Современная история Петра и Февронии

Глава 1. Наше время

Фрося вздрогнула, приподнялась на постели

-Что, мам?

Из прихожей в темную комнату скользнул яркий оранжевый луч.

-Вот, возьми с собой.

-Что это?

Фрося с удивлением и некоторой, совсем, правда, слабой досадой, взяла в руку нечто маленькое, завернутое в лоскут белого ситца.

-Это иконка... бабушкина. Она говорила – твоя будет.

-Зачем?

Фросино терпение, впрочем, как и нервы, приближались к своему пределу. Она с участливым пониманием вела всю последнюю неделю длинные, тревожно-бессмысленные беседы с мамой, которые неизменно сводились к одному и тому же. С добродушной снисходительностью наблюдала ее сегодняшнюю нервическую суету, которая свелась к двум спортивным сумкам и старому чемодану, тесно набитым совершенно лишними вещами и предметами. Фрося все понимала – она всегда была нежной, любящей и довольно послушной дочерью. Но сейчас ей показалось, что все это уже как-то слишком.

-А это уже не слишком?

-Возьми. Мне спокойнее...

Фрося устало вздохнула.

-Хорошо, мам.

Не зажигая света – в окно лился тонкой струйкой серо-желтый, лунно-фонарный отсвет летней ночи, Фрося встала, прошлепала босыми ступнями по прохладному линолеуму. Поразмыслив с минуту, она расстегнула молнию на боковом кармане одной из сумок и спрятала туда, на самое дно, под шуршащие пакеты с умывальными принадлежностями и чистыми носками, маленькую, завернутую в лоскут белого ситца, иконку.

Глава 2. Одиннадцатый век

«...Витязь остановился. Неспешно поднял руку к горлу – и пала широких плеч глубокая, темная в полумраке ночи лазурь тяжелого бархатного плаща. И как по волшбе разлилась, подобно застывшему ручью, кругом зеленых сафьяновых сапог витязя. Теперь спина его серебрится, потому что одет он в кольчужную рубаху с короткими рукавами. На голове его круглая шапка, из-под шапки же ложатся на шею мягкие кольца волос цвета кипенного пепла.

Тихим призраком двинулся диковинный воин дальше, в темную глубину обширных палат. Только тень его растет, поднимается все выше на багровых стенах, будто былинный великан, а шаги его не слышны. Но каждый из них отдается в груди низким, гудящим колокольным звоном. Их легко счесть, каждый шаг сходится с ударом ее сердца. И шагов этих ровно двенадцать...

Глухой вскрик, жуткий своею безвыходною обреченностью, раздался в глубине палат. Вдруг красный свет факелов задрожал испуганным зверем в глубоких темных альковах, заметалось зарево по сводам потолков, витязь тряхнул светлыми кудрями. Слетела, покатившись по полу с головы его сафьянная отороченная черным мехом, шапка. Но не видно его лица.

Звон! Это витязь выхватил из ножен легкий меч. Закаленный клинок сверкнул под сводами княжеских палат, и от света его озарилось на миг как от вспышки гневной молнии широкое ложе.

Там, на темных матовых шелках переливается белым мехом одеяло, а под ним замерли ослепленные любовники. Только вскинула бледные как снег руки молодая княгиня. Лишь повернул голову нависший над нею - смуглоспинный, черноволосый. Странно и страшно блистают на тревожно знакомом лице чужие, азиатские, словно бы змеиные глаза. Кривится злою усмешкой красивый рот в искусно подстриженной бороде, изо рта же выскальзывает черный раздвоенный язык. И змеиный сип, ударяясь о своды, опадает, шурша, по стенам. Шумят, бьют воздух красно-черные, кожистые крылья. И вот уже не любовник обнаженный поднялся над ложем, а змей крылатый, шипящий и жалящий черным раздвоенным языком своим бледную шею витязя!

...Кричит страшно, не смолкая, белоснежная княгиня, сбилась в комок на ложе... И тяжко, и знойно и больно дышится той, кто видит все это воочию - словно стоит там чуть поодаль в одном из затемненных альковов. И жутко и в то же время - покойно ей, когда она чует жар из глотки змеиной на своих щеках и слышит сатанинское шипение из бездонной пасти. Будто бы, так и нужно. Будто, ведает она, отчего все так, будто знает - так и должно быть.

Медленно, трудно, словно в крутом взбухшем тесте, вязнет светлый меч в темном воздухе... но опускается на чешуйчатую голову змия. И видится ей - не меч это вовсе, а крест, сверкающий во мраке. Хруст костей, треск и ужасный смрад наполняют все, хлынула черная зловонная кровь из головы змия. Тогда хлынули слезы из глаз у той, кто это видел.

Падает светлокудрый витязь замертво. И не видно его лица, залитого пузырящейся змеиной кровью...»

Глава 3. ФРОСЯ

Фрося лежала оглушенная, неподвижно глядя в желтоватый, как много раз стираная футболка, потолок. А когда мама тихонечко заглянула в приоткрытую дверь, Фрося притворилась, что спит. Дверь закрылась, и мамины шаги неслышно зашелестели по крошечному типовому коридору. Значит - не пора еще. Если бы пора – мама принялась бы нежно, но настойчиво будить Фросю.

Фрося Князева уснула лишь с рассветом. Уснула – будто провалилась в другое измерение. Очнулась в слезах. С бухающим в горле сердцем. С потным лбом. Говорят, из таких сновидений душа может не вернуться – так там и останется, в далеких мирах, куда залетела по только ей одной, душе, ведомой надобности. И человек не просыпается. Считают, что умер во сне.

Ушедшая ночь была, наверное, обычной. Как все прошлые и будущие летние ночи в Североуральске. Так же заливались над шахтами соловьи, так же хрипели, горячо дискутируя, алкаши на пустыре. Те же запахи сирени и гари взбирались по серым кирпичным стенам, чтобы неслышно проникнуть в открытые форточки. Обычная ночь - для кого угодно, но не для Фроси.

Ольга Ивановна Князева, учитель математики Североуральской средней школы, поднялась сегодня ни свет ни заря - как раз когда Фрося уснула. Силясь не производить – и не производя почти ни звука, кроме легкого шуршания и нежного позвякивания, прошла на кухню где сварила себе кофе. Покуда кофе остывал, она замерзла под утренним ветром из приоткрытого окна, вернулась в свою в комнату, чтобы накинуть халат. А когда уже в халате она присела за пластиковый стол, кофе был неприятно прохладным. И Ольга Ивановна стала варить новую чашку. Которую, впрочем, тоже не выпила. Потому что спохватилась вдруг, кинулась к двум пухлым дорожным сумкам и чемодану в прихожей, хоть знала, что с вечера все собрано и десять раз проверено.

Она открыла тугие заржавленные замки чемодана и еще раз перебрала сухими пальцами нежные девичьи вещи. Невольные слезы подошли к глазам, но не пролились, лишь собрав на лбу и у глаз дрожащие морщины. Не сейчас. Потом, еще будет время поплакать. Единственная дочь Ольги Ивановны Фрося уезжала сегодня дневным поездом в Москву. Учиться жизни.

«Учиться жизни» - именно так обе они стали это называть после долгого смущенно-нервного телефонного разговора с тетей Ниной. Сестра покойного Фросиного отца Нина Князева жила в Москве и, что немаловажно, преуспевала. Именно она это и сказала: «А что, пусть приезжает! Хоть жизни поучится...».

Определение как-то сразу прилипло к сознанию и к языку - при всей своей туманности оно как раз наиболее ясно отображало смысл поездки. Потому что в отличие от многих других Фрося не ехала в столицу делать карьеру – она была для этого слишком наивна и знала это. Не ехала она также и зарабатывать большие деньги – для этого она была недостаточно жадна и тоже об этом знала.

-И зачем ты едешь? Доню?

Спросила Ольга Ивановна, стоя у стола на кухне, где любовно приготовляла для дочери бутерброды с острым литовским сыром. Ответа она не ждала – ей ли не знать, (тем более, что только недавно сама же втолковывала сонным шестиклассниками) о том, что на риторические вопросы ответов нет. И ответа действительно не было. Фрося, умытая, одетая уже по дорожному – в джинсы, мокасины и просторную рубаху, с туго заплетенной косой, сидела за кухонным столом и безуспешно пыталась ответить на этот вопрос самой себе. Но не могла.

-Надо, мам. Сама знаешь.

-А зачем надо? Кому?

Фрося знала – не только из книг и телевизора, но и из жизни, правда чужой – да вот хоть из тети Нининой, что «Всего на свете можно добиться, если очень сильно этого захотеть!». И это просто замечательно, только вот загвоздка – как быть, если ничего этакого не жаждешь добиваться? И жаждешь, сама не знаешь чего, разве что... покоя? А тогда не понятно – чего не сидится на месте? И зачем, не давая этого самого покоя, ей снятся тревожащие, куда-то зовущие сны?

Впрочем, по любому нужно ехать в Москву. Фрося сама выбрала такую специальность, с которой у них в городке делать нечего. Да и тетя Нина – вот удача, без проблем согласилась приютить племянницу. В общем, все одно к одному – и страшно и нужно. А зачем? Там видно будет.

-Надо - и все. Мы же вместе решили, правильно? Что уж теперь... Не волнуйся. Не получится – вернусь.

Ольга Ивановна поймала себя на том, что сильнее всего ей хочется именно этого. Она тут же прогнала сладкие, но трусливые мысли. Куда возвращаться то? Было бы куда, а то... Фросю сейчас волновало другое.

-Мам, а помнишь, мы читали где-то, что бывают такие сны, откуда душа не возвращается?

-Тебе приснилось что-то? - с тревогой в голосе обернулась от плиты Ольга Ивановна.

Она в сны не верила, во всяком случае - как те идиоты в «потустороннем» ток-шоу, что недавно показывали по кабельному. Но были в семье истории, несколько, пара или тройка, когда сны сбывались. Предвещали они очень важное, глобальное и почти всегда не радостное. Потому и помнились, передавались из поколения в поколение в маленьких семейных легендах.

Например, вот, бабушке Ольги Ивановны пригрезился роскошный прилавок со всеми видами сырого мяса, и вскоре у дедушки обнаружили рак... Да и самой Ольге Ивановне снилось, как она всю ночь бегала по каменным водостокам за двумя скользкими осетрами и никак не могла их поймать. А на другой день случился у нее выкидыш на большом сроке. А то был бы у Фроси старший брат... Вспомнив об этом, Ольга Ивановна вспомнила покойного мужа и отголоски прежнего, далекого счастья прогнали волну оптимизма по штилю материнской души, опасному как перед штормом.

-А что хоть приснилось то?

-Да так...

-Рыба снилась?

-Нет.

-А крысы?

-Нет, крыс точно не было.

-Мясо? Мясо снилось?

-Н-нет, вроде бы...

Фрося подумала, можно ли считать мясом отрубленные драконьи головы. И решила, что не стоит.

-Ну, это, может, еще и ничего... может - к хорошему...

Они помолчали. Просто завтракали, делая вид, что ничего особенного, необычного и тревожного с ними не происходит. Да, в общем, ничего и не происходило. Вся более-менее вменяемая молодежь разъезжалась из города кто куда мог. Дошло до того даже, что у Фроси почти не осталось здесь школьных друзей и подружек.

-Может, хоть замуж выйдешь, дочь... У нас то - сама знаешь.

-Знаю, – смиренно ответила Фрося.

Все это время она невольно вслушивалась в хриплую ругань уже разбушевавшихся алкашей под окнами. И все острее понимала – муторный, но уже такой привычный, как молочные сосиски, страх провести здесь всю свою такую же муторную и привычную жизнь, этот страх неизмеримо, несравнимо легче (если положить на чаши весов, как клали в ее недавнем детстве сосиски и гирьку) того чугунного ужаса, который вызывал отъезд. Если честно, вызывал всегда. Но теперь - после этого слишком уж странного, явно не простого сна, теперь – за полчаса до отъезда, он грозил обернуться паникой.

- Н-да... С таким имечком да с такой внешностью – только замуж в Москве и выходить...

-Ох, не греши ты хоть на внешность то! Красавица моя... Где они там такие волосы найдут? А? А глаза? А фигуру?! Ты же...

-Я знаю, знаю, мам. Для тебя я – самая лучшая.

-И не только, - убежденно отрезала Ольга Ивановна, - А имя... Во-первых, бабушка Ефросинья была красавица и от имени своего никогда, насколько я помню, не страдала.

-Угу. Особенно если учесть, что ты и не можешь помнить ее школьные годы. Потому что тебя тогда еще на свете не было.

-Да там сейчас, если хочешь знать, это самая мода!

-Да-да-да...

-Да-да! Ты вот телевизор не смотришь, а я знаю! Все артисты своих детей старыми именами называют – кого Марфа, кого Фрол, а кого вообще... Савва. Правда-правда.

-Хорошо, мам. Верю.

-Ну, ничего. Ничего, – щебетала Ольга Ивановна сама себя успокаивая, - Ох, вот хоть и грех так говорить и думать, а вот и порадуешься, что у Ниночки нет детей.

-Почему, мам?

-Как почему, доню? Были бы у нее дети, разве согласилась бы она так легко принять тебя, почти незнакомую, да еще на неопределенный срок, да еще... Да и никто бы не принял, кому это нужно?

-Я постараюсь ее долго не стеснять, мам.

-Ты не об этом думай, ты вот лучше думай...

Ольга Ивановна замолчала. Она и сама не знала о чем нужно думать Фросе, кроме того, чтобы «учиться жизни».

-Ты ведь у меня талантливая, вон какие узоры вывязываешь. Да только там таких...

-Много, я знаю, мам. Не волну...

Длинный автомобильный гудок под окнами заставил Ольгу Ивановну вздрогнуть. Второй, такой же – и Фрося медленно положила на тарелку недоеденный бутерброд. Третий они не слышали. Потому что уже стояли у дверей лифта.

Дядя Коля по кличке Старый, сосед с первого этажа должен был на своей старенькой Волге подбросить Фросю до станции. От маминого провожания до поезда Фрося отказалась категорически. Как и от чемодана, решительно ограничившись сумками. Иногда она могла быть твердой. И эта твердость была непробиваема абсолютно - как та самая танковая броня. Ибо закалялась на страхе, то бишь, на инстинкте самосохранения. А инстинкты у Фроси были хорошие – это все, что досталось ей в наследство от бабушки, как говаривала не без затаенной гордости Ольга Ивановна.

-Зачем едет то? Все едут и едут, мать их за ногу...

Для порядка, как всегда возмущался Старый, раздраженно втискивая сумки на заднее сиденье.

- А здесь кто будет жить?! А?

-Что тут жить?! – так же для порядка всколыхнулась, было, Ольга Ивановна.

-Да ладно, мам...

Фрося использовала задержку, чтобы лишний раз поцеловать такое домашнее под байковым халатом мамино плечо. От теплого, душного запаха картофельного супа и крема «Вечер» вдруг защипало глаза как от злого лука.

-Ну, доченька, с Богом!

Дверца Волги громыхнула. Ольга Ивановна, отважно улыбаясь, трижды перекрестила черную гарь, зловонными клубами отделившую Фросю от прежней жизни.

-Ну что? Замуж, небось, хочешь там выйти?

Старый отвлекся от дороги, чтобы просканировать замершую на переднем сиденье Фросю тем фирменным, характерным прищуром, что свойственен таксистам со стажем. Он как нельзя лучше демонстрирует клиенту опыт, проницательность и жизненную мудрость водителя.

Фрося по понятным причинам не ответила.

-Ну, я-асно. А то – зачем же еще? Выйти замуж - не напасть. Как бы с мужем не пропасть!

Старый был уверен, что сообщил Фросе нечто чрезвычайно ценное, и явно довольный собой, дальше удовлетворенно и торжественно молчал. Только один раз матюкнулся на радио, повествующее об очередных прибавках к пенсии.

В поезде Фрося уснула на удивление быстро - сказалась прошлая бессонная ночь. Перед закрытыми глазами то плыли, то дергались как лоскуты старинной тяжелой одежды обрывки давешнего видения...

И незаметно те тревога и жалость и боль и смятение, испытанные в недавнем сне, как странное предчувствие, вернулись к засыпающей Фросе. А, вернувшись, захватили гораздо сильнее реальной жизни. Так что и не успела она додумать мысль, которая засела в голове после фразы Старого: «А зачем я действительно еду?».

Глава 4. Февроша. Детство.

«...Резвится румяное лето после бледной зимы - что дите малое, вырвавшись из-под строгого родительского призору. Шумит собачьим лаем, коровьим мыком, гусиным гоготом, трясет зелеными кудрями деревьев, шепчет шорохом трав, звенит птичьими трелями, гудит пчелиным да шмелиным гудом, смеется людскими голосами. И так то везде.

Только на дворе у Истяслава-бортника сегодня непривычная, диковинная тишина. Бабушка Добродея – Истяславова мать, вчера под закат пришла из лесу, легла на полати отдохнуть, и не поднялась утром как обычно. Лежит - молчит, ни есть, ни пить не просит, глаза закрыты, а вроде – дышит.

Соседки ближе к вечеру собрались у заводи, где воду всегда набирают, и давай плести языками узорочье бесконечное, будто чекань на медном браслете – слово за слово цепляется, а мысль по кругу вьется

-Добродея то давно уж еле дышала, а все в лес ходила - с русалками дружбу водить...

-А тебе завидно! Может - и с лешим, так что с того?

-Да мне то ничего.

-Как – ничего? А когда мужа твоего в прошлом году трясовицей к палатям прибило, к кому ты пошла?

Невдалеке, на пологой отмели дети затеяли городище из ила созидать. Руками рвы роют, щепкой ямы копают, водой из горстей реки льют. Отошла от них чуть поодаль маленькая Февроша, внучка Добродеина, любимица – стоит, травинку сладкую жует, овода тряпицей отгоняет. Слушает.

-Мой то Услад - сейчас вон какой детина, подковы пальцами гнет, а ведь чуть не отошел - трех лет от роду не было... никогда не забуду...

-Так, конечно. Только ведь она идолам кланяется, а это – нельзя.

-То уж ее дело. Добродея на свете белом столь прожила - сама разберется, чего нельзя... А только руки – целебные!

Вихрастый Федька, низенький да крепкий, как кустик ореховый, подбежал, дернул играючи за руку:

-Пошли, Февроша...

И побежали все вместе шумной воробьиной стайкой ближе к домам, на цветочный луг. Ловить сухих, бурых как камень, пугливых ящерок, кузнецов да стрекоз разглядывать. Чернобровая Матрешка личико от пахучей травы подняла, бубликом ротик удивленный скруглила:

- А правда ли, будто твоя бабушка – ведьма?

Февроша глянула не нее серьезно, подумала немного, косу русую и без того пушистую, пальцами растеребила.

-Не ведьма, а... целебница.

-Это все одно.

А что? Может – и так. Знали все - ходит, ходит бабушка Добродея к старому погосту, туда, где в лесу на заветной поляне стоят древние идолища – Велес, Перун и Дажьбог. Стоят почерневшие с одной стороны, с другой – зеленые, мягким мхом поросшие. Давно туда не идут люди, и зарастает тропа к заветной поляне.

Как-то прокрались дети за ней, за бабушкой Добродеей. И жутко и занятно! Подползли сквозь густой папоротник уже близко-близко к старому святилищу. Тихо, даже птиц не слышно. Только белки рыжие прыгают вокруг, охраняют прежних богов. Вот уж три деревянные маковки сквозь листву проглядывают – сейчас, сейчас косматый дядька-леший из трухлявого пня поднимется, сейчас русалки станут вокруг Добродеи хороводы водить! Затаили дыхание – сейчас, сейчас тайну увидим... да ветка хрустнула под чьей-то неловкой коленкой. И как дунули оттуда, стремглав, пути не разбирая! Потом долго сердца не могли унять... Так и не узнали тайны.

-Целебница, целебница! Ха-ха-ха!! Вот выдумала! Ха-ха!

Смеется Матреша звонко, а Федя вихрастый молчит, серые глазищи переводит с одной подружки на другую. Чего-то опасается? И не зря! Рослый не по годам, худой как жердь, но уже плечистый Матвей – старший внук Добродеи вступился за сестру. Поднял длинные смуглые до локтя руки, шевелит пальцами – чисто паук к мухе подступает к Матреше.

- А вот я бабушке скажу - явится к тебе ночью домовой, если будешь дразнить! У-у!! У-у-ууууу!!!

Убежали с визгом. И бросили сверчка с перекривленною зеленой ногой – точно травинка согнулась. Взяла в чумазую руку, погладила, бабушкины наговоры вспоминая. Она их знала все наизусть, только не понимала ничего. Когда бабушка исцелять возьмется, Февроша всегда рядом - будто кто на веревке ее тянул. И не играми, ни сластями не выманить, часами, бывало, слушает, глядит, затаив дыхание. О чем мыслит - кому ведомо?

А бабушка не запрещала - только очень близко не подпускала. Но ярким глазом поглядывала на внучку – как та слушает? Иногда что и скажет, иногда – обнаружит... А сверчок скок из-под пальца, да и в траву! Вот так то и с людьми. Не всегда, но – часто.

...Весь день пролежала бабушка, тихо дыша. А на закате вышла из избы.

Облако над лугом повисло – слоеное, пышное, густое, и – розовое, точно кисель земляничный. Сквозь его середину лучи желтые стрелами пробиваются, будто кто нарочно дырку в облаке рвет, чтобы землю видеть ловчее. Старая Добродея тяжело опустилась на скамью под яблоней, обняла внучку, сказала:

-Нынче уйду, Февроша.

-Куда?

-К Нему!

И показала рябой, желтой рукою на небо – прямо в облако. А так там красиво и хорошо! Неужто, Он для бабушки алые перины постелил?

-И я с тобой хочу.

Посмотрела на внучку долго, ласково. Прижала сухими губами нахмуренный детский лобик.

-Тебе еще рано. Но - и ты будешь.

-Скоро?

-Нет! - засмеялась старуха, - Это счастье. Бояться - не надо... а еще больше счастье вместе с любимым человеком туда попасть. Мне вот не довелось...

Помолчали вместе об этом, они так часто молчали – старая да малая. И хорошо, и тоскливо молчать, глядя, как румяная пенка тает на небе, будто на черничном варенье.

-Ты исцеляй людей. Люди спасибо скажут.

-Как?!

-Он поможет.

-ОН? Это тот, кто за облаком прячется?

-Угу, тот самый.

-А говорят, тебе леший да русалки помогают?

-И они, и они...

-А как же - Он?

-Он везде. И Он – один. А раз русалки мне помогают, значит - Он так решил...».

Глава 5. ПЕТЮНЯ

Петюня Глебов рассеянно скользнул голой ступней по острым верхушкам молодых травинок. Это оказалось приятно. Он повторил щекочущее упражнение еще несколько раз – туда-сюда, туда-сюда. И улыбнулся верности недавно принятого решения – скинуть на фиг ботинки вместе с носками.

Решение, кстати, не из легких. Не каждый смельчак, а лишь особенный – такой, как Петюня, посмел бы явиться босым на столь помпезное мероприятие! Но вот уже скоро полчаса как новенькая пара спортивных «Гуччи» из последней коллекции «весна-лето» небрежно валяются в стороне.

-Э-э, здравствуй... гм... Петр. Живописно возлежишь.

Смущенный румянец заката вспыхнул внезапным стыдом, но быстро и бесследно растворился в зелено-желтом цинизме прищуренных глаз Стефана.

Глаза его – некрупные и почти без ресниц, странной, неестественно правильной формы, как два нарисованных по шаблону эллипса, напоминали змеиные. Что отнюдь не мешало Стефану быть ведущим фотографом одного из глянцевых журналов, денди и ловеласом. И сиять неброско и стильно, как сияли последние лучи в желтом золоте его галстучной булавки.

-Если включить меня в композицию, будет прямо Моне. «Завтрак на траве». Вот только обнаженной красавицы не хватает, а так – вполне...

-А-а, здорово... чувачок. Кому не хватает? Вон же их сколько...

Небрежность ответного приветствия, откровенно намеренная, граничила с хамством. Словно этим можно было хоть немного подпортить безупречность Стефанового костюма, совершенство прически и безукоризненность аксессуаров. Конечно, ничего такого не произошло. Но тонкое, немного змеиное лицо не мгновение потеряло светскость, когда его изломала досадливая гримаса. Тон изменился тоже:

-Петя. Не перелег бы ты в другое место? Знаешь ли...

-Не по-о-онял!

Петюня, приподнявшись на локте, умудрился оглядеть стоявшего над ним Стефана сверху вниз.

-А здесь я тебе типа - вид порчу?

-В общем, да, - Не без удовольствия согласился Стефан, - Ты удивишься, но некоторые люди работают... даже сейчас. В общем, скоро здесь будут снимать... для «Муз ТВ»... как раз на этом месте и...

-Ну, вот когда будут - тогда и перелягу!

Ведущий фешн-фотограф, сочтя неприятную миссию исполненной, поспешил удалиться. Слишком чудный вечер, чтобы портить его препирательством с молодыми хамами, даже если этот хам – брат главного редактора.