- -
- 100%
- +
— Не должна, — сказала Мирослава. — Но, видимо, услышит.
Яромила первой достала из-за пояса узкий футляр. Когда она открыла его, в палате как будто стало холоднее.
Внутри лежала игла.
Простая на вид, темная, длинная, как у хорошей швеи, только металл ее не блестел, а будто втягивал свет.
— Не трогай, — сказала Велимира резко.
Поздно.
Мирослава уже протянула руку. Не из смелости. Из той странной тяги, которую человек испытывает к предмету, если в нем вдруг чувствуется что-то старое и свое.
Едва подушечка пальца коснулась металла, мир вспыхнул белым.
Она увидела снег. Скалу. Черный дом над обрывом. Человека у окна. И услышала голос — мужской, низкий, усталый:
«Не эту. Она еще слишком живая».
Мирослава отдернула руку, точно обожглась.
— Что ты увидела? — тихо спросила Яромила.
— Ничего.
— Врешь, — сказал Ратибор.
— А тебя кто спрашивал?
Но Яромила уже улыбалась не губами, а взглядом.
— Узнавание пошло быстрее, чем я думала.
— Никакого узнавания нет.
Ведан смотрел на нее без торжества.
— Есть. Просто тебе не нравится его цена.
— Тогда скажи цену вслух.
— До новой луны ты должна оказаться на севере. Если связка подтвердится, мы укрепим печать и закроем часть разрывов. Если нет — все станет намного хуже, чем здесь сейчас умеют себе представить.
— А если я не поеду?
— Тогда мы уйдем, — сказал Ведан.
— Хорошая новость.
— Для кладбища, — добавил Ратибор.
Князь сердито зыркнул на него, но тот лишь пожал плечами.
— Я не поеду, — сказала Мирослава.
Никто не успел ответить. Снаружи закричали.
Сначала один голос. Потом второй. Потом так, как кричат люди, когда уже видят, что страх не фигуральный, а с руками и зубами.
Стражник влетел в палату белее мела, в крови по рукав.
— Княже! С кладбища пошли! Из-под снега! Десятки!
Палата взорвалась разом. Бояре заговорили, княгиня схватилась за крест, Радогост рванулся к окну. Только послы не двинулись.
— Мы предупреждали, — сказал Ведан.
— Остановите их! — рявкнул князь.
Ратибор уже сделал шаг, но Ведан поднял руку.
— Ответ не дан.
Мирослава повернулась к нему так резко, что шубка взметнулась на плечах.
— Ты торгуешься мертвецами?
— Нет. Я показываю, что будет без нас.
За окнами звенел набат. Во дворе кто-то заорал. Потом — удар, будто тяжелое тело врезалось в дверь.
Велимира подошла к Мирославе вплотную.
— Посмотри на меня.
Мирослава не хотела, но посмотрела.
— Ты можешь ненавидеть его сколько угодно, — сказала тетка. — Хоть всю жизнь. Но мертвым твоя ненависть не мешает. А живым сейчас может помочь только твой выбор.
— Это не выбор.
— Нет, — жестко ответила Велимира. — Это беда. Но беда тоже приходит через людей, а не сама собой. И расплачиваться за нее приходится тоже людям.
Мирослава сжала зубы. За стенами терема уже шла настоящая драка. Сквозь щели в ставнях мелькали серые тени, рывки факелов, бегущие люди. Ей вдруг вспомнилась девочка на мосту: «Он идет. Но не за тобой одной».
— Если я поеду, — сказала она, глядя на Ведана, — мой дом останется цел. Тетка, слуги, все, кто под нашей крышей.
— Даю слово.
— Ваше слово для меня ничего не стоит.
— Тогда запоминай дела, — тихо сказала Яромила.
Мирослава перевела взгляд с одного на другого. Они не были похожи на чудовищ из детских страшилок. И все же весь ее мир уже трещал из-за того, что стояло у них за спиной.
— И еще одно, — сказала она. — Если вы мне солжете хоть в чем-то, я найду способ убить вашего государя. Даже если сгорю вместе с ним.
Ратибор усмехнулся в бороду. Яромила прикрыла глаза. А Ведан только кивнул.
— Вот теперь звучишь как человек, которого стоило везти.
— Не воображай лишнего.
— Я редко воображаю.
— Когда выезжаем?
— Сейчас.
Это было почти смешно. Мир рушился, а у нее оставалось полчаса, чтобы проститься с домом.
Велимира уже собирала сундук, когда Мирослава вернулась. Рубахи, теплые чулки, нож, иглы, гребень, сушеные травы. Все движения быстрые, без суеты. Так собирают не дочь замуж, а человека в опасную дорогу, где лишняя минута может стоить слишком дорого.
— Ты знала, что я соглашусь, — сказала Мирослава.
— Я знала, что ты не дашь людям помереть у себя под окнами, если можешь хоть как-то вмешаться.
— Значит, ты на это и ставила.
— Я на это молилась.
Из ларца тетка достала узкий костяной шильчик.
— Возьми. Это Зоряныно.
— Что это?
— Не знаю до конца. Может, ключ. Может, просто напоминание, что твоя мать тоже думала, будто сумеет одна удержать слишком многое.
Мирослава сжала косточку так сильно, что та врезалась в ладонь.
— Я не повторю ее судьбу.
— Нет, — сказала Велимира. — Повторишь свою. Тут у вас, упрямых, всегда все по-новому и все одинаково больно.
На крыльце они обнялись впервые за много лет без оглядки на достоинство, возраст и обиду. Велимира пахла дымом, сухой полынью и домом. Мирославе от этого едва не сделалось хуже, чем от всех послов вместе.
Во дворе ждали четыре коня. Для нее — светло-серый, беспокойный, с умными глазами. Ратибор протянул руку, чтобы помочь сесть. Мирослава не взяла.
Когда они выехали со двора, Белозерье уже знало, кого отдали. Люди жались к стенам и крестились им вслед. У северных ворот под рогожей лежали тела. Из-под ткани торчали босые серые ступни.
Мирослава отвернулась и сказала себе, что едет не спасать Кощея, а пережить дорогу до места, где можно будет наконец понять, кого именно она должна ненавидеть.
Интерлюдия I. Ивы над рекой
После отъезда Мирославы дом Лебедевых стал не пустым — оглохшим.
Шаги звучали иначе. Печь потрескивала как обычно, но тише. Даже Аксинья, болтливая с утра до ночи, ходила на цыпочках, будто боялась, что один лишний звук сейчас доведет правду до конца: хозяйскую девку увезли на север как невесту тому, чьим именем у речки пугали детей.
Велимира стояла у окна и смотрела, как под ивами темнеет снег. Плакать не хотелось. Не потому, что сердце очерствело. Просто есть проводы, после которых слезы кажутся дешевым занятием.
Радогост пришел под вечер, весь в мокром снегу и усталости.
— У ворот успокоилось, — сказал он с порога. — Люди Кощея рубили поднятых до полудня. Кладбище затихло.
— Пока, — ответила Велимира.
— Пока.
Он сел, долго грел руки о чашку и только потом спросил:
— Ты уверена, что это она?
— Уверена я только в одном. Мир любит брать у нашего рода то дочь, то сестру, то мать, а платить всегда заставляет оставшихся.
Радогост невесело усмехнулся.
— Это не ответ.
— Другого нет.
Она достала старый ларец, не открывая его, просто положила ладонь на крышку. Внутри лежали остатки Зоряниной жизни: письмо без подписи, ломаная заколка, кусок свадебной рубахи, вещи, которые пережили и любовь, и смерть, и все то молчание, что осталось после.
— Князь хочет знать больше, — сказал Радогост. — Теперь, когда девочку уже увезли.
— Пусть хочет. Раньше надо было хотеть.
— Он боится.
— Он только теперь понял, что Кощей ему не сказка, а сосед. И что страшнее соседа может быть только день, когда сосед тебе нужен.
Радогост опустил глаза.
— Святобор тоже почует движение.
— Уже почуял, — сказала Велимира. — Такой человек всегда первым слышит, где открылась выгода, а потом долго убеждает себя, что слышит долг.
— Ты слишком его ненавидишь.
— А ты слишком долго прятал от себя, кто он есть.
Волхв помолчал. Потом спросил:
— Ты рассказала Мирославе про Зоряну хоть что-нибудь по-настоящему?
— Достаточно, чтобы она не чувствовала себя совсем уж брошенной в темноту. Недостаточно, чтобы не рванула резать все сразу.
— Она все равно рванет.
— Конечно. — Велимира впервые за вечер устало улыбнулась. — Просто теперь у нее на пути будет еще и тот, кто привык резать умнее.
Снаружи на реке с треском лопнул лед. Аксинья перекрестилась в сенях.
— Больше всего я боюсь не того, что Мирослава меня возненавидит, — сказала Велимира. — Боюсь другого. Что однажды поймет меня слишком хорошо.
Радогост посмотрел на нее долго, как на человека, с которым слишком поздно спорить.
— Тогда молись, чтобы рядом с ней был кто-то второй. Женщины вашего рода гибнут не от любви. И не от злобы. Они гибнут, когда решают все нести в одиночку.
— Это я и пытаюсь передать из поколения в поколение. Только каждая слушает уже после того, как набьет себе лоб.
— И все-таки, — тихо сказал он, — лучше живой лоб, чем красивая могила.
Когда он ушел, Велимира наконец открыла ларец и достала узкую полоску ткани с вышитым знаком — игла и сердце. Потрепанный край рубахи Зоряны. Села с ним на коленях и впервые за день закрыла глаза.
— Слышишь ты меня или нет, — сказала она в пустую горницу, — но дочь свою хотя бы теперь не толкай туда же, куда сама пошла с распахнутыми глазами.
Ивы за окном медленно гнулись к черной воде.
Глава 4. Цена отказа
Северная дорога сперва показалась Мирославе просто пустой. Потом она поняла — не пустой, а настороженной. Лес по обе стороны тракта стоял так тихо, будто не спал, а ждал, кто именно проедет мимо и в каком виде вернется.
Ведан ехал впереди и почти не оборачивался. Это раздражало. Он как будто считал, что дело уже сделано: девицу забрали, теперь осталось довезти. Мирославе хотелось хотя бы иногда видеть на его лице сомнение или усталость. Но он держался так, будто и сомнение, и усталость давно оплачены кем-то другим.
Ратибор ехал справа от нее, Яромила — слева, чуть позади. Через час молчания Мирослава не выдержала:
— Вы всегда конвоируете невест как преступниц?
— Не всех, — ответил Ратибор.
— Значит, мне особая честь?
— Тебе особая беда, — отозвалась Яромила.
— Вы все это говорите с таким видом, будто мне должно стать легче.
— Нет, — сказала Яромила. — Мы говорим, чтобы ты перестала тратить силы на не тот вопрос.
— А какой тут «тот»?
Ведан ответил, не поворачиваясь:
— Не «почему я», а «сколько еще выдержит дорога, пока ты споришь».
— И давно ты научился звучать как старый волхв?
— С тех пор как перестал верить, что людям достаточно правды, если подать ее вежливо.
Это была первая фраза от него, которая показалась не служебной. Мирослава почти заинтересовалась — и тут увидела следы на снегу.
Они шли вдоль дороги, параллельно копытам. Не волчьи. Не человечьи. Как будто кто-то ступал длинной босой лапой с когтями.
— У вас тут все с лесом хорошо? — спросила она.
— Плохо, — честно сказал Ратибор. — Но сегодня еще терпимо.
К полудню они вышли к хутору: три избы, сарай, овин, колодец. Дым не шел. Псов не было слышно. На дворе валялось детское коромысло, и это почему-то напугало сильнее всего.
Ведан поднял руку.
— Поздно.
— Для чего? — спросила Мирослава.
Но уже сама поняла: из ближайшей избы доносился глухой удар. Потом еще один. Так стучит в дверь не гость, а то, что по привычке еще помнит, как раньше выходили люди.
Ратибор спрыгнул первым. Топор у него оказался не лесорубный, а боевой, узкий, тяжелый. Яромила размотала с пояса темную нить с медными бусинами. Ведан только сказал Мирославе:
— Не слезай.
Она, конечно, слезла.
Дверь избы треснула изнутри и распахнулась. На крыльцо вывалился мужчина — или то, что недавно им было. Половина щеки содрана, зубы черные, глаз мутный, как ледяная лужа. Он двигался рывками, но слишком быстро для покойника из баек.
Ратибор ударил его топором в грудь. Тварь только завыла.
Из окна полезла женщина. Из-под сарая — маленькое тело, детское.
— Назад, — рявкнула Яромила, бросая нить.
Бусины обвили шею ребенка, вспыхнули тускло-зеленым, и тот рухнул в снег, будто кости из него разом вынули. Мужик же все еще шел, пошатываясь. Ведан шагнул вперед, коснулся двумя пальцами его лба — и тело осело пеплом в обносках.
Мирослава увидела это слишком близко, вдохнула сладковатый запах и едва не согнулась пополам.
— Что это было? — выдавила она.
— Поздний поднятый, — ответил Ведан.
— Ты говоришь так, будто у вас есть и ранние.
Он не ответил.
Из сарая раздался треск. Ратибор рванул туда. Яромила — за ним. Мирослава, против всякого смысла, тоже побежала следом. В тесном полумраке на них метнулась уже не просто мертвая тварь, а что-то хуже — человек, успевший переродиться наполовину. Челюсть вытянулась, зубы блеснули длиннее обычного, плечи вспухли под разорванной рубахой.
Ратибор не успел перехватить топор.
Тварь шла прямо на Мирославу.
И в этот миг под рубахой у нее раскалилось зеркало.
Жар ударил в грудь. Из-под ворота плеснул слабый серебряный свет. Тварь дернулась, словно наткнулась на стену, и этого хватило. Ведан врезался в нее сбоку, Ратибор всадил топор под ключицу, Яромила прошептала что-то сквозь зубы. В сарае запахло паленым железом.
Все кончилось так быстро, что Мирослава еще несколько секунд стояла с поднятой рукой, как дура, которой только что вернули жизнь без спроса.
— Что у тебя там? — спросила Яромила.
— Ничего.
— Тогда ничего сейчас прожгло тебе рубаху.
Мирослава молча вынула зеркало. Старое, круглое, в темной оправе. На обратной стороне — игла и сердце.
Ведан увидел знак и впервые за всю дорогу действительно изменился в лице.
— Откуда это?
— От матери.
— Имя матери.
— Зачем вам?
— Имя.
— Зоряна Лебедева.
Ратибор тихо выругался. Яромила отвела взгляд. Ведан закрыл глаза на короткий миг.
— Вот оно что, — сказал он.
— Что именно? — Мирослава шагнула к нему. — Хватит уже говорить так, будто все, кроме меня, получили листок с ответами.
— Не здесь, — ответил он. — И не сейчас.
— Тогда когда?
— Когда вокруг не будет мертвого хутора и открытой трещины под снегом.
Она хотела ударить его не хуже, чем позже ударит другого. Но вместо этого только стиснула зеркало в ладони.
Хутор сожгли. Огонь взялся сразу, будто сухие бревна давно ждали последней милости. Пахло так, что хотелось вывернуться наизнанку. Когда они отъехали, Ведан сказал, глядя вперед:
— Вот цена отказа.
— Не смей делать меня виноватой.
— Не делаю. Но цена все равно приходит и за теми, кто ни в чем не виноват.
Этот разговор тянулся за ней до самой ночевки.
В старом охотничьем срубе Яромила расставила по углам маленькие чашки с темным маслом. Ратибор принес воды. Ведан сел у двери и молча начал точить нож.
— Вы всегда так живете? — спросила Мирослава. — С нитями, огнями, мертвецами и недомолвками?
— Нет, — сказал Ратибор. — Иногда еще едим.
Это было так неуместно, что Мирослава едва не рассмеялась. Вместо этого она только фыркнула.
Ночью долго не спала. Зеркало лежало под рубахой тяжелее, чем днем. Имя матери, прозвучавшее вслух, не давало покоя. До этого Зоряна была для нее смесью портрета, запаха старой шали и глухой обиды. Теперь оказалось, что мать оставила на севере не только кости.
Глава 5. Обручение под принуждением
На следующий день дорога вывела их к капищу среди сосен. Серые валуны, старый резной столб, ленты на ветру, медные колокольчики, птичьи черепки. Место выглядело так, будто люди ушли отсюда давно, а обряд все еще продолжал себя сам.
— Слезай, — сказал Ведан.
— Зачем?
— Потому что дальше дорога тебя еще не признала.
— И мне должно захотеться быть признанной?
— Тебя никто не спрашивает, хочешь ли ты пережить лес правильно.
Она спрыгнула, больше из злости, чем из согласия.
В центре круга лежал плоский черный камень. На нем — опять те же знаки. Мирослава уже начинала ненавидеть иглу и сердце как две вещи, которые вечно появляются раньше объяснений.
Ратибор втыкал по краям круга короткие копья. Яромила развешивала колокольчики на низкой сосне. Ведан высыпал на камень серую соль с чем-то красным.
— Это не свадьба, — сказал он, заметив взгляд Мирославы. — Только признание дороги.
— Как мило. Даже насилие у вас оформлено церемониально.
— Мирослава, — тихо сказала Яромила. — Либо мы делаем это, либо через милю лес начнет считать тебя ничейной. Я бы не советовала проверять, насколько голодным он сегодня проснулся.
— А с этим обрядом я, выходит, чья?
— Того, кто уже назвал тебя своей невестой, — сказал Ведан.
Слова были отвратительные. Почти физически. Мирослава почувствовала, как поднимается жар.
— Хорошо, — сказала она. — Но на колени не встану.
— И не надо.
— И клясться ему не буду.
— Тоже не надо. Пока.
Он протянул ладонь.
— Дай руку.
— Нет.
— Тогда режь сама.
Она выхватила нож и полоснула по ладони с удовольствием, которого не ожидала от самой себя. Кровь капнула на знак сердца. Ветер сразу ударил сильнее. Колокольчики звякнули.
— Теперь повторяй, — сказал Ведан. — Я иду по принуждению, но в памяти…
— Даже звучит мерзко.
— Зато работает.
Он произнес слова сперва на древнем наречии — жестком, шершавом, как камень под сапогом. Потом по-русски. Мирослава повторяла через силу, чувствуя себя не участницей обряда, а пленницей, которую заставили признать правила чужого дома. Но где-то на третьей фразе ей стало не до злости.
За деревьями стояли фигуры.
Высокие, тонкие, темные. Неподвижные. Лиц не видно, только бледные овалы глаз.
— Не смотри, — шепнула Яромила.
Слишком поздно.
Когда Мирослава договорила последнюю строку, черный камень под ладонью отозвался слабым холодным светом, и перед глазами вспыхнуло другое место. Терем на скале. Узкое окно. Мужчина у него.
Не призрак. Не силуэт. Лицо она увидела так ясно, будто стояла рядом. Темные волосы. Резкие скулы. Усталость в глазах. Не старик. Не ходячая кость. Просто опасно живой человек, которому давно пришлось перестать жить для себя.
Видение исчезло. Мирослава пошатнулась. Ведан подхватил ее за локоть.
— Это был он? — спросила она.
— Да.
— Почему я его увидела?
— Потому что дорога теперь знает тебя.
— Какая честь.
— Для начала — неудобство, — сказал Ратибор, вытаскивая копья из снега. — Настоящая честь начнется, когда доедем.
К вечеру они встали у камней и развели низкий костер. Ветер выл так, будто тянул жилы из леса. Мирослава заснула рывками и увидела сон.
Черный зал. Прозрачный лед под ногами. Внизу — вода, слишком темная для сна. На другом конце зала стоял он.
— Я не звала тебя, — сказала она, и даже во сне ей стало ясно, как по-дурацки это звучит.
— Я тоже, — ответил Кощей.
Голос был тот же, что у иглы. Низкий, спокойный, без театра.
— Тогда что это?
— Связка. Или ее начало.
— Я не стану твоей.
Он посмотрел на нее так, будто слышал эту фразу не впервые и каждый раз она почему-то задевала иначе, чем должна бы.
— Это мы еще обсудим, — сказал он. — Но сперва доедь живой.
— А ты всегда говоришь так, словно уже все решил?
— Нет. Только когда времени мало.
Она проснулась с рукой на ноже. Снаружи ветер рвал нити с бубенцами. У костра сидела Яромила. Чуть дальше, в темноте, стоял Ведан.
— Он умеет ходить в чужие сны? — спросила Мирослава, выходя к нему.
— Иногда, — ответил тот после паузы.
— Передай своему государю: еще раз сунется мне в голову без спроса, я найду способ выжечь оттуда и его, и все ваши обряды.
Ведан покосился на нее. В темноте его лицо впервые показалось моложе.
— Скажи сама. Мне даже интересно, как он это воспримет.
— Значит, вы все тут ненормальные.
— На севере это не ругательство.
Глава 6. Дорога за край мира
На третий день начался настоящий север.
До того был просто холод. Теперь время, звук и расстояние будто сдвинулись. Леса стали чернее. Снег — чище и плотнее. Ветер перестал гулять по поверхности, а начал лезть под одежду с умом, выбирая, где у человека тоньше всего кожа.
Они вышли к реке под полдень. Вода шла черная, быстрая, без льда посередине. На берегу стоял каменный столб с вырезанными знаками, а на вершине сидел ворон — слишком большой, слишком неподвижный.
— Не смотри в воду, — сказал Ведан.
— А вы хоть раз объясняете что-то до того, как это становится поздно?
— Сейчас объясню. Посмотришь — захочет утянуть.
— Чудесно. Почему бы не начать с этого.
Он положил на камень серебряную монету. Ворон коснулся ее клювом, и серебро почернело.
Ратибор повел вьючных коней первым. Яромила — за ним. Мирослава шагнула в воду третьей. Холод ударил в ноги даже сквозь сапоги. Конь под ней напряженно втянул шею.
Не смотреть вниз. Конечно же, она посмотрела.
Под темной водой медленно шли лица.
Размытые. Белые. Мужские, женские, детские. Кто-то шептал беззвучно. Кто-то просто плыл, как сорванный с места сон. И среди них на миг возникло лицо матери.
— Мирослава, — сказала Зоряна под водой.
Она дернула поводья. Конь шарахнулся. Нога выскользнула из стремени.
Ведан успел схватить ее за локоть и рявкнул почти в ухо:
— Глаза закрой.
Она закрыла. Через несколько шагов берег оказался под копытами. Только там Мирослава поняла, как сильно дрожит.
— Ты видел? — спросила она.
— Нет. У каждого свое.
— Там была моя мать.
— Тогда тебе показали то, за что легче всего утащить поглубже.
После реки воздух стал еще жестче. Сосны вымахали в небо, как черные мачты. На корнях белели кости — то ли звериные, то ли нет. К вечеру они встретили старуху у дороги.
Та стояла с посохом и белым зайцем у ног. Лица под платком почти не видно. Только когда подъехали ближе, Мирослава поняла, что глаз у старухи нет вовсе.
— Езжайте скорее, — сказала она. — За невестой сегодня смотрят трое.
— Кто? — спросила Мирослава.
— Один хочет ее смерти. Второй — крови. Третий — сердца.
Ведан подал коня вперед, закрывая Мирославу.
— Уходи, бабка.
— Ты не мне приказываешь, посол, — беззлобно сказала старуха. — Ты приказываешь тому, чего сам боишься назвать.
Она стукнула посохом. Белый заяц сорвался в лес. Когда Мирослава моргнула, старухи уже не было.
— Кто это? — спросила она.
— Хватит и того, что не человек, — буркнул Ратибор.
Ночь накрыла их вместе с метелью. Сначала снег просто повалил гуще. Потом весь мир исчез за белой стеной. Пропали деревья, пропала дорога, пропали даже голоса, если отъезжали на два конских корпуса.
И посреди этой белой слепоты она услышала свое имя.
— Мирослава.
Справа от нее ехал всадник на черном коне.
Не Ведан. Не Ратибор.
Снег не задерживался на его плечах. Лицо было видно так ясно, словно они стояли в комнате, а не в середине бури.