Возвращение в прошлое. Второй шанс на месть и любовь
- -
- 100%
- +
Но для начала достаточно.
Куда больше её тревожило другое.
Память.
Она надеялась, что возвращение даст ей прошлую жизнь целиком, как развёрнутую карту. Но карта рвалась в руках. Одни вещи были ясны до тошноты: выражение лица Сайрена в день казни, планировка его кабинета, запах чернил на письмах, которыми он когда-то заманивал её в ловушки. Другие — ускользали, стоило подойти ближе.
Она помнила, что список, о котором говорил человек из казначейства, был важен.
Но какой именно?
Имена вдов? Земли? Пожертвования? Военные закупки?
Каждый раз, когда она пыталась удержать этот кусок воспоминания, виски сводило тупой болью, будто кто-то изнутри тёр ножом по кости.
К полудню второго дня она сидела в малой библиотеке городского дома и смотрела на разложенные бумаги дома Вейр, почти не видя строк.
— Миледи.
Госпожа Мерта стояла в дверях с лицом, по которому нельзя было понять ничего. Шесть лет в её доме, и Аделина всё ещё не знала, умеет ли эта женщина по-настоящему удивляться.
— Что?
— Вам принесли цветы.
Конечно.
Аделина закрыла глаза на мгновение.
— От кого?
— Без карточки. Но ваза дорогая. А лилии белые. Явно не от человека, который не хочет, чтобы вы догадались.
Сайрен.
Белые лилии он присылал и после свадьбы. Сначала к праздникам. Потом после ссор. Потом после ночей, когда в доме что-то ломалось — не всегда мебель.
Она медленно поднялась.
В гостиной, на столике у окна, стояла высокая чёрная ваза. Лилии были свежими, тяжёлыми, с тем сладким запахом, который почти сразу начинает казаться удушливым. Ни записки. Ни герба. Ему это было не нужно. Он предпочитал, чтобы люди узнавали его почерк и без подписи.
— Выбросить? — спокойно спросила Мерта.
Аделина подошла ближе.
Белые лепестки. Бледные, почти восковые.
В прошлой жизни она однажды сказала, что любит лилии за их чистоту. И Сайрен запомнил.
Не потому, что любил радовать.
Потому что любил владеть тем, что о ней знает.
— Нет, — сказала она. — Поставьте в самый дальний угол.
— Они пахнут слишком сильно.
— Именно.
Мерта чуть склонила голову. Она не задавала лишних вопросов. За это Аделина ценила её больше, чем за образцовое ведение дома.
Когда они остались одни, она сорвала один цветок с вазы и медленно провела пальцем по стеблю.
Сайрен не торопился.
Он никогда не торопился там, где можно было обойтись без грубой силы. Первый день — визит. Второй — цветы. Потом будет случайная встреча. Потом помощь в мелочи, которую никто не просил. Потом ещё одна. Потом чувство, будто между вами возникло что-то личное. Почти неизбежное.
Так ловушки и становятся домом.
Во второй половине дня пришла вторая весть.
Не записка.
Монета.
Её нашла на подоконнике спальни та же Мерта и принесла на ладони, как будто это был редкий жук. Старинный серебряный сол с едва заметной засечкой по краю.
Знак Каэля.
Аделина узнала его только потому, что в прошлой жизни однажды видела такую монету у человека, которого потом нашли в канале с перерезанным горлом.
Проверил.
Поверил достаточно, чтобы ответить.
Не настолько, чтобы открыться.
Справедливо.
Она сжала монету в пальцах и вдруг поняла, что улыбается. Не Сайрену. Не игре. Самому факту, что в этой тьме появился кто-то, кто понял цену шкатулки и не прислал в ответ красивую благодарность, будто они обменялись любезностями за чаем.
К вечеру того же дня двор вызвал её на малый музыкальный вечер в западной галерее. Отказаться было бы заметно. Аделина надела тёмно-синее платье без жемчуга, убрала волосы выше обычного и поехала.
Западная галерея была уже полна.
Здесь не танцевали. Здесь смотрели друг на друга поверх бокалов и решали, кто через неделю станет союзником, а кто — дорогим, но полезным трупом.
Сайрен стоял у рояля.
Разумеется.
Лорд Дорн не играл музыку публично часто, но когда делал это, зал запоминал надолго. Не потому, что он был лучшим музыкантом при дворе. Потому, что всё у него превращалось в демонстрацию контроля.
Когда Аделина вошла, он уже сидел за инструментом и касался клавиш так мягко, словно между пальцами и слоновой костью была старая договорённость. Несколько дам смотрели на него с тем вниманием, которое женщины редко позволяют себе в полном свете. Мужчины делали вид, что слушают музыку.
Он заметил её сразу.
Не сбился ни на ноту.
Только взгляд на миг задержался на ней и вернулся к клавишам.
Проклятая уверенность.
Она не подошла близко. Осталась у колонны с бокалом воды, которым не собиралась пользоваться. Через минуту рядом возникла леди Марис Тейн, от которой пахло теми же ирисами, что и на балу.
— Опять вы, — тихо сказала Марис.
— Мне уйти?
— Ни в коем случае. Мне стало любопытно, как долго лорд Дорн выдержит, делая вид, что не играет для вас.
Аделина не обернулась.
— Вы приписываете мне слишком много значения.
— При дворе женщины обычно ошибаются в обратную сторону.
Марис качнула веером в сторону рояля.
— Он прислал вам лилии?
Аделина повернулась к ней так быстро, что та улыбнулась шире.
— Откуда вы знаете?
— Потому что белые лилии получили сегодня ещё две девушки, которым он вовсе не собирается делать предложение, — сказала Марис. — Но только к вам он приехал лично утром. Об этом говорят уже полдня.
Аделина едва заметно сжала челюсть.
Ход тонкий. Лилии для шума. Визит для правды. Он хотел, чтобы столицу заранее подготовили к мысли, что интерес к ней серьёзен. Чтобы все чужие взгляды стали его незримыми союзниками.
— Тогда мне остаётся только пожалеть столицу. Ей, видимо, совсем нечем себя развлечь.
— Не скромничайте, — лениво сказала Марис. — К тому же, если Дорн кого-то выбрал, он редко ошибается в выгоде.
Это прозвучало слишком точно.
Аделина посмотрела на неё внимательнее.
Марис улыбалась, но глаза у неё были умные, трезвые. Возможно, в прошлой жизни Аделина недооценила её ещё сильнее, чем думала.
Музыка оборвалась. По залу прошёл шёпот восхищения. Сайрен поднялся, принял поздравления так, будто не сомневался ни в одном из них, и только потом пошёл к ним.
Нет.
Только к ней.
Марис, заметив это, мягко отступила, как человек, который не желает стоять под копытами, когда лошади уже понеслись.
— Леди Вейр, — сказал Сайрен, остановившись рядом. — Мне начинать тревожиться? Это уже второй вечер, когда вы предпочитаете музыку разговору со мной.
— Возможно, у музыки просто репутация лучше.
Он тихо рассмеялся.
— Значит, мне стоит чаще играть.
— Или реже говорить.
Его взгляд опустился на её руки.
Без перчаток сегодня.
Он всегда замечал руки.
— Вы не носите кольца, кроме фамильного, — вдруг сказал он.
В груди у неё что-то похолодело.
Слишком рано.
Слишком внимательно.
— Это преступление?
— Пока нет. Просто любопытство.
— Вы любопытны ко многим женщинам или только к тем, кто вам не рад?
— К тем, кто мне не рад, — честно ответил он, — обычно даже сильнее.
Она знала, что последует дальше. Не по словам. По ритму. Он должен был слегка наклониться. Смягчить голос. Сделать вид, что признаёт её право на недоверие, а потом превратить это недоверие в мост между ними.
— Миледи, — произнёс он, — я и правда не хочу вас торопить.
Вот.
— Как великодушно.
— Но всё-таки хочу понять, чем вызвал такую стойкую неприязнь.
Он говорил достаточно тихо, чтобы разговор казался почти личным.
Она смотрела на него и видела два лица одновременно.
Это — молодое, красивое, живое.
И то — у эшафота, со спокойным ртом и глазами человека, который уже всё решил.
— Возможно, — сказала Аделина, — дело не в вас.
— А в ком?
— В том, что я всё хуже переношу людей, привыкших видеть мир как вещь, которую им однажды обязательно подарят.
На этот раз он не улыбнулся.
Серые глаза чуть потемнели.
Попадание.
— Вы считаете, я именно такой?
— Я считаю, что вы похожи на мужчину, который плохо переносит слово «нет».
Несколько мгновений он просто смотрел на неё.
Потом очень тихо сказал:
— А если я скажу, что меня в вас привлекает именно это?
Ненависть пришла быстро, как жар.
Господи, как легко он делал даже откровенность похожей на оружие.
— Тогда я решу, что вы принимаете меня за задачу, — сказала она. — А я терпеть не могу становиться чужим развлечением.
Он отступил на полшага.
Не из поражения. Из расчёта.
— Что ж. Тогда буду искать другой язык.
— Постарайтесь. Этот не сработал.
Когда он отошёл, Аделина поняла, что ладонь, в которой она держала бокал, влажная.
Не от желания.
От ярости.
Всю обратную дорогу она думала только об одном: если не остановить его раньше, столица снова начнёт говорить о них как о почти решённой паре. А от чужого ожидания потом иногда труднее избавиться, чем от чужого ножа.
Утром на третий день её разбудила боль.
Не головная.
Другая.
Глубокая, тянущая, будто кто-то сжал сердце в кулак и медленно провернул. Она села на постели слишком резко, воздух застрял в горле, и в этот миг память ударила картинкой.
Крыша.
Тёмный силуэт.
Первая стрела не сверху справа.
Слева.
С колокольни напротив, а не с крыши часовни.
Она согнулась, прижав пальцы к вискам.
Вот так.
Не вспоминалось, пока не стало поздно.
Магия возвращала куски тогда, когда сама считала нужным, будто издевалась.
— Миледи!
Камеристка бросилась к ней, но Аделина уже приходила в себя.
— Воды, — выдохнула она. — И экипаж через четверть часа.
— Но вы бледны как смерть.
Слова резанули.
— Тем более не заставляйте меня ждать.
Когда карета тронулась, город был ещё сонным. Дворники сметали мусор от вчерашнего рынка, сапожники открывали ставни, и только у булочных уже стояли люди. Аделина сидела прямо, сжимая в руке тонкую булавку из причёски так, что острый конец впивался в кожу.
Слева.
Сначала слева.
И если Каэль поставил своего стрелка только напротив западного выхода, он может не успеть.
Она велела кучеру остановиться за квартал до часовни и пошла дальше пешком.
Небо затягивало серой дымкой.
В воздухе пахло мокрым камнем и золой.
Тот же день.
Тот же час.
Только на этот раз она шла туда не предупреждать, а проверять, удалось ли изменить судьбу настолько, чтобы у неё больше не было права бояться собственной памяти.
ГЛАВА 5
У часовни Святого Иллара было слишком тихо.
Не пусто.
Именно тихо.
Эта разница спасает людям жизнь чаще, чем молитвы.
Аделина остановилась у лавки старьёвщика на другой стороне улицы и сделала вид, что рассматривает треснувшие подсвечники, выставленные у двери. Отсюда хорошо было видно боковой двор часовни, кусок колокольни напротив и западный переулок, через который, по её памяти, должен был выйти Каэль после встречи.
Ни движения.
Ни спешки.
Ни явной угрозы.
В такие минуты прошлое кажется ложью. А интуиция — болезнью.
Она заставила себя медленно вдохнуть.
Считать.
Окна часовни. Четыре.
Двери. Две.
Колокольня напротив. Верхнее окно приоткрыто.
Слишком узко для ветра.
Внутри кто-то есть.
Аделина медленно пошла дальше, не приближаясь к самому двору. Её экипаж ждал за углом. Под платьем к бедру был пристёгнут маленький нож. Бесполезный против арбалета, но успокаивал тем, что холод металла не даёт забыть: сегодня она пришла не смотреть.
Дверь часовни приоткрылась.
Вышел старый священник.
Настоящий. Не тот, кого она ждала.
Он спустился по ступеням, остановился, оправил рукав и побрёл к соседнему дому, не оглядываясь. За ним — никого.
Ещё несколько ударов сердца.
Потом из тени дверного проёма показался человек в серой куртке.
Не Каэль.
Его человек.
Оглядел улицу лениво, почти скучающе, будто просто вышел покурить. Но Аделина видела, как коротко его взгляд цепляет крыши. Проверяет.
Хорошо.
Значит, Каэль услышал её.
Она уже собиралась свернуть в переулок, чтобы подойти ближе, когда в верхнем окне колокольни вдруг мелькнула тень. Слишком резко. Не наблюдатель. Стрелок, потерявший терпение.
Слева.
Аделина рванулась вперёд, не думая, как это выглядит со стороны.
— Вниз! — крикнула она.
Крик вышел сорванным. Слишком громким. Почти страшным.
Человек в серой куртке дёрнулся, обернулся, не успев понять, к кому обращаются.
Стрела ударила в камень у самой двери часовни.
Секундой позже изнутри вылетел Каэль.
Не выбежал.
Вылетел, как удар.
Плащ отброшен назад, в руке уже нож. Он не искал глазами источник. Он сразу шёл в сторону, куда нужно падать, когда стреляют с высоты.
Вторая стрела свистнула сверху.
На этот раз справа.
Из-за крыши часовни.
Вот теперь всё было по памяти.
Почти.
Потому что в прошлой жизни первой стрелы никто не ждал.
Серый человек вскинул руку, и с противоположной стороны улицы грянул ответный выстрел. Стрелок Каэля на соседней крыше. Тень в колокольне метнулась назад.
Поздно.
Третья стрела всё же ушла вниз, слишком быстро, почти наугад.
Она должна была попасть в Каэля.
Попала в лошадь, запряжённую в телегу у поворота. Животное взвилось, телега завалилась набок, прохожие закричали.
Хаос пришёл мгновенно.
Именно в хаосе чаще всего работает запасной нож.
Аделина увидела его раньше, чем Каэль.
Мужчина в тёмном плаще выскользнул из переулка у западной стены, двигаясь слишком низко, слишком быстро, не на бегу даже — на профессиональной близости к земле. Ножевик. Страховка.
В прошлой жизни он ударил, когда Каэль обернулся на шум с крыши.
Теперь Каэль уже сместился, и ножевик менял траекторию на ходу.
В сторону её.
Потому что она заорала первой.
Потому что она испортила рисунок нападения.
Аделина не успела испугаться.
Только увидела блеск узкого лезвия и поняла, как мало расстояния между жизнью и телом на мостовой.
Каэль оказался между ними раньше, чем мысль сложилась в слова.
Он перехватил нападавшего запястьем, резко провернул, и воздух прорезал короткий хруст. Нож упал. Нападавший выдохнул что-то сквозь зубы и ударил другой рукой снизу вверх. Каэль ушёл в сторону, коленом врезал ему в бедро и всадил свой клинок под рёбра так близко, будто между ними не было даже дыхания.
Всё заняло меньше времени, чем нужно, чтобы ахнуть.
Человек осел на колени.
Потом на бок.
Камни у часовни потемнели.
Вторая крыша ответила слишком поздно. Последний стрелок успел скрыться.
Улица кричала.
Лошадь билась в упряжи, ломая оглоблю. Кто-то звал стражу. Кто-то крестился. Кто-то уже бежал прочь, чтобы потом пересказывать увиденное втрое страшнее.
Каэль выпрямился.
Повернулся к ней.
Лицо было спокойным.
Слишком спокойным для человека, только что убившего другого на расстоянии шага.
В глазах — злость. Не паника. Не благодарность. Злость на сорванную чистоту операции.
Он быстро подошёл.
— Вы что здесь делаете? — спросил он тихо.
Она почти рассмеялась бы, не колоти так сердце.
— Спасаю вам жизнь. Опять.
— Потрясающе. В следующий раз спасайте её издалека.
За их спинами серый человек уже тащил тело ножевика к стене, стараясь убрать его из прямого обзора улицы до прихода стражи. Практично. Быстро. Без лишних чувств.
Каэль схватил Аделину за локоть.
Не грубо.
Но так, что стало ясно: спорить сейчас можно, а уйти без него — нет.
— Сюда.
Он втянул её обратно в часовню.
Внутри пахло холодным воском, старым деревом и сыростью. Свет падал полосами через высокие окна, где плясала пыль. Несколько лавок, алтарь, потемневшие иконы. Место для исповедей и последнего прощения. Сегодня — удобное укрытие от чужих глаз.
Серый человек вошёл следом, прикрыл дверь и остался у порога, слушая улицу.
— Закроют проход на две минуты, — сказал он. — Потом стража.
Каэль кивнул, не отводя глаз от Аделины.
— Ещё раз, — произнёс он. — Что вы здесь делаете?
— Исправляю собственную ошибку, — сказала она, стараясь дышать ровно. — Я вспомнила, что первый стрелок будет не на крыше часовни, а на колокольне напротив. Слишком поздно, чтобы передать запиской.
— И решили прийти лично.
— Да.
— Без охраны.
— Да.
— Прекрасно.
Он отпустил её локоть и провёл ладонью по лицу, стирая с щеки чужую кровь, о которой, кажется, ещё не подумал. Потом посмотрел на тонкую красную полоску у неё на руке.
— Вы ранены?
Она опустила взгляд.
Лезвие ножевика всё-таки задело кожу у локтя, прорезав рукав. Не больно. Скорее обидно.
— Царапина.
— Вы умеете делать что-нибудь наполовину?
— Вчера вы, кажется, были этим довольны.
Серый человек у двери тихо фыркнул.
Каэль не улыбнулся.
Но злость в глазах изменилась. Не ушла. Стала другой.
— Имя, — бросил он через плечо человеку у двери.
— Тот, что с ножом? Пока нет. У стрелка на колокольне плечо задето. Его взяли на спуске, если не истечёт по дороге.
— Хорошо. Живым.
— Постараемся.
Серый человек исчез за дверью так же быстро, как появился.
Они остались вдвоём.
Снаружи уже слышались голоса. Кто-то спорил. Кто-то требовал врача для лошади. Стража, вероятно, была на подходе.
Внутри часовни стало слишком тихо.
Каэль стоял в двух шагах. На его рукаве темнели пятна крови. Под ногтями тоже. Волосы выбились из хвоста и падали на лоб. В этой небрежности после драки было что-то почти неприлично живое.
Аделина заметила, что смотрит.
И тут же разозлилась на себя.
Не сейчас.
— Вы дрожите, — сказал он.
— Это нормально после того, как на тебя идут с ножом.
— Нет. Вы дрожите с того момента, как вошли.
Она не ответила.
Потому что он был прав.
Она дрожала не только от сегодняшнего.
От площади. От верёвки. От того, что смерть на секунду опять встала слишком близко и на этот раз пахла не пенькой, а железом и человеческим потом.
Каэль смотрел на неё ещё мгновение. Потом подошёл к боковому столику, взял кувшин с водой, чистую льняную салфетку и вернулся.
— Руку.
— Не обязательно.
— Руку, леди Вейр.
Сказано было так спокойно, что спорить стало глупо.
Она протянула руку.
Он обмотал салфетку вокруг локтя, смочил, стёр кровь с кожи. Движения были быстрыми, точными, без особой нежности. Но и без лишней грубости. Человек, который умеет работать с ранами, потому что часто видит их слишком близко.
— Сядьте, — сказал он.
— Я не упаду.
— Это не предложение.
Она уже открыла рот, чтобы уколоть его в ответ, но в этот момент пальцы его левой руки легли ей на запястье, проверяя пульс. Очень коротко. Очень профессионально.
И всё же кожа отозвалась так, будто запомнила этот жест отдельно от остального тела.
Аделина села на край ближайшей лавки.
Каэль присел перед ней на корточки, продолжая перевязывать локоть полосой ткани, отрезанной ножом от её внутренней нижней юбки так ловко, что она заметила это только по прохладному воздуху у колена.
— Вам не приходило в голову, — сухо сказал он, — что мёртвая союзница приносит меньше пользы, чем живая?
— А вам не приходило в голову, что мёртвый союзник приносит ещё меньше?
Он поднял взгляд.
Слишком близко.
Слишком прямо.
— Вы очень упрямы для человека, который только что едва не получил нож под рёбра.
— Вы очень недовольны для человека, который только что остался в живых.
Уголок его рта дрогнул.
— Вот теперь мне действительно хочется узнать, кто вас воспитывал.
— Женщины, которые не дожили бы до старости, будь они мягче.
Что-то в его лице снова изменилось.
Он завязал узел на повязке, отпустил её руку, но не встал сразу.
— А ваш страх? — тихо спросил он. — Тоже от них?
Нет.
От человека, который однажды научил меня бояться даже доброты, потому что она никогда не приходила бесплатно.
— Это не ваше дело, — сказала Аделина.
— Может стать моим, если вы собираетесь и дальше оказываться на месте моих засад.
— Не льстите себе. Это была не засада. Это была попытка исправить память.
— Вот как.
Он медленно поднялся.
— Значит, ваша память снова изменилась?
Она замерла.
Слишком много.
Он услышал.
Конечно.
— Я ничего такого не сказала.
— Нет. Сказали.
Снаружи ударили прикладом в дверь.
Стража.
Каэль повернул голову на звук, затем снова посмотрел на неё.
— Через боковой выход, — сказал он. — Там мой человек. Он выведет вас к экипажу.
— А вы?
— Поговорю со стражей. Мне полезно выглядеть человеком, на которого напали у часовни. Без свидетелей, кричащих, что леди из старого дома бегают по улицам и вмешиваются в чужие разборки.
Он подошёл ближе ещё на шаг.
— И запомните, Аделина Вейр. В следующий раз, когда память решит сделать вам подарок, сначала посылайте записку. Потом геройствуйте.
Он впервые назвал её по имени без титула.
Не мягко.
Не ласково.
Но так, будто имя уже легло ему в ладонь и он проверяет, как оно весит.
— В следующий раз, — сказала она, — постарайтесь не стоять там, где в вас удобно стрелять.
На этот раз он всё-таки улыбнулся.
Коротко.
Холодно.
Почти довольно.
— Невозможная женщина.
— Живой мужчина.
— Пока да.
Он отступил, толкнул боковую дверь, и в узком проходе уже ждал тот самый серый человек.
— Проведи миледи.
— Да, милорд.
Когда Аделина проходила мимо, Каэль вдруг поймал её за запястье.
Снова.
Всего на мгновение.
Она обернулась.
— Что?
— Спасибо, — сказал он так тихо, что это почти потерялось в шуме у главной двери.
Не красивое слово.
Не торжественное.
Слишком простое для мужчины вроде него.
И потому задело сильнее, чем должно было.
Она кивнула.
Потом ушла в узкий каменный коридор, где пахло пылью и старыми свечами, чувствуя на коже его пальцы ещё долго после того, как дверь закрылась.
ГЛАВА 6
К вечеру Солмир уже знал о нападении.
Правда, как всегда, доехала до людей не первой.
По городу гуляли сразу четыре версии. В одной на Каэля Морвейна напали церковные фанатики. В другой — люди западной делегации. В третьей — ревнивый муж дамы, с которой тот якобы имел дело. В четвёртой Каэль сам организовал на себя покушение, чтобы получить сочувствие двора и развязать руки своей банде.