- -
- 100%
- +
Святая магия, однако, не была описана как отдельная школа. В книге упоминалось лишь, что существует «светоносная энергия», порождаемая чистой верой и силой воли, и что она является самым эффективным, но и самым неуловимым противовесом тёмной магии.
И на титульном листе, выведенным витым, но потускневшим от времени шрифтом, стояло имя владельца: «Элиан Мелнар, Верховный архимаг при дворе Его Величества Рейгана I».
Миатери подняла глаза на Дорхана, который молча наблюдал за ней, переворачивая рыбу.
– Рейган… Это же отец Риза, да? – тихо спросила она.
Дорхан мрачно кивнул, его взгляд на мгновение ушёл в прошлое.
—Да. Мудрый и справедливый король. Его правление было эпохой расцвета. А Элиан… – он ткнул пальцем в книгу, – был величайшим умом своего поколения. Говорили, он понимал саму душу магии.
Он посмотрел на Миатери, и в его глазах читалась новая, тревожная мысль.
– Если Риз уничтожает магию, то почему гримуар его собственного архимага оказался в руках лича в потайной пещере? Что заставило Элиана изучать тёмные искусства? И что на самом деле случилось со старым королём?
Вопросы повисли в ночном воздухе, куда более тяжёлые, чем усталость в костях. Их побег принёс им не просто свободу. Он принёс им первую ниточку, ведущую к главной тайне, – и эта ниточка была сплетена из тьмы.
Перекусив, они легли спать. Первым на дозор стал Дорхан. Его воинская закалка и выносливость были почти нечеловеческими – годы службы и бесчисленные кампании отточили его умение обходиться без сна и оставаться бдительным, когда другие уже валились с ног.
Пока Миа спала, сметённая волной истощения, он бесшумно, как тень, обследовал ближайшую местность. Его взгляд, привыкший читать ландшафт как карту, отмечал безопасные пути отхода, укрытия и источники воды. Убедившись, что за ними нет погони и вокруг нет непосредственной угрозы, он вернулся на край их маленького лагеря, прислонился спиной к сосне и уставился на потухающие угли костра.
Тишину ночи нарушали лишь треск сучьев, журчание ручья и ровное дыхание спящей девушки. И в этой тишине его мысли зазвучали с пугающей ясностью.
Отец Рейган… – мысленно произнёс он, глядя на отблески углей в своих натруженных ладонях. Ты верил в сильное, но справедливое королевство. Где магия и сталь служили одной цели – процветанию. Где я был твоим мечом, а Элиан – твоим светильником. Что же пошло не так?
Он взглянул на сгорбленную фигурку Миатери. Хрупкая, как тростинка, и при этом взорвавшая древний артефакт чистой силой воли. В ней была ярость, способная спасти мир… или спалить его дотла.
Я посвятил жизнь защите этого королевства. Сначала от внешних угроз, потом… от него самого. От того монстра, в которого превратился твой сын. И теперь мой долг – вести это живое оружие, эту девочку, которая даже не знает, на что способна.
Он сжал кулак. В памяти всплыли лица стражников, которых он тренировал, с которыми пировал, которых потом был вынужден усмирять или убивать, когда они слишком рьяно приняли «новый порядок».
Она права в своей ненависти. Но одной ненависти мало. Нужна цель. И стратегия. И этот чёртов гримуар… Его взгляд скользнул к потрёпанному тому, лежащему рядом с Миа. Элиан, старый друг… Что ты узнал такого, что заставило тебя обратиться к тьме? И как мы можем использовать это, чтобы вернуть свет?
Дорхан глубоко вздохнул ночным воздухом. Путь впереди был опасным и тёмным. Но впервые за долгие годы у него появилась не просто причина сражаться, а причина надеяться. Пусть даже эта надежда спала беспокойным сном у него за спиной и пахла дымом и озоном.
Спустя пять-шесть часов Миатери проснулась от лёгкого потрескивания – Дорхан подкидывал в костёр свежие ветки. Предрассветная прохлада кутала лагерь серебристым туманом, а старый воин сидел у огня, сосредоточенно натирая тряпицей свой «новый» меч – длинный прямой клинок, с которого теперь обильно слезала ржавчина.
Миатери с трудом поднялась, её тело ныло от вчерашних сверхъестественных усилий. Она подошла к костру и молча села напротив, глядя на его работу. Затем, преодолевая смущение, тихо произнесла:
– Прости… за тот меч. С чёрным камнем. Он был… красивый. И, наверное, древний. А я его… – Она не нашла слов, лишь развела руками, словно снова видя, как клинок рассыпается в пыль.
Дорхан не поднял сразу глаз, завершив движение по лезвию. Он отложил тряпицу и повертел клинок в огне, изучая проступивший сквозь ржу узор.
– Эту ржавую палку я подобрал у скелета, – спокойно сказал он. – А тот, с камнем… был взят у мёртвого стража в подземелье. Инструменты. Они приходят и уходят.
Наконец он посмотрел на неё, и в его глазах не было упрёка, лишь суровая ясность.
– Ты не сломала меч, девушка. Ты израсходовала его. Как лучник расходует стрелу, чтобы пробить сердце врага. Он выполнил своё предназначение и позволил нам жить дальше. Для оружия нет высшей чести.
Он снова взялся за тряпицу, но теперь его движения были более неторопливыми, почти задумчивыми.
– А красота… – он усмехнулся, коротко и сухо. – Красивый меч – это тот, что держит заточку и не ломается в бою. Всё остальное – для придворных щёголей. Этот… – он кивнул на очищающийся клинок, – уже однажды послужил кому-то до конца. Надеюсь, и нам послужит так же верно.
Он протянул ей почищенную флягу с водой.
– Пей. Сегодня нам нужно дойти до Чёрных Ключей. Там живёт… один старый знакомый. Если, конечно, он ещё жив и не забыл старые долги.
– Ещё темно… Не хочешь ли ты отдохнуть, Дор? —поинтересовалась Миа вставая в дозор.
– Спасибо за заботу, Пламя. – Дорхан тихо хрипло рассмеялся, не отрывая взгляда от огня. – Но у старых солдат сон другой. Короткий и чуткий. Я уже свое отдохнул.
Он кивнул на запад, в сторону угасающих звезд.
Скоро рассвет. А с ним могут прийти и патрули. Лучше уж я буду держать ухо востро, пока ты набираешься сил. Тебе сегодня снова понадобится вся твоя мощь.
Он бросил в огонь еще одну сухую ветку, заставив искры взвиться к небу.
– И кстати… насчет той книги. – Его голос стал серьезным, почти наставническим. – Будь с ней осторожна. Знания – это сила, но не всякая сила полезна. Особенно от бывшего архимага. Читай, но не верь слепо. Доверяй скорее своей интуиции, чем чужим чернилам.
Позавтракав остатками рыбы и горстью лесных ягод, которые Дорхан нашёл на рассвете, они принялись собирать лагерь. Действовали молча и слажено, будто давно отточенным ритуалом. Миатери тушила костёр, засыпая угли землёй и разравнивая пепел, чтобы от их привала не осталось и следа для чужого глаза. Дорхан в это время свёртывал свою походную плащ-палатку и проверял снаряжение.
– Чёрные Ключи… – нарушила тишину Миатери, сметая следы их стоянки веткой. – Это далеко? И кто этот… знакомый?
Дорхан, натягивая на плечо ремень от щита, на мгновение задумался.
– День пути, если ноги не подведут. А если подведут – то два, – ответил он. – А насчёт знакомого…– Он метнул на деву быстрый взгляд. – Лучше пока не говорить. Скажу лишь, что если он ещё там и если согласится с нами говорить, то его знания о том, что творится при дворе Риза, стоят целой армии.
Он подобрал с земли гримуар и протянул его Миатери.
– Держи. И старайся, чтобы его не было видно. Вещи вроде этой притягивают лишние взгляды.
Он ещё раз окинул взглядом поляну, проверяя, ничего ли они не забыли.
– Поселения здесь редки. Люди боятся и королевских сборщиков, и… прочих тварей, что теперь бродят по дорогам. Но если повезёт, выйдем на одинокую ферму или в охотничий посёлок. Нам нужны припасы и, что важнее, слухи.
Он твёрдо кивнул, указывая направление вглубь леса, под сень ещё не проснувшихся от ночи деревьев.
– Идём. И помни – доверяй только своим глазам. И никому другому.
Они выступили с рассветом, уходя вглубь леса, где кроны деревьев смыкались, словно пытаясь скрыть их от мира. Они двигались быстро и почти бесшумно – Дорхан по-волчьи легко, Миатери – с врождённой осторожностью дикой кошки, чуткой к каждому шороху. Спустя какое-то время впереди послышались подозрительные звуки: не птицы, не звери, а резкие, визгливые крики, перемешанные с плачем и звоном металла. Они замерли, обменявшись взглядами, и крадучись двинулись на звук.
За поворотом тропы открылась картина: группа гоблинов, человек шесть, с кривыми ножами и зазубренными дротиками, окружила двух путниц. По разбросанным у кустов холщовым сумкам, из которых сыпались сушёные травы и корешки, было ясно – это травницы. Одна, постарше, прижимала к груди окровавленную руку, вторая, девушка, отчаянно размахивала коротким мечом, пытаясь прикрыть раненую. Но круг сжимался, и в глазах уродливых существ уже плясали огоньки предвкушения.
У Дорхана не было ни секунды на раздумья. Его лицо стало каменным.
– Фланг! – бросил он Миатери одно-единственное слово, и его меч уже был в его руке.
Он не закричал, не бросился в лобовую атаку. Он просто возник среди гоблинов, как внезапная гроза. Его длинный клинок описал смертоносную дугу, и два гоблина рухнули, даже не успев понять, откуда пришла смерть.
В тот же миг, следуя его команде, Миатери рванула вперёд, обходя схватку сбоку. Она не стала тратить время на сложные заклинания. Её рука выбросилась вперёд, и из ладони, с резким хлопком, вырвался сгусток сжатого воздуха. Он ударил в ближайшего гоблина, швырнув того в его сородича, – этого было достаточно, чтобы пробить брешь в кольце окружения.
– К нам! – крикнула она девушке с мечом.
Гоблины, опешив на мгновение от внезапной атаки, теперь с яростным визгом переключились на новых врагов. Но было уже поздно. Дорхан был неудержим, как таран, а Миатери, используя деревья как укрытие, осыпала их градом мелких, но болезненных огненных искр, отвлекая и ослепляя.
Бойня была короткой и жестокой. Через несколько мгновений на земле лежали тела гоблинов, а в воздухе пахло кровью, гарью и страхом.
Дорхан, тяжело дыша, отер лезвие о плащ одного из поверженных существ и окинул взглядом поляну.
– Раненая? – коротко спросил он, подходя к травницам.
Девушка с мечом, всё ещё дрожа, опустила своё оружие и кивнула, обнимая свою спутницу.
– Мама… её рука… они хотели…
Миатери подошла ближе, её собственное сердце бешено билось. Она смотрела на бледное лицо раненой женщины, на разбросанные по земле целебные травы, и понимала – они только что спасли тех, кто, возможно, мог бы спасти многих других. Впервые за долгое время её сила была потрачена не на разрушение, а на защиту. И это чувство было новым и горько-сладким.
Миатери трясло уже не от боя, а от иного, холодного волнения. Она смотрела на бледное, искажённое болью лицо женщины и на её руку, из которой сочилась алая кровь.
– Я… я могу попробовать помочь – тихо сказала она, опускаясь на колени рядом с раненой.
Девушка с мечом посмотрела на неё с надеждой, но Дорхан нахмурился, почуяв неладное.
– Миа…
Но она уже не слушала. В её памяти всплыли страницы гримуара, те самые, что описывали не светлую, благословенную энергию, а нечто иное. Магию, что оперировала самой тканью жизни, пусть и через призму тени, через переписывание урона, а не через дарование благодати.
«Исцеление Чёрной Лилии», – промелькнуло в её голове. «Не заживляет, а запечатывает. Не восстанавливает, а… консервирует, заставляя плоть забыть о боли и повреждении.»
Она закрыла глаза, отбросив сомнения. Ей была нужна практика, результат. Она протянула руки над раной.
Энергия, что потекла из её пальцев, была ледяной и липкой, как паутина. Она не сияла. Она поглощала свет, окутывая рану сгустком живучей тьмы. Воздух наполнился запахом влажной земли и увядших цветов. Пламя их костра померкло, будто испугавшись.
Раненая женщина застонала, но не от боли – от странного, неестественного ощущения. Кровь перестала течь. Плоть на ране не затянулась розовым рубцом, а почернела и застыла, как обугленное дерево, образуя причудливый, уродливый узор, похожий на высохший цветок.
Дорхан резко отшатнулся, его рука непроизвольно легла на рукоять меча.
– Что ты натворила? – его голос был жёстким и неодобрительным.
Девушка-травница смотрела на почерневшую руку матери с ужасом.
– Это… это не исцеление! Это проклятие!
Миатери отпрянула, смотря на свою работу. Рука была спасена от кровопотери, боль ушла. Но цена… Цена была видна невооружённым глазом. Это была не жизнь, а её зловещая пародия.
– Она будет жить – пробормотала Миатери, но в её голосе не было уверенности, лишь леденящий ужас от осознания того, какая сила теперь в её руках – и как легко её можно обратить во зло, даже с самыми благими намерениями. Гримуар архимага Мелнара оказался куда более опасным, чем она могла предположить.
– Я… я всё исправлю, когда мы придём в безопасное место – выдохнула Миатери, не в силах оторвать взгляд от почерневшей, запечатанной плоти. Её собственные пальцы дрожали.
– Я найду способ. Светлую магию, травы… что угодно. А сейчас… сейчас и этого хватит, чтобы она не истекла кровью.
Её голос звучал неуверенно, почти умоляюще. Она пыталась убедить в этом не только их, но и саму себя.
Дорхан молчал несколько секунд, его взгляд метался от испуганных лиц травниц к лицу Миатери, на котором застыла смесь страха и решимости. Он видел в её глазах не злой умысел, а отчаянную попытку помочь любой ценой. Ценой, о которой она сама не подозревала.
– Да, – хрипло согласился он, разрывая тягостную паузу. – Хватит. Она жива. Это главное.
Он сделал шаг вперёд, его массивная фигура заслонила Миа от осуждающих взглядов.
– Вы можете идти? – спросил он у травниц, и в его тоне не было места для возражений.
Девушка с мечом, всё ещё дрожа, кивнула и помогла матери подняться. Та с ужасом смотрела на свою чёрную руку, но боли больше не было.
– Следуйте за нами, – приказал Дорхан. – Мы доведём вас до Чёрных Ключей. Там будет безопаснее.
Он бросил многозначительный взгляд на Миатери, полный немых вопросов и сурового предупреждения. «Ты начала играть с силами, которые не понимаешь. И за последствия придётся отвечать.»
Он развернулся и снова возглавил их маленький отряд. Но теперь в воздухе висела не просто опасность погони, а тяжёлое, невысказанное знание: их спасительница несла в себе семя чего-то тёмного, и первая же попытка помочь обернулась зловещим шрамом.
Девушка с мечом, всё ещё не выпускавшая из рук своё скромное оружие, робко посмотрела на Дорхана.
– Зачем идти в Чёрные Ключи? – спросила она, смущённо опуская глаза. – Наша деревня… она всего в двух часах ходьбы отсюда. Мы можем добраться сами.
Её мать молча кивнула, инстинктивно прижимая к себе свою почерневшую руку, будто стараясь спрятать её от чужих взглядов.
Дорхан остановился и медленно повернулся к ним. Его взгляд был не гневным, но твёрдым, как скала.
– Потому что гоблины редко бродят по лесам в одиночку, – объяснил он, и его голос звучал устало, как у человека, видевшего подобное слишком часто. – Там, где есть одна стая, поблизости всегда есть другая. А вы, с вашими травами и одной раной, будете лёгкой добычей.
Он указал рукой в сторону, противоположную той, куда, видимо, вела дорога к их деревне.
– А ещё потому, что ваша деревня – первое место, куда пойдут королевские патрули, если найдут здесь мёртвых гоблинов. И они будут задавать вопросы. Про гоблинов, про вас… и про тех, кто вас спас.
Его глаза на мгновение встретились с взглядом Миатери, и в них читалось непреклонное решение.
– В Чёрных Ключах есть люди, которые не любят лишних вопросов. И которые умеют хранить секреты. Это даст вам время. Время на то, чтобы твоя мать пришла в себя, а мы… чтобы решить, что делать дальше.
Он снова тронулся в путь, не оставляя им выбора. Его логика была безжалостной, как точильный камень, и столь же неоспоримой. Возвращение домой сейчас было бы не спасением, а приглашением новой беды.
Спустя время, когда солнце поднялось выше и начало припекать спины, они набрели на спокойную, солнечную поляну, окружённую старыми дубами. Ручей, бежавший неподалёку, звал к себе прохладой. Без лишних слов, по обоюдному молчаливому согласию, они решили отдохнуть. Дорхан бегло осмотрел периметр, убедившись в отсутствии свежих следов, а затем с облегчением опустил свой вещмешок. Травницы, измождённые и морально, и физически, тут же присели на мягкую траву у ручья. Девушка принялась смачивать водой платок, чтобы обтереть лицо матери.
Миатери медленно опустилась на корточки, окунула руки в ледяную воду и провела ими по лицу, пытаясь смыть и усталость, и тяжёлые мысли. Она украдкой взглянула на женщину. Та сидела, уставившись в воду, и время от времени пальцами здоровой руки касалась своей чёрной, запечатанной руки, словно проверяя, не привиделось ли.
Дорхан подошёл к ручью, чтобы наполнить флягу. Он был молчалив, но его спина, прямая и неутомимая, казалось, говорила сама за себя: «Отдыхайте, пока есть возможность. Дальше может быть не до того».
Воздух на поляне был наполнен неловким молчанием, нарушаемым лишь журчанием воды и пением птиц. Между путниками лежала невысказанная тревога – и о гоблинах, и о королевских стражах, и о той странной, тёмной силе, что сковала рану, не дав ей исцелиться.
Тишину нарушила девушка с мечом. Она подняла голову, и в её глазах, помимо усталости и страха, читалась решимость.
– Я Руна, – сказала она тихо, но чётко. – А это моя мать, Силия. Мы… собирали коренья и папоротник у Скалистого ручья. Не думали, что гоблины забредут так далеко.
Её мать, Силия, кивнула, и тень боли скользнула по её лицу, когда она невольно снова коснулась своей запечатанной руки.
– Мы вам обязаны жизнью, – добавила она, и её голос, хоть и слабый, был полон искренней благодарности, пересилившей даже страх перед странным «исцелением». – Если бы не вы… – Она не стала договаривать.
Дорхан, закончив с флягой, обернулся к ним. Его поза немного смягчилась.
– Дорхан, – отрекомендовался он коротко. – А это Миатери.
Миатери подняла взгляд от воды, кивнув в ответ. Ей было неловко под их взглядами, полными смешанных чувств.
– Ваша деревня… – снова заговорила Руна, обращаясь к Дорхану. – Вы сказали, что в Чёрных Ключах безопасно. Там… там действительно помогут?
– Там дадут шанс, – поправил её Дорхан. – И кров над головой. А остальное… зависит от многих вещей.
Он перевёл взгляд на Силию.
– Ваша рука… как она?
Силия вздрогнула.
– Не болит, – прошептала она. – Совсем. Но она… она чужая.
Это признание повисло в воздухе, снова напомнив всем о тёмной тайне, которую они теперь несли с собой. Знакомство состоялось, но пропасть непонимания и страха между ними лишь углубилась.
Миатери, практически со слезами на глазах, отошла в сторонку, под сень старого дуба, и с дрожью в руках достала гримуар. Тяжёлый переплёт лёг на её колени, словно гиря, нагруженная виной. Она лихорадочно перелистывала страницы, её взгляд скользил по сложным диаграммам и зловещим формулам, выискивая хоть что-то – опровержение, объяснение, способ обратить вспять то, что она натворила. Шёпот, с которым она пробегала строки, был полон отчаяния: «Не может быть, чтобы нельзя было исправить… Должен быть способ…»
В это время Дорхан, с привычной методичностью, развёл небольшой, но жаркий костёр. Его движения были точны и экономны – он не тратил ни единого лишнего движения, словно каждая потраченная калория была на счету.
Руна, стараясь быть полезной, молча бродила по опушке, собирая сухие ветки для костра. Время от времени она бросала встревоженные взгляды то на мать, то на Миатери, погружённую в свою мрачную книгу.
Силия, превозмогая слабость и странное онемение в своей почерневшей руке, здоровой рукой развязала свою сумку и начала готовить чай из собранных ранее трав. Её пальцы, привыкшие к этой работе, автоматически отмеряли щепотки сушёных листьев и цветков. Запах мяты и чабреца, чистый и успокаивающий, медленно начал наполнять воздух, вступая в странный, диссонирующий контраст с тяжёлой атмосферой, исходящей от Миатери и её гримуара.
Возникла тихая, почти бытовая сцена, но под её поверхностью бушевали тёмные воды страха, вины и невысказанных вопросов. И в центре этого шторма сидела юная волшебница, в отчаянии вглядываясь в бездну тёмного знания, надеясь найти в ней спасительную нить.
Дорхан, окинув взглядом поляну и прислушавшись к лесным звукам, решил, что всем отчаянно нужна настоящая передышка. Место было хорошим – укрытым, неприметным, тихим. Сжалился. Не словом, а делом.
Сначала он соорудил всем лежанки из елового лапника и сухого мха – грубые, но неожиданно мягкие и ароматные. Для Силии – побольше, чтобы, можно было полусидя облокотиться. Для Руны – понадёжнее. Для Миатери – в самом уединённом углу, под самым густым навесом ветвей. Затем, молча, взял заострённую палку и отправился к глубокому омуту на ручье. Через некоторое время он вернулся с тремя увесистыми рыбинами, нанизанными на прут.
Миатери всё так же сидела, склонившись над книгой, но её поза изменилась. Исчезла лихорадочная поспешность, сменившись сосредоточенной, почти окаменевшей внимательностью. Она не просто читала – она впитывала, вгрызалась в строки, её пальцы иногда чертили в воздухе сложные знаки, повторяя увиденное. Она отгораживалась от мира страницей, как щитом.
Силия, используя припасённый Руной небольшой котёл и крупу, начала готовить суп. Движения её здоровой руки были медленными, но точными. Она будто вкладывала в это простое дело всю свою нерастраченную заботу. Запах жареной на углях рыбы от Дорхана смешивался с ароматом будущей похлёбки – это был запах жизни, цепляющейся за каждый шанс.
Руна, разложив скромные припасы – немного сушёного мяса, горсть орехов, ломоть чёрного хлеба, – тихо сидела рядом с матерью, наблюдая за происходящим. Её взгляд скользил по могучему Дорхану, по погружённой в свои мысли Миатери, и в её глазах читалась не просто благодарность, а попытка понять, в какой истории им выпала роль.
На поляне стояла почти идиллическая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра и шелестом страниц. Но каждый в этом маленьком лагере носил в себе свою бурю: Дорхан – груз прошлого и ответственности, Миатери – вину и жажду знаний, Силия – боль и страх, Руна – тревогу за будущее. Они были похожи на островки, на время приставшие друг к другу в бушующем море, зная, что затишье – лишь передышка перед новым штормом.
– Кушать!– тихо, но чётко позвала Силия, разливая дымящуюся похлёбку по деревянным мискам.
Руна и Дорхан сразу же подошли к костру. Но Миатери не отреагировала. Она сидела, словно изваяние, погружённая в гримуар, её взгляд был прикован к странице, полной сложных схем взаимодействия магических потоков.
Руна, приняв свою миску, с беспокойством посмотрела на одинокую фигуру под деревом, затем на Дорхана.
– А что с ней? – тихо спросила она, кивком указывая на Миатери. – Она как… не здесь.
Дорхан, медленно пережёвывая кусок хлеба, последовал за её взглядом. Его собственное лицо было непроницаемым.
– Не знаю – ответил он коротко, и это была чистая правда. Он не понимал ни её дара, ни её одержимости, ни глубины её вины.
Он помолчал, глядя на то, как свет костра играет на её сосредоточенном лице.
– Но чувствую силу в ней – добавил он уже тише, его голос приобрёл оттенок чего-то древнего, почти инстинктивного. – Не просто магию. Что-то… другое. Упрямство. Решимость. Ядро.
Он отпил из своей фляги, и его следующий слова прозвучали с редкой для него откровенностью, словно признаваясь не столько Руне, сколько самому себе:
– Что-то в моём сердце говорит – быть с ней рядом. Куда бы это нас ни привело.
Возможно, это была интуиция старого солдата, чувствующего поворотный момент в судьбе. Возможно, смутное воспоминание о том, каким мир был полон магии, и надежда снова это увидеть. А может, просто понимание, что некоторые битвы стоит проиграть, если сражаешься не на той стороне.
Он отложил миску и, отломив кусок хлеба, направился к Миатери. Он не стал будить её от транса, не стал уговаривать. Он просто молча положил еду на разворот книги рядом с её рукой, давая понять: ты не одна. И твой путь, каким бы тёмным он ни был, мне не безразличен.
Миа, не отрываясь от книги, ощутила лёгкое движение рядом и краем глаза заметила грубую руку, кладущую кусок хлеба и миску с похлёбкой прямо на разворот с чертежами магических контуров. Она машинально, почти рефлекторно, кивком поблагодарила воина и, не глядя, взяла хлеб. Принялась жевать, её челюсти двигались монотонно, будто это был просто ещё один процесс, необходимый для поддержания работы тела, пока её разум парил в иных мирах – мирах тёмных заклинаний и запрещённых ритуалов.
Её взгляд не отрывался от страницы ни на секунду. Она изучала не просто слова, а сам принцип, стоящий за «Исцелением Чёрной Лилии». Она искала не отмену, а понимание. Если эта магия могла запечатать рану, заставив плоть забыть о повреждении, то, возможно, существовал и обратный процесс – не светлое исцеление, а иное, более глубокое и рискованное… что-то вроде «Рассечения Теневой Печати» или «Возвращения Памяти Плоти».