Self-absorption. Малая часть истории карьера

В темноте его глаза отдыхали. Размытые силуэты деревьев слабо освещались скрытым за кронами фонарем, редкие блики автомобильных фар заставляли его болезненно смыкать веки. Если что-то пойдет не по плану, ему придется заглянуть к одинокой девушке, спящей этажом выше. Покинув ее пару часов назад, он занял свой пост, облокотившись на перила в лестничном пролете между первым и вторым этажами. Перед тем как застыть, он открыл окно и теперь с наслаждением вдыхал концентрированный аромат позднего лета. Вслушиваясь в тишину ночи, он еле заметно шевелил челюстью, методично пережевывая высушенные листья, отвратительный вкус которых раздражал отмирающие рецепторы и не давал туману в голове заблокировать примитивные команды мозга костенеющему телу.

Замереть и не шевелиться на этой стадии означало, что через несколько минут каждый сустав даст о себе знать тупой тянущей болью. Потребуется напомнить телу о том, что оно в какой-то степени еще живо: с сухим хрустом подвигать пальцами рук, еле заметно переместить вес тела с одной ноги на другую, напрячь отдельные мышцы и глубоко дышать. К тому же в теле этого возраста любое полноценное движение становилось пыткой раскаленными иглами, которые выдавливал наружу спрятанный внутри него палач. В эту ночь другие химические вмешательства в процесс ни к чему бы ни привели, последние чувства вернулись днем, легкое головокружение сменилось дезориентацией, а пульсирующая боль привычно заполнила весь подкожный объем, каждый миллиметр плоти, разрастаясь в сторону движения и в его отсутствие находя лазейки в порах и изломах ветхой кожи. Три недели репетиций и подготовки к этому вечеру дались ему нелегко.

Наблюдатель пришел в движение, сигналом к тому послужил звук приближающегося автомобиля. Убедившись в большей степени на слух, что тот припарковался в правильном месте, человек посмотрел на часы. Затем, неловко опираясь на трость, он спустился на первый этаж, нажал кнопку вызова лифта и одновременно с хлопком закрывающейся входной двери вошел в кабину, выставив одну руку наружу, сдерживая ее, пока не услышал:

– Подождите, – мужчина легкого подбежал к лифту, успев остановить смыкающиеся двери.

Дряхлый старик, щурясь и сильно сутулясь, сделал шаг в глубину кабины.

– Добрый вечер, свет на этаже так и не починили?

– Нет, – еле слышно прошептал старик. Его душил исходивший от молодого человека запах табака и парфюма. Курение – единственная вредная привычка, которую за полгода он заметил за редактором, тот ни разу не попадался в алкогольном или наркотическом опьянении.

Лифт остановился, и двери громко открылись в темноту лестничной клетки.

– Придержите, чтобы я включил у себя свет, тогда вы сможете нормально зайти к себе, – не дождавшись ответа, редактор уже поворачивал ключ в замке.

Молодой человек сделал шаг в свою квартиру, но у самого порога споткнулся и почти потерял равновесие. Выругавшись, он нащупал выключатель и в озаренной ярким светом прихожей обнаружил аккуратно разложенные по всему полу подушки.

– Какого черта… – редактор резко развернулся и в смятении уставился на пожилого соседа. Тот внезапно оказался слишком близко, здесь же, в его прихожей, наступил на одну из валявшихся подушек и по непонятной редактору причине протянул руку к его плечу. Молодой человек рефлекторно схватил старческую руку и в этот же момент почувствовал укол в области шеи. С силой оттолкнув старика, так, что тот не устоял и, отлетев в угол, сполз на пол, редактор уставился на шприц у своих ног. Прижав одну руку к шее, он наклонился и попытался другой поднять упавший предмет, но промахнулся. Разозлившись сильнее, со второй попытки он все же сгреб шприц, но в следующую секунду с удивлением осознал себя лежащим на полу. Переход в горизонтальное положение оказался безболезненным, и на лице редактора мелькнула благодарность за чью-то предусмотрительность. Теряя сознание, он из последних сил попытался сфокусироваться на лице человека, развалившегося в дверях, но тяжелые веки сомкнулись, и сознание покинуло его. Наступившую тишину нарушал только тяжелый свистящий шепот.

Старик начал считать с момента, когда сделал шаг в квартиру, а ее хозяин включил свет. Он продолжал считать после того, как закрыл за собой дверь, воспользовавшись несколькими секундами замешательства редактора, и в течение всей короткой борьбы, к последствиям которой был готов, хотя привык к иному ходу событий. Обычно в лифте или на пороге своей квартиры будущая жертва поворачивалась к нему спиной. Дальнейшие действия были доведены до автоматизма и даже новые руки отточенными движениями освобождали шприц из рукава, вводили тонкую иглу в шею занятого своими мыслями человека, ноги сами выбирали дистанцию, чтобы не попасть под удар и вернуться обратно, когда теряющая сознание жертва падала в его объятия. Но преклонный возраст внес в отрепетированный танец свои коррективы, охотнику тоже нанесли ущерб. Его дряхлое тело требовало отдыха после пережитого стресса, но в этот период метаморфозы позволить себе перерыв было опасной роскошью. Несколько минут без движения и его распадающиеся ткани переставали подчиняться приказам мозга, тело как будто бы разобщалось. Требовалось потратить немало драгоценного времени на мысленные приказы. Сначала – в каждый палец одной руки, вперед-назад, вперед-назад. Вперед – и деформированные кости вонзались в истонченные суставы фаланг, назад – и раздавался хруст изношенных конечностей. Чтобы встать, ушли бы часы.

Остановившись на шестидесяти, старик подполз ближе к лежащему на полу телу, убрал из-под него подушки и, опираясь на дверной проем, со стоном встал на ноги. Наклонившись, он взялся за край покрывала, который расстелил в коридоре еще утром, и тяжело потянул его вместе со спящим на нем мужчиной в глубину квартиры. В приглушенном свете гостиной старик затащил тело на середину огромной плотной пленки, расстеленной посреди комнаты так, что с закрепленными на мебели краями та образовывала некое подобие пиалы. Перевалив обездвиженного с покрывала на пленку, старик приступил к освобождению редактора от одежды. Но сил в дряхлом теле не хватило на то, чтобы приподнять торс молодого здорового человека и вытащить руку из рукава рубашки, тогда он снял с него только обувь, потратил некоторое время, чтобы встать с пола, и направился на кухню за ножницами, на обратном пути свернув запереть входную дверь. Закрыв все замки, старик протянул трясущуюся руку к выключателю погасить свет и замер перед зеркалом. В лифте редактор не обратил внимания на скрытое под шляпой лицо дряхлого соседа, которому раз в неделю помогал с покупками и у которого никогда не видел гостей. Серая сухая кожа обтягивала кости черепа и, казалось, под ней совсем не осталось прослойки мышц или жира. Он приблизился к своему отражению: одним глазом он уже видел проступающее треугольное желтовато-коричневое пятно на тусклом зрачке второго, красную кайму на границах губ. Этот летний вечер – идеальное время, последний дееспособный день, а лучшего кандидата, чем редактор, если отбросить его тягу к табаку, сложно было представить: тридцать пять лет, живет один, за месяц в квартире кроме него самого никто не появлялся. Три раза в неделю посещает спортзал, по пятницам возвращается домой немного за полночь. Эта пятница не стала исключением.

Выключив в остальных помещениях свет так, что остался один единственный его источник – настольная лампа, перенесенная на пол рядом с редактором, но за пределами пленки – старик вернулся к телу с ножницами. Разделавшись с одеждой, он с трудом достал ее из-под обмякшего тела и проверил карманы. Действие введенного препарата не позволит жертве сразу, придя в сознание, дать серьезный отпор, но на полу лежал сильный здоровый человек, поэтому охотник связал его руки и ноги заранее припасенными веревками, концы которых закрепил на мебели так, что редактор во весь рост растянулся между противоположными стенами комнаты. Осталось совсем немного времени, но, закончив с последним узлом, старик не сразу поднялся с пола. Прислонившись спиной к укутанному пленкой дивану, он замер: у его ног спокойно дышало спортивное, способное на многое тело. Он наклонился, провел уродливыми руками по упругой молодой коже, оценивая силу мышц, их возможность давить, рвать, обнимать. Двигаться без ограничений. Всегда. Пергаментные, в коричневых и лиловых пятнах руки продолжали исследовать здоровое тело, ощупывать сильные мышцы бедер, пресса и шеи молодого человека. Старик удовлетворенно улыбнулся и в ход пошло обоняние. Не обращая внимания на боль, он наклонил безволосую голову к груди жертвы и жадно втянул ноздрями его запах – чистый, терпкий запах пота смешанный со слабым ароматом парфюма и табака. Время подошло, это тело было почти совершенным.

Встав, старик выкинул обрезки одежды редактора за пределы пленки и расположился за письменным столом с принесенной из коридора сумкой хозяина квартиры. Достав из нее ноутбук, он потратил немного времени на поиск нужных файлов – какая безответственность, оставлять личный ПК без пароля. Вот оно – имя в списке авторов, то же, что и на обложке книги, найденной здесь же на полке. Не было никакой необходимости сравнивать имя в списке с обложкой, та же книга лежала в рюкзаке незваного гостя, он хорошо его знал. В файле рядом с интересующим его именем стоял только телефон и электронный адрес, адреса проживания не было. Он проверил почту, затем звонки и сообщения в ранее извлеченном из кармана жертвы телефоне и отключил все устройства. За пару суток никто не должен был сильно обеспокоиться отсутствием связи с редактором. В воскресенье вечером он уже будет способен отвечать на сообщения. Старик извлек из кармана сложенный в несколько раз лист бумаги, расправил его и оставил на столе. Голый человек на полу все еще не подавал признаков жизни, и старик приступил к финальному этапу подготовки его пробуждения. С трудом сняв с себя всю одежду, обнажив покрытое пятнами высохшее тело, он ступил на пленку и заранее припасенной клейкой лентой закрепил ее единственный остававшийся лежащим на полу край к ручке шкафа, а затем, опустившись на колени за головой обнаженного мужчины, завязал тому глаза.

В образовавшейся полиэтиленовой чаше присутствовал третий гость: на двух обнаженных людей безмолвно смотрела серая фигура полузверя-получеловека. Не выше годовалого ребенка, с нижними лапами животного и человеческими руками глиняная статуя гордо восседала у обездвиженных ног редактора, вывалив из оскаленного рта огромный язык.

В слабо освещенной комнате похожий на мумию старик вонзил в шею спящего второй за этот вечер шприц. Через несколько секунд редактор захрипел, его тело ожило, но, ограниченное веревками, смогло позволить себе лишь несколько судорожных движений. Мумия положила руку ему на плечо.

– Ты в безопасности. Мне нужна только информация, – сухой старческий голос показался знакомым пойманному в ловушку молодому человеку. Лишенный права видеть, редактор лихорадочно поворачивал и запрокидывал голову в поисках источника звука.

– … что угодно…

Старик немного отодвинул повязку с глаз мужчины и поднес книгу почти к самому его лицу:

– Автор этой книги – кто она? – отвратительный запах окатил молодого человека, вызвав в ослабленном от инъекции теле приступ тошноты.

– Мы встречались только раз, я знаю имя, это ее первая книга.

– Как ее найти? – старик вернул повязку обратно и отбросил книгу за границу полиэтиленовой чаши.

– Я не знаю, она абсолютно замкнута, живет не в городе, не согласилась на съемки и интервью, у меня есть телефон и почта, последний раз мы переписывались о ее второй книге пару недель назад.

– О чем она?

– Что?

– Вторая книга?

– Не знаю точно, продолжение первой.

Старик улыбнулся, у его истории будет продолжение.

– Значит, вы можете встретиться для обсуждения второй книги?

– Мы только переписывались, она отказывалась приезжать. Пару раз говорили по телефону.

– Это приглашение, – прошептал охотник скорее себе, чем жертве.

– Отпустите меня! Возьмите, что хотите! Я скажу, где деньги… есть дорогие часы и книги, первоиздания, ноутбук, фотоаппаратура…

– Успокойся, мне больше ничего не нужно.

Задержав дыхание от напряжения и вони, что разъедала рецепторы его носа, редактор оцепенел на несколько долгих безмолвных секунд, пока не услышал хруст у самых своих ушей. Полноценная возможность двигаться к нему еще не вернулась, он попытался расшевелить руки и понять, есть ли возможность освободить их, но скрип трущихся друг о друга костей послышался уже совсем близко, и в следующий момент холодное обнаженное тело накрыло беззащитного пленника. Зловонное редкое дыхание застыло над самой его головой.

Охотник убрал с лица жертвы повязку. Глазам редактора потребовалось пару секунд, чтобы привыкнуть к тусклому освещению. Напавший же не спешил действовать, милосердно позволяя себя рассмотреть. От ужаса и введенного препарата узник окаменел: над ним склонилось лицо немощного соседа. Только теперь он обратил внимание, насколько безжизненным было это лицо – сухая кожа, потрескавшиеся губы, помутневшие глаза…

– Ты ведь не болеешь чем-то серьезным? – проскрипел старик.

Парализованный страхом молодой человек отрицательно мотнул головой; омертвевший от смрада, исходившего от старика, он оставался лишь зрителем в этом нелепом действии. Спустя длящуюся вечность минуту его оцепенение спало, пленник судорожно задергался и попытался закричать, но голос его подвел.

– Зачем? Чего вы хотите? Отпустите меня!

Усталые глаза старика закрылись, со стоном он двинулся вниз, но движение длилось недолго – редактор почувствовал дыхание на своей груди и не успел он вскрикнуть, как тупые огрызки зубов вонзились в его шею.

Старик жадно отрывал кусками плоть, проглатывал и впивался в тело бьющегося в конвульсиях мужчины вновь. Он высасывал кровь из углубляющейся раны и вгрызался уже в кости стертыми до десен зубами. От его былой скованности не осталось и следа. Со стороны его действия казались направленными на то, чтобы поглотить тело редактора целиком, не дать и капли крови попасть мимо алчного рта. Будь то волосы, мозг или ногти – он не брезговал ни единой частью своей жертвы: ломая собственные редкие зубы, разгрызал кости, глотал их невозможно-огромными кусками, одновременно и сам переставая напоминать человеческое создание. С продвижением вглубь и внутрь изувеченного редактора тело старика приобретало неправильные формы: на раздувшейся середине туловища, где еще недавно висели дряблые складки живота, его кожа растянулась настолько, что готова была лопнуть, а конечности, потеряв опору костей, оплели свою жертву, будто веревки.

Прошло несколько часов, прежде чем клокочущее бесформенное нечто, покрытое мокрой оболочкой, в луже собственных соков, медленно вытекающих из глубоких трещин на его поверхности, без остатка поглотило редактора и замерло в своем коконе.

С трапезой было покончено.

Утренний свет, проникший в комнату через щель у края окна, что отгородили от происходящего внутри плотно задернутыми шторами, отражался от стены и растворялся в полумраке квартиры, в которой течение времени снаружи никого не интересовало. Но только до момента, пока солнечное пятно на стене совсем не потускнело. Тогда, в луже из стекающей с огромного кокона жижи появилось движение, и исходящие из него звуки нарушили тишину.

Будто десятки суставов захрустели одновременно: из-под скользкой оболочки раздались приглушенные щелчки, а на ее поверхности возникло волнение. Сначала то была лишь легкая рябь, без острых углов и глубоких провалов, но вскоре рельеф кокона стал меняться быстрее, и бесформенная липкая масса начала уплотняться. Сквозь тонкую пленку отчетливо проступали и резко исчезали отпечатки ребер, гребень позвонков; ладонь без части фаланг попыталась разорвать плотный барьер, но безуспешно. В полутьме могло показаться, что под серым шелковым покрывалом велась замысловатая любовная игра, без вздохов и стонов, но с глухими звуками, какие доносятся из огромных кипящих котлов.

Борьба закончилась внезапно, существо внутри последний раз напряглось и резко опало, окутанное высыхающей оболочкой, под которой отдаленно угадывались очертания человека. Кокон потерял объем и застыл в бездыханной тишине.

Свет больше не проникал из-за штор, единственным его источником снова была настольная лампа, силы которой едва хватило на то, чтобы человеческий глаз смог уловить промелькнувшие в пасти безмолвной глиняной фигуры – сторожа покоя того, что осталось от ее хозяина – тени.

Десятки продолговатых неровных блестящих камешков, размером с леденец, возникали друг за другом в углах рта безумно ухмыляющегося животного и падали к его лапам. Лакированные, черные, на полу они приподнимались на шести сложно изогнутых лапках и, скрипя коготками по пленке, проверяли их способность к движению. На две пары длинных лапок опирался самый большой из трех сегментов тельца жуков, а на покрытой тонкими волосками поверхности этого овального сегмента в слабом искусственном освещении едва различались четыре немного не симметричных оранжевых пятна. Третья короткая, с желтыми волосками пара лапок крепилась под панцирем второго почти круглого сегмента, похожего на щит. На трапециевидных головках жуков расправились усики, оканчивающиеся яркими в цвет пятен надкрыльев щетками.

Через несколько минут насекомые облепили кокон. Проигнорировав застывающую вокруг него жижу, не прерывая тишину, жуки старательно разгрызали и разжевывали оболочку, слой за слоем подбираясь к существу внутри; они трудились пока утро вновь не окрасило в белое тонкую полосу на стене у окна. Смешиваясь с искусственным, солнечный свет словно оценивал проделанную насекомыми работу: оставшуюся оболочку уже сложно было назвать коконом, истонченная, местами с дырами, она едва скрывала под собой тело молодого мужчины.

Обнаженный человек на полу резко дернулся, он отпустил обхваченные руками колени и попытался перекатиться на спину. С его первыми судорогами пришли в движение и жуки: они посыпались с тела хозяина, повыползали из трещин того, что некогда было кожей старика, и затем спрятались в почти высохшей луже у лап глиняной фигуры. Ослабленный жуками покров серыми лоскутами опутывал человека, пытающегося совершить свой первый вдох. Приставшая к лицу пленка проваливалась полусферой в лихорадочно открывающийся рот, но не рвалась – насекомые не добрались до его лица. С еще заклеенными глазами и носом, корчась без доступа кислорода, обнаженный человек все-таки смог неверными пальцами найти рот и сдернуть с него часть тканей, оставшихся от кокона. За первым болезненным глотком воздуха последовали остальные – с хрипами вдохи и прерывистые выдохи. Почти бездвижно, с редкими судорогами, лежащий на боку человек еще долго боролся с дыханием, пока оно не стало ровным и спокойным.

Справившись с легкими, новорожденный принялся освобождать глаза: все еще непослушными пальцами он соскребал застывшую пленку, раня веки, отрывая с остатками оболочки волосы и ресницы. За частично очищенной кожей напряженно бегали глазные яблоки; содрав пелену, человек испуганно попытался сфокусировать взгляд ярких серо-зеленых глаз на предметах в комнате, но не находил опоры, пока не опустил взгляд ниже, к своим ступням. В его глазах промелькнуло сознание, отголосок памяти откликнулся в невысоком истукане с человеческими ладонями и внушительными когтями нижних лап, что заменяли тому ноги – человек узрел в нем что-то знакомое. Яркий проблеск воспоминания успокоил скрюченного на полу, он как будто совладал с внутренним волнением и страхом; расширенные зрачки не выпускали из видимости оскалившееся глиняное животное, пока еще скованный ссохшимися лохмотьями кокона обнаженный мужчина выпрямлял конечности и пытался приподняться на локтях и коленях. Он метался и поворачивался, подползал головой ближе к статуе, отталкиваясь плечами и непослушными руками. Наконец, устав, он остановился и застыл, со стороны казалось, будто он молится древнему идолу: выгнув позвоночник и подобрав под себя ноги, мужчина обхватил голову ладонями и преклонил ее перед истуканом.

Через несколько минут он протянул вперед одну руку, нащупал шероховатую поверхность статуи, другой оперся об пол и начал подъем. Каждое совершаемое впервые движение, изучалось им: он скользил непослушными ступнями по гладкой поверхности пола, балансировал, держась за стену слабыми руками, старался не уронить голову, фокусируя взгляд на пальцах ног. Поборов собственное тело, человек принял устойчивое вертикальное положение и обнаружил себя в ограждении из пленки, доходившей ему до пояса. Простояв, изучая конструкцию еще некоторое время, он с сомнением взялся за заметно надрезанный, отмеченный яркой краской край пленки и потянул вниз. Материал легко поддался, и через обнажившийся в полупрозрачной преграде проход мужчина неуверенными шагами выбрался наружу.

Короткий путь в несколько метров дался ему не просто, в рваных ошметках когда-то живой ткани, в разводах засохшей серо-коричневой грязи, совершенно голый, он остановился возле окна, борясь с головокружением и привыкая к высоте собственного роста. Сквозь плотные шторы тонким серебряным лезвием просачивался солнечный свет, мужчина слегка отодвинул занавес и в следующий миг вскрикнул от режущей боли в глазах. Когда боль ослабла, и яркие пятна перестали слепить, он прикрыл веки одной ладонью, другой же схватился за середину шторы и резко дернул на себя. В комнату вторгся поток бесцеремонного света и залил каждый сантиметр перед собой. С невинной простотой он осветил все, что осталось в импровизированном манеже от того, второго человека: куски тканей и костей, разбросанных по пленке, разводы человеческих жидкостей, обломки зубов. Спрятавшийся за стеной не интересовался месивом на полу, он сделал еще шаг и замер с закрытыми глазами. Солнечный свет падал ему на спину, ягодицы, ноги, согревая и успокаивая. Он стоял, пока тепло, проникая все глубже и глубже в его тело, снимало оцепенение долгих часов, проведенных на жестком холодном полу.

Грудная клетка интенсивнее заходила под развитыми, сильными мышцами привыкающего к этому телу человека. Пока он растворялся в солнечных лучах, с каждым новым вздохом к нему небольшими порциями возвращалось что-то неуловимое и смывало с лица растерянность и страх. Отдавшись первым приятным ощущениям, он расслабился, отпустил руку от опоры и сделал несколько почти уверенных шагов к двери. Такая самонадеянность чуть не стоила ему потери равновесия, но мужчина успел добраться до цели и упасть на дверь. Недолго провозившись с дверной ручкой, обнаженный человек оказался в коридоре. Не осматриваясь, он, словно зная куда идти, направился вдоль стены к ванной комнате, дверь которой была предусмотрительно оставлена открытой.

Едва переступив порог, он увидел лист бумаги, приставленный к раковине на черной лакированной столешнице – «Тошнота». И это слово, будто отпустив некий внутренний барьер в организме того, кому оно было адресовано, согнуло его пополам, уронило на колени перед унитазом и заставило извергнуть из себя потоки красно-бурой неоднородной субстанции. Что-то застряло в горле и он, давясь и раздражая пальцами основание языка, сумел захватить и вытащить изо рта длинный кусок чего-то склизкого, прозрачно-серого, и тот с тяжелым всплеском упал в сливное отверстие. Мужчина последовательно прочистил нос, а затем закрыл крышку и спустил воду.

Его движения приобретали уверенность, любое действие стало даваться ему хоть и с трудом, не с первой попытки, но уже без необходимости анализировать и обдумывать каждый шаг; будто с очищением желудка к нему вернулась порция памяти. Держась за столешницу и больше доверяя силе ног, человек встал с пола и оказался перед зеркалом, из которого на него смотрело серое лицо редактора. Слипшиеся волосы, грязные разводы по всей коже – эта картина не испугала мужчину. Он рассматривал себя в зеркале, прикасался, ощупывал новое тело, и на его лице отразился усталый триумф человека, прошедшего многие тысячи миль и достигшего цели. Осмелившись убрать обе руки от опоры, он встал почти прямо, влажные от исторгнутой массы губы раскрылись, но из горла вырывались только хрипы.

Новорожденный стоял, наблюдая за своим отражением, в его взгляде появилась осмысленность – самоидентификация и тестирование возможностей тела проведены успешно, настало время придать себе человеческий вид. Редактор зашел в душевую кабинку и включил воду на максимальный напор. От холода его тело забилось в судорогах, сердце застучало так, что заглушило шум воды в ушах. Он снова захрипел, но, давая мышцам привыкнуть к новым ощущениям, не переключал на теплый режим; подняв голову навстречу потоку, он принялся жадно поглощать живительную влагу, обжигая горло огромными глотками. И только когда его желудок наполнился до боли, а кожа от холода потеряла чувствительность, окоченевшими руками он повернул регулятор температуры.