Полотно

4. Грубый набросок

Замерзающими пальцами М. увеличивал на телефоне карту, чтобы понять, где находится дом, который он ищет. Судя по координатам, дом стоял прямо перед ним. Почему тогда на табличке другой номер? М. покрутился вокруг себя, наблюдая, как стрелка электронной карты двигается вместе с ним.

Вот он, нужный дом. Немного левее того места, где искал М.

Он осторожно постучал в дверь квартиры и только после этого обнаружил, что возле двери есть звонок. Но нажать на него М. не успел: как только он поднял руку, из открывающейся двери выглянула девушка.

— Здравствуйте.

— Я же писала, что лучше на «ты», — с деланым возмущением ответила Соня. — Привет! Проходи.

М. занимался дизайном интерьеров, поэтому у него было много знакомых (по мнению его друга Вани — слишком много). Его контакты разлетались всем подряд, поэтому он не удивился, когда Соня написала ему с просьбой помочь с декорациями в ее моноспектакле. Ей нужно дерево высотой два метра.

Во времена колледжа он вместе с Ваней подрабатывал в молодежном театре, делая декорации для местных постановок. Их работами всегда восхищались и сотрудники театра, и зрители, но из-за своего перфекционизма они ничего не успевали сдать в срок. Зная, что потратит кучу сил на создание декорации, М. и не думал соглашаться помочь Соне. Но отказаться сразу не смог: это выглядело грубо, ведь она написала, что ей понравились его картины на выставке. А потому он решил уточнить, как быстро Соне нужно готовое дерево. Ему было все равно, каким будет ответ, он уже решил, что после напишет: «Так жаль, но у меня куча проектов. Боюсь подвести». Но Соня ничего не ответила. Прошла неделя. И еще пара дней. Ночью М. прилетело сообщение: «Ну, я думаю, в течение месяца». М. уточнил детали. Соня пропала еще на неделю, а потом предложила встретиться. «Какая безответственность. Она ведь так и будет пропадать постоянно, а я что с этим буду делать? Только убью время. Еще через неделю она вообще скажет, что ей не дерево, а дикобраз нужен. Нет, надо отказываться» — подумал М. и написал: «Когда и где удобнее?».

И вот М. прошел в гостиную, закрыв за собой дверь на один из замков, надеясь, что именно он — нужный, потому что спросить было не у кого: Соня исчезла.

— Я немного спешу, поэтому надеюсь, ты не против, если я буду краситься, — донесся крик из комнаты.

— Конечно нет, — М. разулся и прошел в гостиную, на голос. — Рассказывай, что у тебя за идея.

Соня сидела за небольшим столом лицом к окну, потому что оно служило единственным источником света. Квартира со всех сторон была завалена полками, шкафами, коробками, что делало пространство маленьким, темным и давящим. Прямо в комнате стоял большой мешок корма для собаки, от которого исходил еле уловимый аромат мучного. Странно, что собака еще не прогрызла в нем дыру.

М. достал телефон и включил диктофон. У него было предчувствие, что Соня из тех, кого лучше записать на аудио и иметь возможность переслушать, чем тратить время на попытки добиться чего-то через социальные сети. Он видел причину ее безалаберного отношения к переписке в плотном графике. Но на самом деле она жила в творческом хаосе, который питался ее дисциплиной и эмоциональной стабильностью.

— Вообще, я могла дать тебе все вводные и без встречи. Но я хотела тебя увидеть. Чтобы понять, что ты подходишь.

— Подхожу? — переспросил М.

— Да, — она посмотрела на отражение М. в своем настольном зеркале. — Ты, кстати, подходишь. Это ведь древо жизни. Кому попало доверять древо жизни нельзя. Это не просто декорация. Оно значит для меня гораздо больше. Нужно, чтобы его делал хороший человек, с хорошими помыслами. Я верю в энергию, а ты?

М. принялся изучать самый верх шкафа, стоящего справа от него, в надежде, что собеседница пропустит его молчание мимо ушей. Так и произошло. Соня вслух рассуждала о материалах, оттенках зеленого, то просила сделать яблоки, то говорила, что они не нужны, и в конце своей речи заключила: важно, чтобы дерево разбиралось.

— Это будет маленькая камерная постановка, но я планирую договориться с театральными кафе в других городах. Так что мне нужно будет перевозить дерево.

Из соседней комнаты к М. прошагала собака, сонная и дезориентированная. Длинная лоснящаяся шерсть выглядела ухоженной. М. представил, как Соня расчесывает ее каждый день, прямо как себя, медленно, рассказывая ей истории и прося не шевелиться.

— Знакомься, это Талия. Моя муза.

«Хороша защитница» — подумалось М., когда мохнатый пудель начал подначивать его руку головой в надежде, что с ним поиграют. Взяв Талию за мордочку, М. потрепал ее уши и челку, а она в знак благодарности игриво прикусила его пальцы.

— Укусила? — отозвалась Соня на «ш-ш-ш» М. — Больно?

— Терпимо.

— Я ведь спросила, больно или нет. Терпимо — это больно.

— Не страшно. Боль очищает мысли.

Соня обернулась на М., словно оценивая, не сошел ли он с ума. М. рассмеялся.

— А, и еще. Ты не против, если я немного понаблюдаю как-нибудь за процессом?

— Из меня будет плохой собеседник. Я не могу одновременно что-то делать и говорить.

— А слушать?

— Слушать могу. Даже чаще слушаю. Обычно что-то по учебе. Тогда приезжай на выставку, моя мастерская там же.

— Отлично. Я лучше учебы. — В этом М. не сомневался. — А где твоя выставка?

«Ты не знаешь? А где же тогда ты видела мои картины?» — хотел спросить М., но вместо этого ответил:

— Я скину тебе адрес. Моя выставка на Февральской.

*

М. был уверен, что Соня опоздает. Так и произошло. Она принесла пакет с выпечкой с первого этажа, поэтому прежде чем увидеть девушку, М. ощутил аромат сдобного теста. В расстёгнутой куртке, с растрепанными весенним ветром волосами и красной помадой на губах Соня возмущалась из-за того, что искусство сужают до определенных форм: театра, книг, кино, музыки, картин, скульптур. По ее мнению, творчество есть во всем, что делает человек, и особенно в кулинарии. Когда М. думает о том, что же сподвигло его проникнуться теплом к Соне, он вспоминает тот момент.

— Почему выставка в таком месте? Оно непроходное.

— Я не стремлюсь расширять аудиторию. Достаточно тех, кто приходит по сарафанному радио.

— Напишу пост про твою выставку.

— Не стоит.

— Стоит.

М. давно понял: чтобы быть художником, недостаточно рисовать. Нужно позиционировать себя как «художник». Показать свои картины другим так, чтобы выбиться с фона информационного пространства на передний план (конечно же, только на мгновение). Представь себя на любой улице любой страны на Земле, богатой или бедной, не важно — везде будут вывески. Продвижение себя и своего — вот настоящий международный язык.

Пока рождался первый грубый набросок, Соня говорила о театре, его традициях и культуре, проникающих через стены вибрацией прошлых эпох. В ее рассказах проскальзывала тоска по утраченному духу свободы искусства, который она всеми силами стремилась возродить.

Особенно М. запомнилась история девушки о первых пробах, ставшая, насколько он мог судить, лейтмотивом ее жизни. Соня не была знакома с режиссером, в чью постановку пробовалась на роль. В театральных кругах говорили, что он, а точнее она, приехал из столицы, чтобы поставить пьесу по просьбе своего то ли друга, то ли любовника — никто не знал точно. Как пояснила Соня, слухи, сопровождающие все, что связано со сценой, смазывали творческий процесс как машинное масло — металлические детали.

Соня готовилась в гримерке читать предложенный организаторами отрывок, когда ее платье, которое она накануне взяла напрокат, облили кислотой.

— Слава богу не на мне, а пока оно висело на вешалке! Хотя я тоже своего рода вешалка.

Те, кто считал, что испорченного платья достаточно, чтобы Соня сошла с дистанции, явно не были с ней знакомы. Она надела то, что осталось от платья, затянула корсет и вышла на сцену. Встав напротив огромного количества ламп, к яркому свету которых она еще не успела привыкнуть, Соня отматывала до начала заученный текст, в ужасе добираясь до признания самой себе: она не помнит ни единой строчки из нужного монолога.

— Ты выходишь на сцену с трясущимися руками, и первые шесть секунд всё решают: или ты начинаешь читать текст, и он льется из тебя, как водопад, или ты приходишь к тому, что не помнишь ни-чер-та. Вот тогда случилось второе. Я стояла и гоняла по кругу заклинание: «вспоминай, вспоминай», а что вспомнить должна — не помнила.

В ней вырастал острый ледяной колышек, протыкая по очереди живот, грудь и глотку. Это провал. Продолжать было бессмысленно. Ничего не объясняя, она ушла за кулисы и уже там разрыдалась. Ощущая спиной занавес, на который нельзя опереться, Соня не сразу поняла, что его заменила более плотная материя — человек. Под всеобщее замешательство и перешептывания ее обнимала режиссер пьесы, которая не смогла не убедиться, что с девушкой, пробующейся на роль в ее постановке, все в порядке.

Академическая среда здорово потрепала самооценку и нервную систему Сони. Она с трудом окончила театральный, попутно играя самые разные роли, а после выпуска погрязла в написании собственных сценариев, часть из которых не собиралась никому показывать. Не так давно Соня помогала со сценарием своей подруге — тому самому режиссеру, у которого провалила очное прослушивание.

— Я многого боюсь рядом с ней. Иногда даже вставать рядом с ней боюсь. Внутри меня вертится рулетка, на которой выпадают самые разные вопросы: что, если я не дотягиваю до нее талантом? Что, если все видят, будто она тащит меня за собой, как хромую лошадь? Конечно, я не о себе беспокоюсь, со мной ничего не случится. Я переживаю за нее. Люди бывают так жестоки и несправедливы. Меньше всего мне бы хотелось, чтобы критика меня касалась ее существа.

М. представлял, как Соня возвышается на сцене, в зале царит темнота, и только ее лицо подсвечивает напольная лампа. Вокруг цветы, овации, восхищенные взгляды, но она не улыбается. Никто не видит Соню полностью. Все судят по обозримому в специально поставленном свете кусочку ее тела.

Театр бил Соню, отбрасывая от стены «проявляйся» к стене «ты слишком громкая, слишком яркая». Когда тело изнемогало от ударов, она сбегала в тексты и к той, кто разделял ее творческий путь. Они встречались в разных городах, гуляли, вслух рассуждали о том, чем бы мог заниматься каждый из прохожих, здоровались с ними и смотрели на их реакцию, заказывали местные блюда, добивались встречи с поварами, чтобы дать им свою честную оценку; когда темнело, они заглядывали в окна квартир домов старше их обеих, в которых первые этажи излучали простоту быта, а не дороговизну и сервис салонов и магазинов. Кто-то прямо сейчас ужинал — один или с семьей, молча или смеясь. Кто-то в темноте играл в компьютер — виднелся только его затылок, скрывающий монитор. Кто-то сидел в кресле и говорил по телефону, пока телевизор озвучивал прогноз погоды на завтра. Кто-то в свете флуоресцентной лампы обрезал листики красной герани.

Некоторые окна способны останавливать время: свет люстры падает на пожилого мужчину, который держит на руках маленького ребенка, одетого в розовый костюм — свою внучку? Он подбрасывает ребенка вверх, и хоть сквозь стекло ничего не слышно, совершенно точно малышка заливается смехом.

Уставшие, они пешком добирались до места, где остановились, и, лежа в кровати, разговаривали, разговаривали, разговаривали. Что есть только один день, проведенный с человеком, который принимает тебя таким, какой ты есть? И что есть жизнь, в которой нет ни одного такого дня?

— А ведь я могла не прийти на те пробы. Или расстроиться из-за платья и отказаться выходить на сцену. Тогда бы мы не познакомились.

— Веришь в судьбу? — спросил М.

— Сложный вопрос. Честно, иногда мне хочется верить. Я прихожу утром в парк с круассаном и кофе, сажусь на лавочку, рассматриваю прохожих и думаю: «А вдруг человек в коричневом пальто, идущий сейчас по дорожке в мою сторону, самый заботливый, талантливый и замечательный? А вдруг только я могу дать то, чего ему не хватает, и только он может вдохновить меня на прорыв?». Но он проходит мимо. Мы не можем себе вообразить, сколько раз проходили мимо тех, кто мог бы стать самым значимым человеком в нашей жизни. Вообще, я часто представляю, как на встрече все мои знакомые говорят о семьях, а я молчу. Киваю головой и молчу. Потому что одна. Потому что мне не суждено было кого-то выбрать или кому-то не суждено было выбрать меня. Потому что в этой жизни мне не выпала возможность создать большую, дружную семью. Представляешь, каково это? Сказать всем: меня не выбрали. Даже сейчас больно это произносить. Страшно не узнать, каково это — быть женой, матерью. Но и успеть все за такой короткий миг нашей жизни невозможно. Я — актриса, которая не вышла замуж и не родила к двадцати девяти.

— Видел на днях видео, где спорили: надо искать того, кто сразу же идеально подойдет тебе, или сначала выбрать, а потом рубцеваться вместе? Ты что думаешь?

— Лично я не верю, что люди меняются. Они состоят из теста. Можно изменить форму, но состав — вряд ли. Поэтому, конечно, человек может скорректировать свое поведение. Но что делать, например, с моей безудержной эмоциональностью? Я могу стать тише. Но это буду уже не я. Так меняться я не хочу ни для одного человека в мире. В том числе директора театра. Короче, рассказываю! — М. обернулся на Соню, которая выпрямилась, явно возбужденная предстоящим рассказом, и продолжил работу. — Я хотела выступать в театре, но сначала мне сказали, что, увы!, потеряли мой сценарий, а потом честно признались, что мой моноспектакль не вписывается в их общую театральную концепцию. Попросили что-то убрать, что-то добавить. После этого обещали еще раз подумать о том, нужна ли им моя постановка. Спойлер: ничего я не переделывала. Решила выступить в литературном кафе. Не так давно договорилась, чтобы меня пускали порепетировать, всего на часик, до открытия. Никого из театра я не видела, поэтому без понятия, откуда они узнали про содержание моей постановки, но мне позвонил один важный в театре человек и предложил выступить на сцене театра.

— Ты согласилась?

— Знаешь, отринуть возможности большой сцены только из-за того, что мне отказали в первый раз — это детская позиция. Я понимаю, почему они не согласились. Постановка могла провалиться. Меня толком не знают зрители. А тут нужно целый зал отдать. Сплошные риски. Так что я подумала над предложением. И отказалась. Пошли они к черту. Я могу все понять. Абсолютно все. Но не принять. — Соня подошла к М. и из-за его спины смотрела на набросок.

— Как тебе?

— Все идеально.

— Может все-таки есть то, что не нравится?

— Меня все устраивает. Я тебе доверяю.

— Прям таки доверяешь? — с прищуром посмотрел на девушку М. Соня кивнула. — Скажи честно, откуда ты узнала про меня?

— Ваня порекомендовал.

— Ваня?

— Ну да.

— Какой Ваня?

Соня вздохнула.

— Который твой друг. Мы с ним с детства знакомы. А когда я дала тебе свой адрес, ты подумал, что я приглашаю незнакомого мужчину домой? Нет, конечно, я знала, кто ты. Ну, вообще-то я хотела, чтобы Ваня сам помог мне с деревом, раз он декорациями раньше занимался. Но он сказал, что никто лучше тебя с этим не справится. Ваня, кстати, просил не рассказывать тебе об этом, но я врать не умею, — М. прыснул со смеху. — Эй! Не смейся. Правда! Мне один режиссер так и говорил: «Соня, ты ведь не играешь! Ты проживаешь!».

«Как у Вани дела? Как он? Что происходит в его жизни? Что еще он говорил обо мне?» — вопросы сталкиваются в голове М., но вместо того, чтобы задать их, он разбавляет загустевший тон беседы историей, которая произошла с ним пару недель назад и внезапно вспомнилась ему сейчас.

М. ехал в метро и сквозь музыку в наушниках услышал перепалку пассажиров. Выключив звук, но не поворачиваясь в сторону шума, он затаился в ожидании того, что случится дальше, полный намерений встать и разнимать пока еще не столкнувшуюся толпу. Кричал мужчина, явно в алкогольном опьянении. Сначала М. показалось, что он несет чепуху: как ему нравится собирать грибы (он обращался к пассажирке, препирающейся с ним: «Ты мой мухомор!»), почему у него спадают штаны (он похудел и не сделал новую дырку в ремне), что у него болит душа за его страну, в которой созданы такие прекрасные песни (он продемонстрировал этот факт, громко затянув какую-то мелодичную песню, которую М. слышал впервые). А потом замолчал. М. упорно продолжал не смотреть в сторону кричавшего, но стал представлять, как тот может выглядеть: потрепанная, не раз упавшая в грязь кепка, синие джинсы, в которых торчат колени, коричневый, с тяжелой бляхой, ремень, растянутая футболка. «Надо учиться любить» — услышал М. «Что?» — переспросил кто-то. «Говорю, вам надо учиться любить!» — прокричал мужчина. — «Чтобы полюбить человека, не важно, мужчину или женщину, или своего ребенка, или страну, да хоть таракана — надо сначала научиться любить. А вы все не умеете. Не любите. А те, кто не учился любить, не любит, вы же знаете это? Они не любят. А тем, кто не любит, плохо на свете. Не хорошо им. Надо учиться любить.». На следующей станции он вышел.