Я переспала с богом и теперь плачу алименты

Глава 5. Правила для двоих

Столовая в пантеоне оказалась ещё более разрушенной, чем тронный зал. Но Азраил, видимо, постарался: в центре комнаты стоял длинный каменный стол, накрытый тканью, похожей на шёлк, а на нём — две тарелки, две глиняные кружки и ваза с фруктами.

Персики лежали горкой, и они были не обычными, а светящимися — изнутри шёл тёплый золотистый свет, как у ночников.

— Садись, — сказал Азраил, указывая на место напротив себя.

Я села. Тарелки были пусты, но стоило мне взять в руки кружку, как она наполнилась тем самым мятно-медовым чаем.

— А еда? — спросила я. — Где еда?

— Сначала разговор, — ответил он. — Еда появится, когда мы договоримся.

— О чём?

— О правилах, — сказал он, складывая руки на столе. — Ты составила контракт. Я подписал. Но контракт — это бумага. А правила — это жизнь. Мы будем жить здесь вместе. Долго. Я хочу, чтобы ты понимала, как это будет.

Я отставила кружку.

— Хорошо. Давай.

— Первое, — начал он, и его чёрный глаз блеснул. — Я не буду трогать тебя без твоего согласия. Это ты уже прописала. Но я хочу добавить: если ты сама захочешь меня тронуть — предупреди.

— Предупредить? — удивилась я. — Как? «Дорогой бог хаоса, сейчас я положу руку тебе на плечо, не возражаешь?»

— Примерно так, — серьёзно кивнул он.

Я фыркнула.

— Ты странный.

— Я бог, — напомнил он. — Мы все странные. Второе: я буду учить тебя магии каждый день. Не меньше двух часов. Ты не имеешь права отказываться, если только ты не больна или не ранена.

— А если я буду в декрете?

Он поморщился.

— В декрете — перерыв. Но уроки теории никто не отменял.

— Договорились.

— Третье, — его голос стал тише. — Нам придётся… зачать наследника. Это не обсуждается. Но я даю тебе время. Сколько нужно, чтобы ты привыкла ко мне. И к этому миру.

Я сглотнула. Вот оно — то, о чём я старалась не думать. Ребёнок. Полубог. Моя кровь и его хаос.

— Сколько времени? — спросила я хрипло.

— Год, — сказал он. — В твоём мире год. Здесь — около трёхсот циклов света. Я буду ждать. Но если через год ты не будешь готова… я не стану принуждать. Я найду другой способ.

— Какой?

— Я не знаю, — признался он. — Но я обещаю, что не трону тебя без твоего желания.

Я посмотрела на него. Он сидел напротив, прямой, как стена, и в его глазах не было лжи. Только усталость и какая-то древняя тоска.

— Ты не такой, как я думала, — сказала я.

— А каким ты меня представляла?

— Злым. Жестоким. Типа «я бог, все вы рабы, умрите».

Он усмехнулся.

— Это скучно. Хаос — это не зло. Это свобода. А свобода не терпит насилия.

— Но ты же разрушал храмы? Убивал?

— Я разрушал то, что было гнилым. Я убивал тех, кто убивал других. Я — не палач. Я — равновесие.

Я задумалась. В его словах было что-то правильное. Или я просто хотела в это верить.

— Ладно, — сказала я. — Правила приняты. Можно теперь поесть?

Он щёлкнул пальцами. На тарелках появилась еда — не похожая на земную. Что-то вроде запечённых овощей, но с сиреневым оттенком, и кусок мяса, который пах травами. Я попробовала. Это было вкусно. Непривычно, но вкусно.

— Что это? — спросила я, жуя.

— Растения из сада Хаоса. И мясо птицы, которая живёт в бездне.

— В бездне? Там есть жизнь?

— Там есть всё, — сказал он. — Даже то, чего нет нигде.

Мы ели молча. Кот устроился у моих ног и выпрашивал кусочки. Азраил смотрел на него с недоумением — кажется, он никогда не видел, чтобы животное так нагло требовало еду.

— Твой кот… он что, всегда такой?

— Всегда, — подтвердила я. — Он считает себя центром вселенной.

— Он ошибается, — заметил Азраил. — Центр вселенной — я.

— Спорный вопрос, — усмехнулась я.

После обеда Азраил сказал, что мне нужно отдохнуть. Он ушёл в свои покои, а я осталась с котом в бывшей кладовке, которую теперь начала называть «своей комнатой».

Циновка была всё так же неудобна. Но я не жаловалась — я думала о том, что он сказал. Год. Триста циклов. И потом — ребёнок.

Странно, но я не чувствовала страха. Только любопытство. И ещё — какое-то тепло, когда я вспоминала его глаза. Золотой и чёрный. Разные, но одинаково внимательные.

Ночью — если это можно было назвать ночью, когда фиолетовый свет не гас, а лишь становился глубже и тише, — я не спала. Кот урчал рядом, а я смотрела в потолок и думала.

В дверь постучали. Тихо, два раза.

— Войдите, — сказала я.

Азраил стоял на пороге. Без мантии, в одной тунике, и я впервые увидела его руки — не только татуировки, но и шрамы. Старые, белые, они пересекали мышцы, как трещины на мраморе.

— Не спится? — спросила я.

— Тебе тоже, — ответил он.

Он вошёл и сел на пол, прислонившись к стене напротив. Кот посмотрел на него, чихнул и перевернулся на другой бок.

— Я думал о том, что ты сказала, — начал он. — О пелёнках. О декрете. О том, что мужчина должен менять подгузники.

— И?

— И я понял, что ничего не знаю о том, как живут смертные. Особенно женщины. Мне казалось, что я всё видел. Но ты… ты показываешь мне, что есть вещи, которые я пропустил.

— Это потому, что ты бог, — сказала я. — Вы, боги, привыкли смотреть сверху вниз. А нужно иногда смотреть снизу вверх.

Он повернул голову. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня — красивый, пугающий, чужой.

— А ты снизу вверх смотришь?

— Я смотрю прямо, — ответила я. — На всё. На тебя — тоже.

Он замолчал. Я тоже.

Тишина была неловкой, но не тяжёлой. Скорее, как затишье перед бурей.

— Расскажи мне о своей жизни, — попросил он вдруг. — О том мире. О том, что ты любишь.

— Люблю? — я задумалась. — Кофе. Кота. Книги. Иногда — людей. Но люди меня разочаровывают.

— Чем?

— Тем, что врут. Уходят. Предают. А я устала прощать.

Он кивнул, будто понимал.

— Здесь никто не врёт, — сказал он. — Хаос не терпит лжи. Она рассыпается в прах.

— А любовь? — спросила я. — Хаос терпит любовь?

Он посмотрел на меня долго. Так долго, что я начала смущаться.

— Не знаю, — ответил он. — Никто никогда не любил меня. По-настоящему.

— Меня — тоже, — тихо сказала я.

И в этот момент между нами что-то изменилось. Не воздух — он остался таким же прохладным и пахнущим озоном. Не свет — он всё так же лился фиолетовым. Изменилось что-то внутри. Будто мы оба одновременно поняли: мы одиноки. И это одиночество — общее.

— Ложись спать, — сказал Азраил, вставая. — Завтра будет трудный день.

— Какой?

— Мы пойдём в бездну, — ответил он. — Там растут цветы, которые нужны для восстановления храмов. И там опасно.

Он вышел. Я осталась с котом и с мыслью, что завтра я впервые увижу бездну. И что бог хаоса, который только что сидел на полу моей кладовки и говорил о любви, возможно, не так уж страшен.

Глава 6. Слёзы бездны

Бездна оказалась не тем, что я представляла.

Я думала, что это будет пропасть, чёрная яма, куда падают и не возвращаются. Но бездна Азраила была… садом.

Мы шли по тропе, выложенной серебряными плитами, а вокруг цвели цветы. Необычные — с лепестками, похожими на стёкла, и стеблями, которые светились. В воздухе пахло не сыростью, а сладостью, как от тысяч спелых фруктов.

— Это бездна? — спросила я, оглядываясь.

— Это её окраина, — ответил Азраил. — Настоящая бездна — там, где нет света. Но нам туда не нужно. Нам нужны эти цветы. Они называются «слёзы хаоса». Без них магия не будет работать.

Он наклонился и сорвал один цветок. Лепестки зазвенели, как колокольчики, и я увидела, как по ним текут капли — не росы, а чего-то густого и тёмного.

— Они плачут? — спросила я.

— Они отдают свою боль, — сказал он. — Чтобы храмы могли исцелиться. Каждый цветок — это чья-то утрата, чей-то страх, чьё-то одиночество. Мы забираем их, и боль уходит. А цветы умирают.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это необходимо, — ответил он. — Ничто не даётся без платы.

Он сорвал ещё несколько цветов и положил в корзину, которую взял с собой. Я смотрела, как лепестки вянут, и чувствовала, как внутри поднимается что-то горькое.

— Можно я попробую? — спросила я.

— Что?

— Сорвать цветок.

Он посмотрел на меня с сомнением.

— Они острые. Ты порежешься.

— Я порежусь, — согласилась я. — Но я хочу понять.

Он протянул мне руку. Я взяла его за пальцы — они были тёплыми, с пульсирующими татуировками. Он подвёл меня к цветку, который рос чуть в стороне, и вложил в мою ладонь свой кинжал — маленький, изогнутый, с рукоятью из чёрного камня.

— Режь у самого корня, — сказал он. — И не бойся.

Я наклонилась. Цветок был прекрасен — серебряный, с синими прожилками. Я коснулась лепестка, и он больно царапнул палец. Выступила кровь.

— Быстрее, — велел Азраил.

Я перерезала стебель. Цветок упал в мою ладонь, и я почувствовала… чужую боль. Чью-то тоску. Чьё-то отчаяние. На мгновение мне показалось, что я стала этим цветком — росла в темноте, боялась света, ждала смерти.

— Отпусти, — сказал Азраил, забирая цветок. — Не держи в себе.

Я выдохнула. Боль ушла, но осадок остался.

— Теперь ты понимаешь, — сказал он. — Цена всегда есть. Мы платим чужой болью, чтобы восстановить своё.

— А своей? — спросила я. — Ты платил своей?

Он не ответил. Только отвернулся и пошёл дальше по тропе.

Мы собирали цветы молча. Я научилась срезать их быстро, не дотрагиваясь до лепестков, и боль была меньше. К концу нашей прогулки корзина наполнилась, а мои пальцы были в мелких порезах.

— Идём обратно, — сказал Азраил.

— Подожди, — остановила я его. — Я хочу посмотреть на бездну. Настоящую.

— Зачем?

— Чтобы знать. Чтобы не бояться.

Он помолчал. Потом кивнул и повёл меня дальше, за цветущую поляну, туда, где тропа обрывалась.

И я увидела.

Это была не пропасть. Это была пустота. Абсолютная, всепоглощающая, живая пустота. Она дышала, она шевелилась, она звала. В ней не было ни звука, ни света, ни времени. Просто — ничто.

Я стояла на краю и смотрела вниз. И чувствовала, как пустота смотрит в ответ.

— Не подходи близко, — сказал Азраил, кладя руку мне на плечо. — Она забирает.

— Она похожа на тебя, — сказала я. — На твой чёрный глаз.

— Потому что я — часть её, — ответил он. — А она — часть меня.

Мы стояли так долго. Я смотрела в бездну, он смотрел на меня. И когда я повернулась, чтобы уйти, наши лица оказались слишком близко.

— Полина, — сказал он тихо.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты боялась.

— Я не боюсь, — ответила я, и это была правда.

Он медленно поднял руку и коснулся моей щеки. Пальцы были шершавыми, с мозолями — от меча? От камней? — но касание было нежным. Таким нежным, что у меня перехватило дыхание.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Холодно, — соврала я.

— Не ври, — попросил он. — Хаос не терпит лжи.

Я посмотрела в его глаза. Золотой — как солнце, которого здесь нет. Чёрный — как бездна, которая была рядом.

— Я дрожу, потому что ты рядом, — сказала я честно. — И я не знаю, что с этим делать.

Он убрал руку.

— Идём, — сказал он, и голос его был хриплым. — Нужно обработать цветы, пока они не завяли.

Мы вернулись в пантеон. Азраил показал мне, как высушивать «слёзы хаоса» и превращать их в порошок, который потом добавляли в раствор для восстановления стен. Это была кропотливая работа, требующая сосредоточенности и терпения.

Я сидела на полу в тронном зале, растирала лепестки в ступке и думала о том, что случилось на краю бездны. О его пальцах на моей щеке. О его словах: «Я не хочу, чтобы ты боялась».

Кот спал на ступенях. Азраил возился с алтарём, настраивая его для завтрашнего ритуала. Время шло, фиолетовый свет тускнел — наступала ночь.

— Полина, — позвал он.

— Мм?

— Ты устала?

— Немного, — призналась я.

— Иди отдыхай. Завтра рано вставать.

Я кивнула, но не двинулась с места. Что-то держало меня здесь, рядом с ним.

— Азраил?

— Да?

— Ты сказал, что никто не любил тебя по-настоящему. А ты сам? Ты любил?

Он замер. Его татуировки перестали пульсировать.

— Я не знаю, — ответил он. — Я думал, что любил. Один раз. Давно. Но это оказалось… игрой.

— Игрой?

— Она хотела мою силу, — сказал он. — Не меня. Когда поняла, что я не отдам, она ушла в бездну. И стала её частью.

— Мне жаль, — сказала я.

— Не жалей, — ответил он. — Она выбрала сама.

Он подошёл ко мне. Сел рядом, на пол. Его плечо касалось моего, и я чувствовала тепло, которое шло от его тела — как от печи.

— А ты? — спросил он. — Ты любила?

— Один раз, — сказала я. — В школе. Он был красивый, как бог. И такой же дурак.

— Что случилось?

— Он сказал, что я слишком сложная. И ушёл к простой девочке. Которая умела молчать.

— Ты не умеешь молчать, — заметил Азраил.

— Нет, — согласилась я. — Я умею говорить. И требовать. И торговаться.

— Мне это в тебе нравится, — сказал он.

Я повернула голову. Он смотрел на меня. Его лицо было в полуметре — я видела каждую трещинку на губах, каждую морщинку у глаз. Он был старым. Не по годам — по духу. И в то же время — молодым, как утро.

— Азраил, — прошептала я.

— Полина, — ответил он.

И тогда я сделала то, что не планировала. Я потянулась к нему и поцеловала.

Это был лёгкий поцелуй — просто касание губ. Но он отозвался во всём моём теле, как вспышка света. Его губы были сухими и тёплыми, и пахли они тем же озоном и горелым миндалём.

Он не ответил. Не отстранился. Просто замер, как статуя.

Я отпрянула, испуганная своей смелостью.

— Прости, — сказала я. — Ты же просил предупреждать.

Он молчал. Его глаза — оба — смотрели на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Шок? Гнев? Или что-то другое?

— Не извиняйся, — сказал он наконец. — Я не просил предупреждать о поцелуях. Только о прикосновениях.

— А это не прикосновение?

— Это… другое, — сказал он. — Это то, чего я не знаю.

Он взял меня за руку. Его пальцы переплелись с моими, и я почувствовала, как его татуировки запульсировали сильнее — в такт моему сердцу.

— Можно я поцелую тебя в ответ? — спросил он.

— Можно, — прошептала я.

Он наклонился. Медленно, очень медленно. Я чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, с запахом грозы. И когда он поцеловал меня, мир перестал существовать.

Это был не лёгкий поцелуй. Это было нечто иное — глубокое, долгое, почти ошеломляющее. Он целовал так, будто за этим прикосновением стояло всё, что мы до сих пор не сказали. Его рука легла мне на талию, другая — на затылок, притягивая ближе.

Я забыла, как дышать. Забыла, где я. Забыла, кто я. Остались только его губы и этот горьковато-сладкий привкус грозы.

Когда он отстранился, я была в полуобмороке.

— Ох, — сказала я.

— Ох, — повторил он, и в его голосе была усмешка.

— Ты так целуешь всех, кто призывает тебя? — спросила я, пытаясь вернуть самообладание.

— Только тех, кто торгуется за пелёнки, — ответил он.

Я рассмеялась. Он улыбнулся. И в этот момент я поняла, что пропала. Не потому, что он бог. А потому, что он умел смеяться. И умел быть нежным. И смотрел на меня так, будто я была не просто смертной, а целым миром.

— Нам нужно спать, — сказал он, вставая.

— Да, — согласилась я, но не двинулась с места.

Он протянул мне руку. Я взяла её, и он помог мне подняться. Мы стояли близко-близко, и я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как барабан.

— Спокойной ночи, Полина, — сказал он.

— Спокойной ночи, Азраил.

Он отпустил мою руку и ушёл в свои покои. А я пошла в свою кладовку, где спал кот, и легла на циновку, прижимая к губам пальцы — там, где ещё оставалось тепло его поцелуя.

Почти всю ночь я не спала. Думала о нём. О его глазах, о его руках, о его голосе. О том, как он сказал: «Ты — первая». И о том, что, кажется, начинаю влюбляться в бога хаоса.

Это было безумие. Но, кажется, именно безумия мне и не хватало в прежней жизни.

Глава 7. Ночь, после которой всё изменилось

Следующие несколько дней мы жили в странном и опасном равновесии.

Днём я училась. Тянула магию, как человек тянет мышцу после гипса: больно, неуклюже, с руганью. Восстанавливала стены, собирала «слёзы хаоса», спорила с Азраилом о быте, графике, технике безопасности и том, почему любой уважающий себя пантеон обязан иметь не только алтарь, но и нормальную прачечную.

Ночью всё становилось хуже.

Точнее, честнее.

Мы сидели рядом у огня, делили чай, молчание и слишком долгие взгляды. Иногда он поправлял мне прядь волос так осторожно, будто касался не женщины, а хрупкого магического договора. Иногда я ловила себя на том, что слушаю не слова, а его дыхание. Иногда Кузя демонстративно укладывался между нами, как профсоюзный представитель морали.

Напряжение росло медленно, мучительно и уже почти неприлично.

На шестой или седьмой день — здесь я давно потеряла счёт — мы заканчивали третий храм. Центральный. Самый упрямый.

Я стояла на лесах и тянулась к трещине под куполом, когда у меня свело пальцы. Камень дрогнул, под ногами качнуло, и я вполне позорно ахнула.

— Полина, — резко сказал Азраил снизу.

В следующую секунду я уже летела не вниз, а ему в руки.

Он поймал меня так быстро, будто движение началось ещё до того, как я сорвалась. Я врезалась в его грудь, в эти проклятые шрамы, в запах грозы и тёмного тепла, и несколько секунд мы оба просто стояли, слишком крепко держась друг за друга.

— Я же сказал: не тянись одна, — тихо произнёс он.

— Я почти достала, — упрямо ответила я, хотя голос предательски дрожал.

— Я знаю.

Он не отпускал.

И я тоже не спешила вырываться.

— Азраил, — сказала я, поднимая голову.

Он смотрел так, как смотрят на вещи, от которых уже поздно спасаться.

— Я не могу больше притворяться, что мне достаточно просто смотреть, — сказал он. — Я обещал тебе время. И я не забираю обещание. Но каждый день рядом с тобой становится всё труднее быть только твоим богом, только учителем, только тем, кто стоит в стороне.

Внутри у меня всё сжалось — не от страха. От узнавания.

— А кем ты хочешь быть? — спросила я.

Он провёл большим пальцем по моему запястью. По внутренней стороне. Там, где пульс.

— Тем, к кому ты придёшь сама.

Мир вокруг нас сузился до этого голоса, до его пальцев, до того безумного факта, что первородный хаос спрашивает меня, а не берёт.

Я выдохнула.

— Тогда не стой как памятник собственной выдержке, — сказала я. — Потому что я, кажется, уже пришла.

Что-то тёмное и жаркое мелькнуло в его глазах.

Он поцеловал меня первым — не резко, не голодно, а так, будто очень долго держал себя и наконец позволил себе только первый шаг. От этой осторожности меня прострелило сильнее, чем от любой страсти. Я сама вцепилась пальцами в его плечи и притянула ближе.

На этот раз он понял меня правильно.

Поцелуй стал глубже. Настоящим. Не пробным. В нём было всё, что мы молчали последние дни: тревога, голод, нежность, усталость, облегчение. Его ладонь легла мне на спину, скользнула выше, замирая на затылке. Моя — на его шее. Я чувствовала под пальцами напряжённую силу, будто он сдерживал не меня, а самого себя.

— Комната, — прошептала я, когда он прижался губами к моей щеке, к виску, к шее.

Он тихо выдохнул — почти со смехом, почти с мучением.

— Да. Комната. Иначе я сейчас разрушу ещё один храм, а ты потом скажешь, что у меня опять проблемы с планированием.

— У тебя системные проблемы с планированием, — успела сказать я, прежде чем пространство дрогнуло.

Он перенёс нас в свои покои.

Там пахло тёплым камнем, ладаном и тем же озоном, но мягче. Свет был приглушённый, золотистый. На широкой кровати лежало тёмное покрывало, гладкое, как вода в безветренную ночь. Я вдруг замерла — не от сожаления, а от масштаба момента. Слишком долго моё тело ассоциировалось либо с бытовой усталостью, либо с компромиссом. А тут на меня смотрели так, будто со мной собирались обращаться бережно и всерьёз.

Азраил это заметил сразу.

Он опустил меня на край кровати и присел напротив, не касаясь.

— Полина, — сказал он. — Мы можем остановиться в любую секунду. Даже если ты передумаешь через минуту. Даже если через одну пуговицу. Даже если уже потом тебе что-то не понравится. Я не хочу твоего согласия «потому что так надо». Я хочу, чтобы это было твоё «да».

Я смотрела на него и понимала, что именно от этих слов у меня сильнее всего подкашиваются ноги.

— Тогда запоминай, — сказала я. — Моё «да» уже здесь.

Он улыбнулся — коротко, словно сам себе не веря. И только после этого подошёл снова.

На мне была моя земная рубашка — та самая, в которой я сюда провалилась. Его пальцы задержались на пуговицах так бережно, будто он спрашивал разрешения не словами, а осторожностью. Мне вдруг показалось, что он не снимает с меня одежду, а расстояние между нами.

Когда ткань соскользнула с плеч, он коснулся губами ключицы, и от этого простого, тихого жеста у меня всё внутри стало мягким. Не горячим даже — именно мягким, доверчивым, живым.

— Ты дрожишь, — шепнул он.

— Потому что ты на меня так смотришь.

— А как я смотрю?