевать, что там поют. Диалог у нас с Лерой, как всегда, не клеится, но ехать в тишине совсем тоскливо...
***
Пропуск опять не сработал. Дочь давно убежала, а я торопливо заполняла бумаги и писала объяснительную, косясь сквозь стекло на пустеющий турникет и последних опаздывающих студентов. А ведь ещё только начало дня, Господи...
По спине градом катился пот, пока я неслась по коридору мимо аудитории, торопясь на кафедру. Второе опоздание с начала учебного года. Почему-то мне разнос всегда устраивают по полной программе, тогда как вон нашей Мариночке только грозят пальчиком и закрывают глаза на частые задержки - у неё же ребёнок маленький, хорошо, что она вообще решила выйти из декрета... А мне зав. кафедрой Николай Валерьянович точно на этот раз прилюдную порку устроит, да.
Я уже слышала в голове его верещащий противный голос, отсчитывающий меня вроде как в шутку, но на самом деле скорее из желания докопаться до кого-нибудь из преподавателей прямо с утра: "Людмила Витальевна, ну что же Вы... В который раз... Ни мужа, который мог бы Вас задержать, ни собачки, которую надо выгуливать, ни больной родственницы, тьфу-тьфу-тьфу, ради которой надо за лекарством в аптеку забежать... А Вы опаздываете! Нехорошо, знаете ли..."
Толкнула дверь, искренне надеясь, что все уже разошлись по аудиториям, и я застану здесь максимум несколько человек...
- Доброе ут...
Прикусила язык, тихо прикрывая за собой дверь и пытаясь отдышаться. На цыпочках прокралась к своему месту, с любопытством глядя в спину незнакомого мужчины, стоявшего лицом к остальным. Николай Валерьянович, что-то говоривший до моего появления, лишь проводил мою сгорбившуюся фигуру коротким недобрым взглядом, но ничего не сказал. Продолжил вполне дружелюбным тоном свою прерванную речь:
- ... В лице Эдуарда Альбертовича наши студенты получат замечательного преподавателя философии, который сможет научить их...
Подняла голову, дабы разглядеть повнимательнее, кого там с таким торжественным пафосом восхваляет Коленька. Замерла на миг, как-то сразу и бесповоротно встречаясь с открытым и чуть ироничным взглядом незнакомца, направленным в мою сторону...
Сердце отчаянно дрогнуло от столь пристального мужского внимания. Под языком мгновенно скопилась сладковатая слюна, мышцы внизу живота напряглись, в груди запорхали бабочки...
Какой мужик, однако... Боже...
Зрительный контакт прервался, холодный серый взгляд обратился на зав. кафедрой. На миг испытала острое сожаление... Выдохнула, словно вынырнула из глубины на поверхность. Обвела глазами мужской силуэт - расслабленная поза, руки в карманах идеально сидящих брюк графитового цвета, распахнутый пиджак, белоснежная рубашка, чеканный профиль как с портретов древнеримских богов, короткая ухоженная щетина, изящная небрежная причёска...
Закусила губу, опуская взгляд. Философ, значит. Как там сказали... Эдуард Альбертович? Кажется, ему определённо идёт это имя...
Я вновь украдкой взглянула вперёд. Тут же снова опустила глаза, безбожно краснея, когда Эдуард, словно ощутив мой взгляд, повернул голову... Покосилась на других преподавателей - все, абсолютно все девчонки смотрели на нового философа с таким же щенячьим обожанием, как я. Даже вон дородная Алевтина Егоровна, преподававшая ещё во времена учёбы моей мамы, улыбается...
Дурацкое жжение между ног, словно я мужика сто лет не видела. Впрочем, да. Не видела. Разве можно нашего кругленького Василия Ивановича или худого как вобла Алексея Сергеевича назвать мужиками в полном смысле этого слова? Так, женатые недоразумения.
А этот...
Едва не застонала, до боли кусая губы и на миг прикрывая глаза...
Господи...
- Людмила Витальевна! - насмешливый голос Николая Валерьяновича нагло ворвался в мои развратные пошлые мысли. - Студенты ждут! Пора!
- Конечно, - нелепо улыбнулась, подскакивая с места. Успела проводить глазами исчезающую за дверью спину в тёмном пиджаке...
Эх. Но как же хорошо, что его определили к нам на факультет, и я смогу любоваться этим экземпляром ежедневно...
2. Лера
Приезжать вместе с матерью в универ на нашем заставшем Чингисхана опеле, который уже лет десять как не красный, а просто ржавый - отдельный вид мазохизма, доступный мне каждый день.
И я бы ездила сама, но от нашего дома до универа надо добираться с двумя пересадками, а восьмой троллейбус ходит раз в полчаса. Поэтому между перспективой вставать с петухами и минутным позором, который переживаю, когда выхожу из пропахшего бензином и безысходностью опеля, я конечно выбираю второе.
И это бесконечный повод для шуток самой дебильной части моих одногруппников, коих, по закону подлости, большинство.
Ведь что такое философский факультет в провинциальном городе, едва насчитывающем пятьсот тысяч человек и потерянном где-то в центре карты нашей бесконечной Родины? Вы не знаете?
А я вам скажу - это двадцать дур, которые мечтают побыстрее выйти замуж и залететь четко перед госами и дипломом, потому что с пузом сдать всегда легче, и шесть дебилов, косящих от армии и больше не поступивших никуда.
А, да, ну и я, которая не способна определить себя ни к первым, ни ко вторым, так как замуж я точно не собираюсь, а армия мне не грозит.
- У тебя сколько пар сегодня? - поинтересовалась мать, пикая сигнализацией, которая выглядит для этой развалюхи как насмешка.
Кто додумается её угнать?!
Ну разве, чтобы бомжи не ночевали...
- Три, - буркнула, быстрым шагом направляясь к главному входу, у которого как назло курили Реутов с Жаровым. Заметив их насмешливые взгляды на себе, сгорбилась, натягивая капюшон толстовки на самые глаза, прибавила шаг.
Проскочить бы быстрее...
Мать устремилась следом. Отстала бы уже, а!
Но нет, ей обязательно дёрнуть меня за плечо, поправить быстро намокающую под мерзким моросящим дождем чёлку. Отшатнулась от её назойливой руки, улавливая смешки Реутова с Жаровым на заднем фоне, и почувствовала укол совести, увидев, как тут же страдальчески поджались у мамы губы, и как мутно заблестел взгляд.
Эта её способность расплакаться за секунду всегда невероятно бесила. Даже в пять я иногда чувствовала, что взрослая здесь я. Достаточно сказать, что, когда проходила адаптацию в саду, воспитательница утешала не меня...
- Всё в порядке, мам, - сама быстрым движением поправила чёлку.
Отвернулась, еще ускоряя шаг. Мама семенила рядом, поглядывая на часы.
- Чёрт, опоздываем опять, сейчас от Николая Валерьяновича выслушивать...- запричитала родительница себе под нос, пока взлетали по щербатым ступенькам.
- Молодые люди, почему не на парах? - это уже строгим менторским тоном бросила мать на бегу Жарову с другом.
- Вашу дочь вперёд, здравствуйте, Людмила Витальевна, - без намека на уважение в голосе отозвались парни и, кинув бычки будто специально мимо урны, пошли за нами.
Я не уверена, что они смотрели прямо мне в спину, но всегда обладала чересчур развитым воображением, и потому лопатки свело под тяжестью фантомного внимания. На металлической рамке не выдержала и обернулась, пока пропуск загорался зеленым на турникете.
Не показалось - пялились в упор. Реутов ещё и подмигнул, пихая язык за щеку. Мудак...Резко прокочила турникет, прикрывая глаза, пока мама возилась со своим пропуском, задерживая этих идиотов.
Он у неё барахлит уже третью неделю, но она до сих пор не в состоянии его поменять. Видимо ей нравится каждый раз краснеть и зачем-то оправдываться перед охранником на турникете, которому на неё глубоко плевать.
Радуясь внезапному одиночеству, я взлетела по лестнице на второй этаж, свернула направо и торополиво пошла по щербатому просторному коридору к нужной аудитории. Вокруг уже не было никого, лишь в нишах низких арочных окон торчали студенты парочками или по трое, всем своим видом показывая, что и не собираются на занятия.
Я успела дойти до самого конца холла, когда сзади раздались быстрые тяжелые шаги. Обернулась. Жаров...Бл...
- Эй, Кобылкина, на хер пары! Может лучше в туалет? У меня как у мерина...- крикнул этот дебил на весь коридор.
С подоконников раздались жидкие смешки. От души показала Жарову фак.
- Пошёл ты! - и дернула дверь аудитории на себя, - И я Конева, лучше запомни.
Старинная трехметровая двухстворчатая хрень не поддавалась. Дернула ещё раз. Дверь, наконец, скрипнула, открываясь.
- А в чате ты смелее была, - не унимался Жаров, подходящий всё ближе, - или ты только перед иностранцами такая развратница, а?
Показала фак ещё раз и влетела внутрь. От души хлопнула дверью. Аудитория уже была полной, две группы расселись за обычными школьными партами.
- Лерка, чё шумишь? - недовольно протянула Регина, бросая в меня раздраженный ленивый взгляд из-под наращенных ресниц.
- Ничего, - буркнула, оглядывая аудиторию в поисках свободного места.
На галерке была пара пустых парт, но так и Жаров устроится там же, а в середине всё занято. Потому я вздохнула обреченно и устроилась рядом Колясиком, местным улетевшим заучкой, прямо напротив преподавательского стола.
От Колясика как всегда несло козлом, и я незаметно поморщилась.
- Привет, Лер, - пронудил, наклоняясь ближе.
Сморщила нос, стараясь не замечать перхоть на его плече.
- Привет, Коль, - и полезла в сумку за бумагой и ручкой.
И замерла, поднимая взгляд на зашедшего в аудиторию незнакомого мужчину. И, судя по мгновенно воцарившейся мёртвой тишине, замерла не только я.
Боже...Какой...Мужик...!!!
К щекам прилила кровь, сердце странно застучало, и легкость пузыриками стала подниматься к груди от низа живота. Это...кто?
- Молодые люди, здравствуйте, - его голос, низкий и глубокий, достающий до самой души, купольным звоном разлетелся по аудитории, - Я ваш новый преподаватель философии, Эдуард Альбертович Савицкий. Кто не запомнит так, прошу записать.
- Ну что ж, господа, - нараспев проговорил Эдуард Альбертович, начиная медленно расхаживать по аудитории, с интересом, цепко и оценивающе разглядывая доставшихся ему студентов, - Я знаю, что философию вам уже преподавали, но совершенно не знаю как, поэтому мы с вами снова обратимся к истокам. Итак…
Он прошёл немного вглубь между рядами, заставляя всех с первых парт, обернуться, включая меня. Молча вырвал из рук опешившей Регины телефон и положил его на край стола, сопроводив это действо выразительным предупреждающим взглядом. В кабинете мгновенно повисла гробовая тишина, природу которой сразу объяснить мне было сложно. То, что делал этот новый преподаватель с точки зрения логики было возмутительно, но он делал это с такой подавляющей уверенностью, что сомневаться в его праве просто в голову не приходило. Весь курс онемел и притих, ожидая, что дальше.
А Регина, рядом с которой он стоял, и вовсе воззрилась на него как на бога. Будто вырвав трубку из рук, он её не пристыдил, а честь оказал. Он снисходительно улыбнулся ей в ответ и прошел обратно к доске.
- …Начинаем нашу первую лекцию под названием «что такое философия», - продолжил тем же глубоким, внятным голосом Савицкий, обернулся к залу, внезапно подмигнул, - Тема сама по себе достаточно смешная…
И все разом заулыбались, словно он был дирижером, подавшим оркестру знак.
- И по сути своей это будет лишь небольшое предуведомление к нашему курсу лекций и семинарским занятиям…
И все разом расслабились. Атмосфера в аудитории потеплела на пару градусов, на галерке послышался шепот. Эдуард Альбертович сощурился, разглядывая, кто это там рискнул подать голос, и снова воцарилась полная тишина.
- Почему эта тема смешная? – продолжил Савицкий своим вибрирующим, отдающим в грудине голосом, - Потому общего однозначного ответа на то, что такое философия – не существует.
Он широко мазнул взглядом по аудитории и…неожиданно поставил точку на мне. Какая-то секунда, но мы четко смотрели друг другу в глаза, и я заметила, что его удивительно синие…
Дыхание сперло, кровь прилила к щекам. Растерялась…
Он отвернулся и продолжил лекцию, а я уже не слышала ничего из-за шума, стоявшего в ушах. Нервно фыркнула, опуская глаза в раскрытую тетрадь, и начала бездумно выводить на полях какие-то закорючки. Лишь иногда вскользь поглядывала на нового преподавателя. Украдкой рассматривала его.
Возраст? Мне сложно понять. Может быть ровесник моей матери… Худощавый, но широкоплечий - рубашка так красиво обтягивала его торс. Высокий, излучающий что-то неуловимое мужское, с идеально симметричным, будто не природой созданным лицом, аккуратной щетиной-бородой, каштановыми волосами, доходящими почти до плеч, с вальяжной и в тоже время отточенной походкой, четкими, уверенными движениями, давящей аурой уверенности в себе, позволяющей ему легко удерживать внимание всего курса.
- …Есть у неё одна определяющая черта, - вещал Эдуард Альбертович, присев на край преподавательского стола, от чего серые брюки красиво обтянули его бедро, - Философия часто воспринимается как синоним человеческого разума. Когда-то её так и понимали. Если человек разумен, то он обязательно философствует…
С галерки послышались смешки, полетели оборванные шутки, многие примерили это на себя.
- …Почему так? – лишь на полтона поменял голос Савицкий, и все опять заворожённо замолчали, - Предположим, что разум появляется у человека тогда, когда он отделяется от природы…
Я слушала его также внимательно как все и невольно погружалась в тот мир, дверь в который он сегодня для нас лишь приоткрывал. В какой-то момент перестала прятать взгляд, подперла ладонью щеку и ловила каждое его движение, мимику, улыбку. Мне было действительно интересно.
И даже то, что жизнь моя – полное дерьмо, и особенно сейчас, как-то отошло на второй план.