В ожидании чуда. Рождественские и святочные рассказы

– Когда нас собиралось трое в комнате: твой дед, твоя мама и я, то смеялись мы постоянно! – делилась бабушка. – Мы говорили на страшной смеси английского и русского, а Эдвард специально подтрунивал над нами, делая вид, что ничегошеньки не понимает. А ведь понимал он почти все после стольких-то лет проживания со мной под одной крышей, другое дело, разговаривать ему было сложно.

К великому сожалению, веселого деда Иринка не застала в живых.

– Поехал он в далекую Индию. На большом корабле. – Тут бабушка заметно грустнела и начинала часто вздыхать. – В океане случился страшный шторм, какого не видывали даже старожилы. Все, Ирочка, погибли. Улетели на небеса.

Потом улетела на небеса мама, а после и бабуля, оставив Иринку на попечении старшей дочери. Мама всегда называла Иринку Снежинкой, потому что девочка любила перебегать из комнаты в комнату быстро, едва касаясь ножками пола, а волосенки у нее были светлые – вовсе не рыжие, как у деда, тети и кузена.

– Ты Снежинка моя, – говорила ласково мама. – Иринка-Снежинка. Беленькое мое, искристое чудо.

Всего на одной открытке, привезенной когда-то мамой из России, был изображен снег: летят санки по снегу, вокруг те самые снежинки, а в санках тех красивая леди с тремя смеющимися детишками. Зимой в Англии Иринка ни разу за свою небольшую жизнь снега не видела. Становилось холодно, сколько ни топи замок. За окнами часто стучал дождь, тучи покрывали небо, а Иринка куталась в шерстяные пледы, глядя на рождественскую открытку, и жалела, что вокруг не белым-бело, а темным-темно.

Папу Иринка не знала. Он улетел на небеса первым. Точнее, до него улетел дедушка Эдвард, а вслед уж и папа. Папа тоже был русским, как бабушка. То есть не как мама – наполовину, а совсем даже полностью. О папе говорили кратко.

– Приехала я, Иринка, с тобой в Англию навестить родных, а папа твой умер. Уже и не вернулась я обратно в Россию, – скупо описывала мама случившееся. Иринка не настаивала на более подробном рассказе. Но вот теперь, как и с бабушкиными советами про любовь ко всем людям и «поминайкакзвали», интересно, что с папой случилось, а не спросишь.

– Айрин, ты меня слушаешь?! – Голос тети ворвался бурей в головку девочки, и она тут же представила деда Эдварда, которого точно такое накрыло в далеком океане.

Иринка кивнула и, бесстрашно посмотрев «буре» в лицо, спросила:

– Зачем вы сожгли Пушкин? Это память о бабушке и маме. – Слезы хотели начать литься из глаз, но Иринка не стала моргать, решив не показывать тете Гвендолен своей слабости.

– Так ты была наказана! У нас гости, а потому – ранний ужин. Ты забыла и была наказана. Элджи был так любезен, что нашел мосье Пушкин.

Тут из-за угла гостиной показалась рыжая голова кузена. Элджернон показал Иринке язык и скрылся.

– Быстро за стол! – скомандовала тетя, повернулась к девочке спиной и направилась в комнату.

Иринка вынула платок из рукава платья. Она промокнула глаза, часто-часто заморгав. Ее ждали, пришлось выйти к гостям. Иринка появилась в проеме гостиной, готовая извиниться за опоздание, но ее никто не заметил. Она аккуратно присела на краешек дивана в ожидании команды тети пройти к столу. Ужин, благо, длился недолго: гости засобирались обратно домой, не выказывая желания задерживаться дольше.

– Я вам пишу, чегожеболе, – пробравшись мимо злобных портретов к себе, Иринка встала перед зеркалом и начала вспоминать стихотворение. В который раз она пожалела, что не у кого спросить значение подзабытых слов. Хотя, может, она их и не знала раньше, может, маленьким не приходится сталкиваться с «поминайкакзвали» и «чегожеболе».

Расправив юбку и выпрямив спину, Иринка продолжила:

– Чегожеямогу, – в одно слово старательно выговорила она, – еще сказат. Тепер знат вашейволе меня презреньем наказат!

Все гласные буквы Иринка произносила твердо, а «знать» и «сказать» оказались без мягкого знака на конце. Поправить девочку было некому. Она сама понимала, что язык забывается, несмотря на все ее старания. Пока мосье Пушкин не сожгли, Иринка читала кое-как, по складам стихотворения и даже перерисовывала из книги буквы, а то и целые слова. «Теперь я точно забуду все!» – неожиданно силы оставили ее. Иринка медленно опустилась на стул и заплакала.

– Чегожеямогу, сказат, сказат… – Она горько всхлипывала, а слезы капали на чистый лист бумаги, где утром девочка только и успела вывести «Онегин».

Светало. Степан Аркадьевич при помощи Пафнутия стянул с себя фрак, а дальше так и рухнул на шелковые простыни в штанах и рубашке. Уж после верный Пафнутий снял с барина кожаные, дорогие туфли. Остальное не решился – громкий храп указывал на то, что Степан Аркадьевич погрузился в глубокий сон, и тревожить его было негоже.

– Ох, барин, жениться бы вам, – вздохнул седовласый Пафнутий, знавший Степана Аркадьевича еще шаловливым карапузом. Он прошел к окнам, раздвинул тяжелые портьеры и глянул на улицу. В пять утра булочники уже начали развозить свежий хлеб, сдобу, и запах доносился даже до второго этажа, заставив Пафнутия сглотнуть набежавшую слюну. Мальчишки забирали стопки газет у старшего и разбегались стайками во все концы. Пролетка резво промчалась мимо, видимо, возвращая домой такого же непутевого барина, как и его Степан Аркадьевич, а может, и даму-вдовицу, искавшую себе в светских салонах нового мужа. Пафнутий вздохнул, смахнул фартуком с подоконника пылинку и пошел вниз, на кухню, где ожидал утешить себя маковой булкой со стаканом теплого молока.

Перед глазами Степана Аркадьевича предстал потолок с амурами. Амуры немного поплыли в сторону, но позже вернулись на место, позволив Степану сесть на кровати и оценить собственное состояние. Оно оставляло желать лучшего. Голова кружилась, желудок неприятно скручивало, а главное, на душе, как водится после чрезмерных возлияний, яростно скребли кошки.

– Да чтоб я еще раз поехал к графине Зябликовой! – Степан потряс головой, отчего та закружилась сильнее, и перед глазами заплясали черные точки.

Вторую неделю Степан Аркадьевич исправно посещал суаре графини, вернувшейся в Москву из Парижа. Когда Пафнутий вежливо поинтересовался у барина, что такое суаре, Степан, помнится, ответил просто:

– Сие, друг мой, ужин, на который зовут гостей.

– Почему же вы, барин, приезжаете под утро? – спросил въедливый Пафнутий.

– Видишь ли… – Степан чуть задумался: а ведь и правда, почему «суаре», если тянется до утра. – Пожалуй, сие же «матине». Но начинается вечером, эх, – так выходит, что начинается ужин с вечеру. А уж после сидим за беседами, графиня Зябликова подает настоящий французский коньяк. Вот и клубника пошла – она клубнику подает. Люди, которые не смогли поспеть к ужину, подъезжают на коньяк. Многие интересуются Парижами, знаешь ли, хотят услышать последние новости.

На самом деле большинство посещавших графиню и сами бывали в Париже и вполне могли себе позволить повторный визит. Однако московские сплетни, досужие разговоры плести следовало умело, можно сказать, филигранно. Одно дело сказать: «Я видел, в Парижах едывают лягушек». Совсем другое – сослаться на графиню Зябликову, которая лично видала, как сам русский царь их ел на приеме, а уж затем велел и собственному повару приготовить точно так же – по изысканному французскому рецепту.

– Нешто сам российский царь ест, прости Господи, этих тварей, что квакают без удержу, как кума Авдотья? Ни слова не разбери, а шуму и гвалту, будто на базар пошел. – Удивление на лице Пафнутия было неподдельным, и Степан Аркадьевич, даже вспоминая, засмеялся в голос, представив Пафнутьев шок от услышанного.

– Мало того что лягушек, так еще и улиток, – решил совсем сразить своего верного слугу Степан. – С чесночком, маслицем да укропчиком. И потом, Пафнутий, а свататься как? К графине Зябликовой на суаре возят девушек на выданье. Они, конечно, долго не засиживаются. Но для смотрин долго и не надо.

Тут промашка вышла – Степан Аркадьевич вспомнил, чем закончился разговор про суаре графини, и пожалел, что упомянул смотрины. Пафнутий, в отличие от лягушек, тему невест на выданье ухватил сноровисто и мгновенно помянул барину холостяцкий статус. Мол, пора, барин, жениться. Тогда и суаре ваши станут за ненадобностью: будете, мол, сидеть при жене и детишках.

Тридцать третий год пошел Степану Аркадьевичу, а так и слыл он знатным холостяком. Была у него тайна, которую хранил он заветно, никому не выдавая. Даже Пафнутию. Хотя, может, и стоило забыть про былое да жениться на одной из девушек, что образованны славно, но скромны, лицом недурны, в меру начитаны. Но Степан все ждал чуда, любви безмерной, а ничего такого не случалось…

– Встали-с, Степан Аркадьевич? Изволите завтракать? Нынче у немца в кондитерской замечательные вышли маковые булки. – Пафнутий вошел в комнату и встал у двери, взирая на барина безвинным взглядом не ведавшего греха человека.

Пришлось задуматься. Степан осознавал, что есть хочет, но вот от слов «маковая булка» начало крутить желудок. Во время суаре графиня Зябликова любила смешивать несмешиваемое: борщ, красную икру, пресловутых лягушек с улитками, воздушные безе и прочие изыски. Борщ почему-то у нее считался обязательным блюдом, хотя уж лучше бы просто лягушек, щедро сдобренных чесноком, чем борщ. Как-то с шампанским борщ в который раз сочетался у Степана Аркадьевича плохо. Осознав бытие, он все-таки решился чего-нибудь откушать.

– Неси, любезный Пафнутий, огурцов свежего посолу. Картошки пусть любезная твоя Марфушка наварит. Пирожки, если остались. Невмоготу уж заморского есть. Чего там напек немец в своей кондитерской, сегодня не по мне будет.

Пафнутий, надо сказать, радостно, поспешил вниз на кухню отдавать распоряжения. Но по дороге в который раз подумал: «Жениться бы барину. Сейчас бы уж отобедывал».

Службу утреннюю Степан Аркадьевич, знамо дело, не впервой, пропустил. Когда пенял ему батюшка за то, всегда обещал исправиться, но суаре не позволяли встать вовремя. Сейчас, когда уж пора бы обедать, а не завтракать, Степан опять вспомнил об обещании, данном батюшке. Отец Михаил, несмотря на седины, оставался энергичным и бодрым человеком, а потому, не наблюдая своего крестника в церкви по несколько дней кряду, сам лично отправлялся к нему домой. Тут уж Степану Аркадьевичу доставалось по первое число, словно ему было не за тридцать, а тринадцать годков.

Не успел Степан Аркадьевич отведать огурцов с картошкой, как точно в согласии с его мыслями внизу раздался звон колокольчика.

– Эх, барин, отец Михаил пришел! – Пафнутий успел вбежать в комнату быстрее батюшки, перепрыгивая порой через две ступеньки, забыв про свои преклонные года.

Степан Аркадьевич отряхнул крошки со штанин и встал с кресла. Он быстро оглядел спальню, в которой обычно ел, не утруждая Пафнутия накрывать в гостиной. Вид открывался не самый благостный: постель не прибрана, на стуле висит халат, возле окна валяются книжки, которые дарила графиня Зябликова. Читать их Степан Аркадьевич не стал – поэзия сына графини, исполненная витиеватых слов, замысловатых выражений, но совершенно лишенная смысла, его не занимала.

– Пафнутий, веди батюшку в гостиную. Сюда не годится!

Пафнутий кивнул и бросился вниз по лестнице встречать отца Михаила, которого пока задерживала разговорами Марфушка. Степан же Аркадьевич подошел к рукомойнику, брызнул на лицо воды, причесал непослушные светлые вихры. Затем без помощи Пафнутия быстро скинул вчерашнюю рубашку и надел свежую.

– Хоть так, – констатировал он, глянув на свое отражение в зеркало, и отправился встречать отца Михаила.

В гостиной Степан уселся в кресло и приготовился ждать гостя. Батюшка закончил разговор с Марфушкой, дав ей несколько наставлений, которые она, впрочем, и так могла получать ежедневно, так как службу посещала регулярно. Церковь, где служил отец Михаил, располагалась прямо напротив дома. Колокольный звон напоминал Марфушке родную деревню, откуда забрал ее Пафнутий замуж в город. Он также разносился по округе, умиротворяя, заставляя застыть в благоговении к такому чуду. Любила Марфушка выйти в свободную минутку из господского дома и подойти к церкви. Постоит-постоит, да идет дальше. А если в тот момент выйдет отец Михаил, то обязательно благословит. И точно чудо случится – заладится тот день, все как по маслу покатится.

Наконец проводил Пафнутий батюшку наверх, к барину. Чуть дверь открылась, Степан Аркадьевич вскочил на ноги и слегка поклонился.

– Рад видеть, отец Михаил. Несказанно! Присаживайтесь, будьте добры. Пафнутий, чаю нам принеси, да тех маковых булок, что аж с утра обещал.

Напоминать о том, что барин сам от булок отказался, Пафнутий не стал и отправился на кухню, бросить в чайник черносмородинового листа – больно душист чай получался с ним. Дорогому гостю в самый раз. А за свежими булками пусть Васек сгоняет, чай до кондитерской Рудольфа Брауна рукой подать. Не успеешь оглянуться, прибежит сынок со свеженькими.

– Ну что, Степушка, не видно тебя опять, – беззлобно посетовал отец Михаил. – Пришлось тебя побеспокоить, узнать, не случилось ли чего.

– Простите, грешен, – искренне раскаялся Степан Аркадьевич. – Тут недавно графиня Зябликова пожаловала из Парижей. Всё ужины устраивает. Неудобно отказать.

– Видал, – кивнул батюшка. – Захаживала она к нам. Пожертвования сделала. Щедра графиня, да, как стало нынче заведено, пытается деньгами за грехи расплачиваться. Я исповедоваться ей предложил, на службу прийти. Но она тоже вот на ужины ссылается. Некогда, мол. А следовало бы немного суеты поубавить. Суета от настоящей жизни отвлекает, от нашего предначертания.

– Эх, знать бы мне его, предначертание это. – Степан вздохнул, искренне попытавшись представить себе иную настоящую жизнь, чем та, которую вел обычно.

Отец Михаил встал и прошелся по комнате. Богатая светская обстановка не шла ни в какое сравнение с убранством его скромного жилища. Но модные статуэтки да броская мебель не вызывали в нем ни трепета, ни уж тем более зависти.

– Дано тебе было, Степушка, с детства много, – начал говорить он медленно. – А вот все без толку. Родители твои смотрят на тебя с небес и горюют, что не сумели втолковать ничего о смысле жизни и предначертании. О том, что род бы свой продолжить надо, рассказать детишкам историю семьи, как отцы их за Бога и родину воевали, как верно им служили в мирное время.

– Может, мне на войну пойти? – встрепенулся Степан Аркадьевич.

Отец Михаил покачал головой:

– Что просто так шашкой махать да из ружья палить? Войны нет, слава Богу. Ты бы, Степан, женился. Ходишь к графине Зябликовой на ужины, так хоть невесту себе присмотри.

В комнату вошел Пафнутий с подносом. Пока он расставлял посуду, Степан Аркадьевич задумался над своей судьбой. Вроде и жаловаться не на что, а ведь прав батюшка: бессмысленно его существование. Родители умерли один за другим, когда Степушке исполнилось шестнадцать. Остался он один, но с большим наследством – мотать не промотать. Получил отличное образование. Даже в Оксфорд ездил, в далекие англицкие земли. И что с того? Ну способен изъясняться не только по-русски, но и по-французски и по-английски, да на латыни. Было б чего изъяснять.

– Вы же знаете, отец Михаил, не могу я жениться, – пробормотал Степан, когда Пафнутий вышел из гостиной. – Не могу забыть ту девушку, хотя уж сколько времени прошло. Искал ее, писал письма: никакого ответа! Пропала, будто и не бывало. А потом выяснилось – умерла.

– Думаю, ты имеешь полное право найти себе жену. Больше десяти лет прошло. Тяжело мне эти слова говорить, но тебе надо постараться забыть прошлое. Отпустить. Иначе пропадешь ты, Степушка, пропадешь в этой суете своей. Видишь сам – не помогает это забыть. Только забыться. На ночь, на день. А потом память снова тебя гложет. Но если заведешь семью, начнутся приятные хлопоты. – Отец Михаил вспомнил детей и внуков, сколько ночей с ними провел, успокаивая да сопли утирая малышне. – Как первый родился, думал, не справлюсь. Держу крошку на руках, а у самого от страха поджилки трясутся: вдруг чего ему сломаю, уроню, не дай Бог! Такой крохотный! – Батюшка заулыбался. – А сейчас счастья большего нет, чем новорожденного крестить, внучат нянькать.

Взгрустнулось Степану Аркадьевичу.

– Чуда хочется, отец Михаил. Чуда!

– Приходи в церковь. Помолись. Попроси Господа. Что есть сил попроси. И молитвы читай. Оно может статься, и услышат твою просьбу.

После того как в камине сгорел мосье Пушкин, еще сложнее оказалось любить тетю Гвендолен и кузена Элджернона. Иринка старалась не плакать, но ей все чаще становилось очень одиноко в своей комнатке на втором этаже. Погода стояла замечательная – не жарко и без дождей, поэтому Иринка бо́льшую часть времени проводила в парке, который окружал дом. Там легко было затеряться среди вековых деревьев, и кузен Элджернон не мог найти Иринку, чтобы начать над ней глупо подшучивать.

Однажды Иринка, присев на пенек возле раскидистого дуба, услышала писк. Она покрутила головой по сторонам, но никого не обнаружила. Так как кто-то продолжал попискивать, Иринка стала смотреть внимательнее. И тут в зеленой траве обнаружилось рыжее пятнышко – маленький котенок, Бог весть каким образом попавший в парк, испуганно смотрел на девочку.

– Ой! – Иринка всплеснула руками. – Ты откуда взялся, рыжик?

Котик, понятное дело, промолчал, но подошел ближе и еще разок пискнул. Иринка отважилась взять его в руки: никогда доселе она не держала в руках котят. Впрочем, никакой другой живности тоже. Издалека, конечно, она наблюдала за собаками, утками, лошадьми, но так вот, чтобы взять в руки – нет, такого не бывало. Котенок не сопротивлялся, и через мгновение Иринка держала на коленях теплое и пушистое, забавное существо.

– И что мне с тобой делать? – спросила она скорее себя, чем котенка. – Рыжик, тебя тетя даже на порог не пустит. Но я попробую принести тебе поесть. Что ты предпочитаешь на обед?

В ответ котенок лишь пискнул. Оставалось догадываться о его предпочтениях самой. Иринка решила стащить чего-нибудь с кухни.

– Не знат, не знат, – сказала она по-русски, не прекращая попыток говорить на языке мосье Пушкин хотя бы с самой собой. – Но если тетя Гвендолен меня поймает, то, китти, случится со мной страшное «поминайкакзвали».

Она опустила котенка на землю и велела ждать здесь, у пенька. Казалось, тот понял, свернулся клубочком среди высокой травы, пискнув еще разок. А Иринка отправилась на кухню. На кухне обычно заправлял дядюшка Уил. Толстяк был добрым малым, но леди Брэкнелл постоянно его ругала. То он испечет бисквиты с заварным кремом, а надо с шоколадным. То, наоборот, польет шоколадом, а надо было с заварным. То утром следовало подать овсянку, а то омлет с ветчиной – хотя меню назавтра тетя всегда обсуждала накануне вечером, проводя за этим занятием немало времени. Только вечером, после ужина, дядюшка Уил ненадолго мог отдохнуть от упреков хозяйки. Он приносил Иринке теплого молока и недоеденных бисквитов. А если вдруг кузен их все-таки доедал, несмотря на замечания тети Гвендолен, то Уил приносил несколько кусочков хрустящего хлеба. Иринка была уверена: котику на кухне у дядюшки Уила угощение найдется!

– Какие гости к нам пожаловали! – воскликнул Уил, увидев на пороге кухни Иринку. – Оголодала поди! Смотри, бисквиты свежие. Можешь брать, пока твой братец все не съел! – Дядюшка Уил засмеялся, вытер фартуком руки и положил на тарелку парочку свежих печенюшек.

– Спасибо, дядюшка! – Иринка не удержалась: откусила от бисквита кусок. – А вы не скажете, чем питается котенок?

– Ох, котенок? – Уил с удивлением посмотрел на девочку. – Молочко пьет, мясо, рыбку ест. Да, скажу тебе по правде, не кормил я никогда котят. Дам тебе немного, что от вчерашнего обеда осталось. Давай, положу. Только тете на глаза не попадись. И вот тебе отдельно бисквиты. Не перепутай, что тебе, а что котенку. – Дядюшка Уил подмигнул Иринке и аккуратно разложил еду по разным котомкам.

Кухня находилась на первом этаже, а попасть в нее незамеченной не составляло труда. В комнаты прислуги и на кухню попадали через заднюю дверь. Передняя – та, через которую проходили хозяева и гости, – всегда оставалась под неусыпным контролем леди Брэкнелл. Тут мышь не прошмыгнет. Именно поэтому любила Иринка заднюю дверь. Там ей улыбались слуги, приветливо махали руками их дети, а дядюшка Уил всегда с готовностью выносил ей что-нибудь вкусненькое из кухни.

Взяв две котомочки, Иринка снова вышла в парк. Котенок послушно ждал там, где она его оставила полчаса назад.

– Попробуй, – Иринка разложила снедь на тряпочке, – вдруг понравится.

Сама она стала доедать бисквиты. Котенок не заставил себя уговаривать и начал уплетать за милую душу остатки вчерашнего хозяйского обеда и ужина. Иринка долго сидела со своим новым другом, а в итоге опоздала к учителю, который пришел давать ей уроки латыни. Тетя не заметила опоздания, зато кузен Элджи гордо восседал за партой вместо Иринки.

– Ты опоздала! – провозгласил он, увидев кузину. – Будет тебе трепка.

Элджернон сполз со стула и, как обычно, показал Иринке язык.

– Давайте начнем заниматься, юная леди, – миролюбиво предложил учитель.

Иринка послушно открыла книгу…

Гнев тети Гвендолен не заставил себя ждать. Вечером она попросила Иринку прийти в гостиную. Ничего хорошего это не предвещало.

– Ох, будет мне «поминайкакзвали», – сказала Иринка своему отражению в зеркале, – будет мне «чегожеболе».

Портреты по дороге вниз смотрели на Иринку совсем уж строго. Женщины тыкали ей веером в спину, а мужчины грозили шпагами. Девочка храбро пробиралась мимо грозных родичей. Некоторые из них когда-то воевали против врагов Англии. «Но я ж им не враг», – думала Иринка, пытаясь убедить портреты не пугать ее. В гостиной ждал враг пострашнее всех испанцев и французов вместе взятых. Иринка приготовилась просить прощения: ведь и правда была виновата, опоздала на урок.