Я ненавижу любить тебя

Глава 2. Тени прошлого

После того вечера в туалете школа изменилась.

Не стала лучше. Не надо фантастики.

Просто вокруг меня будто появился невидимый знак: «Осторожно, возможно, охраняется Корсаковым».

Алиса перестала цеплять меня открыто. Ее подружки при виде меня делали лица, будто я внезапно стала неприятным воспоминанием. Кристина и Соня, которые до этого общались со мной в режиме «мы вроде милые, но на всякий случай не слишком», теперь здоровались.

Даже учителя начали замечать меня внимательнее.

Так себе суперспособность, если честно. Но лучше, чем быть школьной грушей для битья.

Рома в первый день после случившегося не подошел.

Я видела его на большой перемене. Он стоял у окна на втором этаже, разговаривал с Ильей, кажется. Точнее, Илья говорил, а Рома слушал с таким видом, будто внутренне уже ушел из этого разговора километров на пять.

Потом он посмотрел на меня.

Просто посмотрел.

А у меня почему-то внутри все стало не на месте.

Я отвернулась первой. Опять.

Надо было завести список личных достижений: «День третий. Настя Туманова снова проиграла в гляделки парню, который даже не пытался играть».

После уроков я вышла из школы и увидела его у ворот.

Рома стоял, засунув руки в карманы, и делал вид, что просто оказался там случайно. Очень убедительно. Прямо случайней некуда.

– Привет, – сказала я.

– Привет.

– Ты здесь стоишь или меня ждешь?

– А как тебе удобнее?

– Мне удобнее знать правду.

– Тогда жду.

Вот так просто.

Без игры. Без «ну, может быть». Без дурацкой ухмылки. Сказал – и все.

Я даже растерялась.

– Зачем?

– Провожу.

– Я сама могу дойти.

– Можешь.

– Но ты все равно проводишь?

– Да.

Мы пошли рядом.

Сначала было неловко. Не так, как в кино, где герои молчат красиво, а вокруг играет музыка. Нет. Я слышала только свои шаги, его шаги и собственные мысли, которые бегали кругами: «Что сказать? Не молчи. Нет, молчи. Нет, скажи что-нибудь нормальное. Только не тупость».

В итоге я сказала:

– У тебя костяшки разбиты.

Гениально.

Рома посмотрел на свою руку.

– Бывает.

– Ты дрался?

– Бывает.

– У тебя богатый словарный запас.

Он покосился на меня.

– Бывает.

Я фыркнула.

И почему-то после этого стало легче.

Мы начали видеться почти каждый день. Сначала действительно случайно. Потом «случайно». Потом уже никто не притворялся.

Рома ждал меня у школы, и мы шли пешком. Иногда к моему дому. Иногда делали крюк через набережную. Иногда заходили за кофе в автомате, который выдавал напиток, по вкусу похожий на теплое разочарование.

Он пил черный кофе без сахара.

Разумеется. Опасные парни, наверное, рождаются уже с такой настройкой.

– Как ты это пьешь? – спросила я однажды.

– Ртом.

– Очень смешно.

– Я старался.

Я купила себе капучино с сиропом, сделала глоток и поморщилась.

– Фу. Кажется, этот автомат ненавидит людей.

– Дай.

Я протянула стакан. Рома попробовал.

– Нормально.

– У тебя рецепторы мертвые.

– Скорее закаленные.

С ним было странно спокойно.

Не легко. Нет. Легкость – это когда человек улыбается, болтает обо всем подряд, и тебе не приходится думать, что там за стеной у него внутри.

С Ромой было иначе.

Он не заполнял тишину. Не лез с вопросами. Не просил рассказать про отца, переезд, старую школу, Сашку, бабушку, мою комнату, в которой я больше не просыпалась. Он просто шел рядом.

И от этого почему-то хотелось говорить.

– Я раньше думала, что переехать – это как начать новую страницу, – сказала я однажды, когда мы сидели на лавке у реки. – А оказалось, как будто тебе вырвали половину книги и сказали писать дальше.

Рома бросил маленький камешек в воду.

– Твой отец решил?

– Все решил отец.

– Часто так делает?

– Всегда.

– Мой тоже решал, – сказал он. – Пока мог.

Я повернулась к нему.

– А сейчас?

– Сейчас он сидит.

Сказал спокойно. Слишком спокойно для такой фразы.

Я не знала, что ответить. «Прости» звучало глупо. «За что?» – еще глупее.

Поэтому я молчала.

Рома оценил.

– Не спросишь?

– Хочешь – сам скажешь.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно.

– Ты странная, Туманова.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

– Я сама решу.

Он усмехнулся.

И мне стало приятно.

Ненормально приятно. Так приятно, будто мне подарили не улыбку, а редкое доказательство, что Рома Корсаков вообще умеет быть живым, а не только мрачным.

Про него ходили слухи.

Конечно, ходили. В школе вообще слухи размножаются быстрее бактерий в школьной столовой.

Говорили, что он дерется. Что его боятся даже старшие. Что отец у него убийца. Что мать пьет. Что Рома связан с какими-то мутными людьми. Что однажды он разбил парню лицо так, что тот неделю не выходил из дома.

Когда я спросила Лену, правда ли это, она посмотрела на меня так, будто я решила потрогать оголенный провод.

– Настя, – сказала она тихо. – Рома не плохой. Но рядом с ним опасно.

– Это разные вещи?

– Иногда да. Иногда нет.

Это было, пожалуй, самое глубокое, что Лена произнесла за все время нашего знакомства. Я даже зауважала ее молчание: видимо, оно копило хорошие фразы.

Я начала замечать в Роме детали.

Он не любил, когда кто-то подходил со спины. Всегда чуть поворачивал голову, даже если человек проходил далеко.

Он почти никогда не говорил о доме.

На руке у него часто были свежие ссадины. Когда я спрашивала, он отвечал «работа». На какую такую работу ходит одиннадцатиклассник после уроков и почему эта работа кусается, он не уточнял.

В музыкальном магазине на старой улице он долго смотрел на гитары.

Мы зашли туда случайно. На улице начался дождь, а вывеска светилась теплым желтым светом, и мне захотелось внутрь. В магазине пахло деревом, пылью и чем-то волшебным. На стенах висели гитары, в углу стояло пианино, за стойкой скучал парень с тоннелями в ушах.

Рома остановился у старой акустической гитары.

Не трогал. Просто смотрел.

– Ты играешь? – спросила я.

– Играл.

– Почему бросил?

Он пожал плечом.

– Стало не до красивых звуков.

Я запомнила эту фразу.

Потому что Рома редко говорил красиво. И если говорил, то явно случайно, как будто у него внутри все-таки был спрятан человек, который когда-то верил не только в удары.

Через пару дней он позвал меня к себе.

Не романтично. Не «хочешь зайти?». Не с загадочным взглядом.

Просто написал: «Будешь рядом – зайди».

Я стояла у окна и смотрела на дом напротив минут пять.

Очень взрослая, разумная Настя внутри меня говорила: «Не ходи. Ты знаешь его слишком мало. Про него ходят слухи. Ты уже попала в неприятности, может, хватит?»

Другая Настя, видимо, та, у которой инстинкт самосохранения ушел в отпуск, уже натягивала кроссовки.

Я пошла.

В подъезде Ромы пахло сыростью и табаком. Квартира была на пятом этаже. Дверь он открыл сразу, как будто стоял рядом и ждал.

– Привет.

– Привет.

– Заходи.

Квартира оказалась маленькой. Не бедной даже. Усталой. Есть такие дома, где мебель вроде стоит, обои вроде на месте, но все равно чувствуешь: здесь давно никто не расслаблялся.

Пахло крепким чаем, дешевым стиральным порошком и чем-то горьким.

– Мама дома? – спросила я.

– Нет.

Больше он ничего не объяснил.

Я не стала уточнять.

Его комната была почти пустой. Кровать, стол, стул, полка с несколькими книгами, гитара в углу. На подоконнике – пепельница, хотя сам он при мне почти не курил. Наверное, специально. Почему-то от этой мысли стало тепло.

– Садись, – сказал он.

Я села на край кровати. Рома налил чай в кружку с отколотой ручкой и протянул мне.

– Спасибо.

Он сел напротив, на стул. Между нами было расстояние в метр, но казалось, что воздуха в комнате стало слишком мало.

– Сыграешь? – спросила я, кивнув на гитару.

– Нет.

– Почему?

– Не хочу позориться.

– Поздно, ты уже пригласил меня в гости. Самый страшный этап пройден.

Он посмотрел на меня с таким выражением, будто не решил, раздражаю я его или забавляю.

Потом все-таки взял гитару.

Сначала Рома перебирал струны неуверенно, будто вспоминал не мелодию, а себя прежнего. Потом звук стал ровнее.

Мелодия была простая. Грустная. Без выпендрежа. Не из тех, что играют, чтобы впечатлить девочку.

Из тех, что играют, когда словами не получается.

Я слушала и боялась пошевелиться.

Когда он закончил, в комнате повисла тишина.

– Ты талантливый, – сказала я.

Рома поморщился.

– Не надо.

– Что не надо?

– Смотреть на меня так, будто я хороший.

– А если ты хороший?

Он усмехнулся. Без веселья.

– Ты меня не знаешь.

– Так расскажи.

Вот тут он должен был отшутиться. Или сказать: «Нечего рассказывать». Или выгнать меня, потому что Рома Корсаков не из тех, кто раскрывает душу девочкам с кружкой чая.

Но он молчал.

Долго.

Потом поставил гитару к стене и сказал:

– Отец сидит за убийство.

Я замерла.

Рома смотрел не на меня, а на пол.

– Мать после этого сломалась. Пить начала. Сначала немного, потом не немного. Я какое-то время думал, что смогу все вытянуть. Учебу, дом, ее, себя. Потом понял, что люди не рюкзаки. На спину не закинешь и не вынесешь.

Он говорил ровно. Почти скупо.

И от этого было больнее.

– Я дрался. Много. С кем надо и с кем не надо. Работал где брали. Врал, что старше. Иногда получалось. Иногда нет. В общем, ничего интересного.

Ничего интересного.

Конечно.

Просто детство, которое кто-то пережевал и выплюнул. Просто мать, которую он пытался спасти. Просто отец в тюрьме. Просто парень, который научился быть опасным, потому что иначе его бы съели.

– А ты чего хочешь? – спросила я.

Рома поднял взгляд.

– В смысле?

– Для себя.

Он молчал так долго, что я уже решила, что спросила лишнее. Потом сказал:

– Проснуться однажды и не ждать удара.

У меня что-то сжалось под ребрами.

Не красиво. Не романтично. Просто больно.

– Это много, – сказала я.

– Поэтому не планирую.

– Врешь.

Он прищурился.

– Опять?

– Да. Ты планируешь. Просто боишься признаться, что тоже хочешь нормальной жизни.

– Нормальной?

– Да. Без драк. Без долгов чужого прошлого. Без ощущения, что весь мир против тебя.

– Ты оптимистка.

– Нет. Я новенькая в элитной гимназии, которую ненавидит Алиса. Оптимизм умер на входе.

Он вдруг тихо рассмеялся.

Не усмехнулся. Не фыркнул.

Рассмеялся.

Я даже растерялась. Улыбка у него была редкая и какая-то неправильная для его лица. Будто туда случайно включили свет.

Рома протянул руку.

Я посмотрела на его пальцы. На разбитые костяшки. На короткие царапины. На то, как осторожно он ждет, не приближаясь первым слишком сильно.

Я вложила свою ладонь в его.

Его пальцы были холодными.

Сжатие – осторожным.

– Ты опасно на меня смотришь, Настя, – сказал он хрипло.

– Как?

– Как будто я еще не совсем потерян.

Я не стала улыбаться.

Почему-то это было бы неправильно.

– А ты и не потерян.

Он отвел взгляд, но руку не отпустил.

– Не обещай того, чего не сможешь выдержать.

– Я ничего не обещаю.

– Тогда что ты делаешь?

Я посмотрела на наши сцепленные пальцы.

– Остаюсь.

В комнате стало совсем тихо.

За стеной кто-то включил телевизор. Во дворе сигнализация коротко пискнула и замолчала. Чай давно остыл.

А мы сидели и держались за руки, будто это не жест, а договор. Не о вечности. Не о любви. Не о спасении.

Просто о том, что в эту минуту никто никуда не уходит.

Когда стемнело, Рома проводил меня до двери.

– Настя.

– Что?

Он смотрел на меня так, будто хотел сказать что-то важное, но не знал, в какой форме это выдают нормальным людям.

В итоге сказал:

– Не подходи слишком близко, если не готова увидеть некрасивое.

Я пожала плечами.

– Поздно.

– Что поздно?

– Я уже увидела. И все равно пришла.

Он замер.

Потом у него на лице появилось то самое короткое выражение. Не улыбка даже. Так, трещина в броне.

Я вышла из подъезда и пошла через двор к своему дому. В окнах уже горел свет. Где-то лаяла собака. Небо было темным, мокрым, весенним.

Я понимала, что влюбляюсь.

Не так, как представляла раньше. Без розовых фильтров, бабочек и песен из сериалов.

Я влюблялась в парня, от которого все советовали держаться подальше.

В парня с разбитыми костяшками, грустной гитарой и мечтой проснуться без страха.

И самое ужасное – мне совсем не хотелось спасаться.

Глава 3. Первая любовь или первая ложь?

После вечера у Ромы все стало странным.

Не плохим. Не хорошим.

Опасным.

Раньше между нами было расстояние. Школьные коридоры. Двор. Окна напротив. Слухи. Его мрачный вид и моя привычка не лезть туда, где можно получить по голове.

А теперь между нами была его комната. Гитара. Холодные пальцы. Фраза про то, что он хочет проснуться и не ждать удара.

И моя ладонь в его ладони.

Попробуй после такого вести себя нормально.

Я пыталась.

Правда.

На уроках смотрела в тетрадь. На переменах делала вид, что занята телефоном. В столовой слушала, как Кристина с Соней обсуждают выпускные платья, хотя до выпускного было еще жить и жить.

Но стоило Роме появиться в коридоре, и мой мозг превращался в бесполезную кашу.

Он не делал ничего особенного. Просто шел. Черная толстовка, темные волосы, руки в карманах, взгляд чуть исподлобья. И все. Половина девочек оглядывалась. Вторая половина делала вид, что не оглядывается.

А я смотрела в тетрадь так старательно, будто там скрывался смысл жизни.

– Ты опять краснеешь, – тихо сказала Лена на математике.

– Не краснею.

– Угу.

– У меня просто душно.

– Окно открыто.

– Значит, сквозняк горячий.

Лена посмотрела на меня поверх очков.

Иногда молчаливые люди умеют издеваться без слов.

После школы Рома ждал меня у ворот.

Каждый день.

Не с цветами. Не с милыми сообщениями. Не с романтическими «я соскучился». Он просто стоял, как будто так и надо. Как будто провожать меня стало частью его расписания: школа, драки с внутренними демонами, Настя до дома.

– Привет, – сказала я.

– Привет.

– Ты снова случайно тут стоишь?

– Ага. Уже пятый раз подряд.

– Удивительное совпадение.

– Судьба.

Я фыркнула, а он едва заметно усмехнулся.

И мы пошли.

Иногда к реке. Иногда через дворы. Иногда просто кругами вокруг нашего жилого комплекса, потому что расходиться не хотелось, а признаваться в этом было слишком неловко.

С ним молчание не давило.

Это было странно. Обычно если человек молчит, ты начинаешь лихорадочно искать тему. Погода, школа, домашка, тупые мемы, конец света – что угодно, лишь бы не неловкость.

С Ромой можно было идти рядом и ничего не говорить.

И мне нравилось.

Даже слишком.

– Ты сегодня весь день на меня не смотрела, – сказал он однажды.

Мы сидели в парке на облезлой лавочке. Вокруг пахло мокрой землей и весной, которая вроде бы уже пришла, но пока передумала быть теплой.

– Смотрела.

– Нет.

– Ты следил?

– Да.

Я повернулась к нему.

– Вот так просто признаешься?

– А смысл врать?

Это было в нем самым опасным.

Не сила. Не слухи. Не разбитые костяшки.

Честность.

Когда Рома решал говорить правду, он говорил ее так прямо, что хотелось либо спрятаться, либо подойти ближе.

Я выбрала опасный вариант.

– Я смотрела, – призналась я. – Просто старалась, чтобы ты не заметил.

– Плохо старалась.

– Спасибо за поддержку.

Он посмотрел на меня. Долго. Слишком внимательно. У меня внутри все натянулось, как струна.

– Настя.

– Что?

– Ты понимаешь, что делаешь?

– Сижу на лавочке?

– Не язви.

– Тогда нет. Не понимаю.

Он отвел взгляд, сжал пальцы в замок.

– Я не тот парень, с которым бывает спокойно.

– А кто сказал, что я ищу спокойного?

– Умные люди ищут.

– Значит, у меня проблемы с умом.

– Настя.

Он произнес мое имя так, что я замолчала.

Рома повернулся ко мне. В его глазах не было привычной насмешки. Только напряжение. Сдержанное, темное, почти злое. Не на меня. На себя.

– Ты не знаешь, во что лезешь.

– Так объясни.

– Не все можно объяснить.

– Удобно.

– Это не игра.

– А я и не играю.

Он выдохнул, будто я делала все не по инструкции и этим его окончательно бесила.

– Со мной будет больно, – сказал он.

Красиво, конечно. Прямо надпись на плакате плохого парня.

Но мне почему-то не было смешно.

– Мне и без тебя больно, – ответила я. – Просто с тобой я хотя бы не притворяюсь, что все нормально.

Он замер.

Вот после этой фразы все и случилось.

Рома наклонился не резко. Не так, будто собирался взять то, что ему принадлежит. Скорее наоборот – будто давал мне секунду передумать.

Я не передумала.

Его ладонь коснулась моей щеки. Осторожно. Тепло. Большой палец едва задел скулу.

А потом он меня поцеловал.

Первый поцелуй с Ромой Корсаковым оказался совсем не таким, как я представляла первые поцелуи.

Никакой музыки. Никакого заката в нужном месте. Никакой идеальной картинки, которую можно потом пересматривать в голове с розовыми фильтрами.

Только холодный воздух, его губы, моя дрожь и ощущение, что мир наконец перестал быть чужим.

Он целовал осторожно. Слишком осторожно для парня, которого боялась половина школы.

Будто я могла исчезнуть.

Или разбиться.

Когда Рома отстранился, я открыла глаза не сразу. Просто боялась, что если открою, все закончится.

– Прости, – хрипло сказал он.

Вот это было неожиданно.

– За что?

– За то, что хотел это сделать слишком давно.

Сердце ударилось куда-то в горло.

– Тогда не извиняйся, – прошептала я.

Второй поцелуй был уже другим.

Не вопросом.

Ответом.

После этого все в школе изменилось окончательно.

Нет, мы не объявляли себя парой. Не устраивали официальную пресс-конференцию для 11 «А». Не писали статус в соцсетях. Просто Рома стал чаще брать меня за руку. Провожал. Иногда касался моей спины, когда мы проходили через толпу.

И этого хватило.

К концу недели я стала «девочкой Корсакова».

Звучало так, будто меня внесли в школьный кадастр.

Меня это раздражало.

И, если совсем честно, немного радовало.

Потому что после туалета, Алисы и вечной чужой оценки мне впервые казалось, что рядом есть человек, который встанет передо мной, если мир снова решит напасть.

Плохая мысль. Неправильная.

Но приятная.

Счастье длилось недолго.

Разумеется.

Я уже начинала понимать: если в моей жизни появляется хорошее, где-то обязательно стоит неприятность и выбирает момент для эффектного входа.

Дениса Лаврова я увидела у подъезда Ромы.

Высокий. Светловолосый. Красивый так, как бывают красивы люди, которые слишком рано поняли, что внешность можно использовать как оружие. Дорогое пальто, уверенная улыбка, взгляд, от которого хотелось сделать шаг назад.

Они с Ромой спорили.

Нет, не спорили.

Между ними воздух искрил так, будто еще секунда – и начнется пожар.

– Рома? – позвала я.

Он резко обернулся.

И я увидела страх.

Не за себя. За меня.

– Уходи, Настя.

Обожаю, когда мне указывают. Особенно мужчины с разбитыми костяшками.

– Что происходит?

Светловолосый парень посмотрел на меня и улыбнулся.

– А это и есть твоя новая хорошая девочка?

Мне сразу не понравилось, как он сказал «хорошая».

Будто это не слово, а пятно, которое ему хочется испачкать.

– Закрой рот, Денис, – тихо сказал Рома.

– А то что? Опять будешь героем? – Денис сделал шаг ближе. – Или расскажешь ей, кто ты такой на самом деле?

Рома ударил первым.

Все произошло слишком быстро.

Толчок. Удар. Кровь на губе у Ромы. Мой крик, который вышел каким-то глупым и тонким. Денис тоже ударил, но Рома был быстрее, злее, страшнее. В нем будто щелкнул переключатель.

– Хватит! – Я вцепилась Роме в рукав. – Рома, хватит!

Он замер не сразу.

Сначала посмотрел на Дениса так, будто еще решал, оставить его целым или нет. Потом перевел взгляд на меня.

И вернулся.

Не полностью. Но настолько, чтобы отступить.

Денис сплюнул кровь и улыбнулся.

– Ты еще пожалеешь, Корсаков. И девочка твоя тоже.

Он ушел, а я осталась стоять с ватными ногами.

– Кто это? – спросила я.

Рома вытер кровь тыльной стороной ладони.

– Никто.

– Не начинай.

– Денис Лавров, – сказал он после паузы. – Мы раньше пересекались.

– Пересекались – это когда в магазине за хлебом столкнулись. А у вас выглядело так, будто вы в прошлой жизни делили труп.