- -
- 100%
- +
— Будто я редкость. И тебе страшно моргнуть.
Он прикрыл глаза и лбом почти незаметно коснулся моего плеча.
— Мне действительно страшно, — сказал он. — Я слишком давно ничего не боялся потерять.
Я запустила пальцы в его волосы.
— Тогда давай без пафоса, ладно? Просто будь со мной.
Он кивнул.
Дальше всё стало медленным — почти звеняще тихим.
Дальше всё стало медленным и очень ясным. Я касалась его в ответ — плеч, шрамов, предплечий, татуировок, которые под моими пальцами отзывались мягким теплом. Всё вокруг сужалось до дыхания, до света, до этого невозможного чувства доверия.
Когда я впервые провела ладонью по старому шраму на его груди, он вздрогнул.
— Больно? — сразу спросила я.
— Нет, — хрипло ответил он. — Непривычно.
— Тебя раньше никто не трогал?
— Так — нет.
Что-то в этой правде разом выбило из меня остатки нервного смеха.
Я поцеловала его сама — в уголок губ, в подбородок, в шею. Он шумно выдохнул и наконец перестал держать дистанцию. Подхватил меня под спину, уложил на покрывало и накрыл собой — не тяжестью, а теплом, силой, той самой опасностью, которая почему-то вдруг стала ощущаться безопасной.
Поцелуи становились тише и длиннее, мысли распадались, а на их месте оставалось одно простое и почти ошеломляющее чувство: меня хотят не как плату, не как условие ритуала, не как удобство. Меня хотят как меня.
Когда воздух между нами стал совсем тонким, Азраил снова остановился.
Лоб к лбу. Дыхание одно на двоих.
— Последний раз спрашиваю, — сказал он.
Я улыбнулась — дрожа, краснея, совершенно беззащитно.
— И последний раз отвечаю: да.
Он поцеловал меня так, будто это слово было для него святыней.
Я не стану врать: это было не как в кино и не идеально. Я нервничала. Смеялась не в тех местах. Он тоже не был безупречным — слишком сильный, слишком осторожный, слишком явно боящийся сделать больно. Но именно в этой живой, чуть неловкой реальности всё и оказалось правильным.
Он спрашивал каждым взглядом и каждым прикосновением.
Я отвечала — словами, улыбкой, тем, как сама тянулась к нему.
А потом весь остальной мир просто исчез.
Я запомнила его ладонь на моей талии. То, как он прятал лицо у моего плеча. То, как моё имя в его голосе вдруг стало звучать не как заклинание, а как обещание.
И когда я всё-таки расплакалась — от переизбытка, от нежности, от того, что во мне оказалось слишком много чувств сразу, — он не растерялся.
Просто собрал меня обратно.
Поцелуями в мокрые ресницы. Ладонью на щеке. Тихим шёпотом, в котором не было ни грамма самодовольства — только благодарность, будто он и сам не верил в происходящее.
— Всё хорошо? — спросил он.
— Да, — прошептала я. — Просто у меня, кажется, очень давно не было ничего по-настоящему хорошего.
Он закрыл глаза, будто эти слова ударили по нему сильнее любой магии.
Потом мы лежали рядом, всё ещё не до конца веря в случившееся, как люди, которые слишком долго шли друг к другу криво и наконец перестали делать вид, что им это не нужно. За шторами свет Хаоса стал мягче. В ногах кровати, разумеется, обнаружился Кузя, который уже успел занять стратегически важное место и смотрел на нас с осуждением владельца квартиры.
— Он всегда приходит в самые неуместные моменты? — хрипло спросил Азраил.
— Нет, — сказала я. — Иногда ещё раньше.
Он тихо рассмеялся. Потом повернулся ко мне, провёл пальцами по моей щеке и спросил:
— Жалеешь?
Я подумала секунду и отрицательно качнула головой.
— Нет. Но контракт всё ещё в силе.
— Какой именно пункт тебя волнует сейчас сильнее всего? — очень серьёзно спросил он.
— Про личные границы, право на сон и обязательное участие отца в пелёнках.
Он уткнулся лбом мне в плечо и засмеялся уже по-настоящему.
— Полина, — сказал он, — ты единственная женщина во всех мирах, которая способна лежать со мной после такой ночи и обсуждать распределение будущих подгузников.
— Конечно. Я же стратег.
— Ты катастрофа.
— А ты хаос. Нам просто повезло совпасть по профилю.
Он поцеловал меня в висок.
И это, почему-то, оказалось не менее интимно, чем всё до этого.
Глава 8. Утро, похожее на обещание
Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок. Тёплое, ровное дыхание, от которого волоски на шее вставали дыбом. Я не открывала глаза — хотела продлить мгновение, когда реальность ещё не вторглась в сон, а тело помнило только нежность.
Но реальность вторглась.
— Ты не спишь, — сказал Азраил. Его голос был низким, чуть хриплым после сна, и от этого звука у меня внутри всё сжалось.
— Теперь нет, — ответила я, не поворачиваясь.
Он провёл пальцем по моему плечу — лёгкое касание, от которого по коже побежали мурашки. Я вспомнила вчерашнюю ночь. Вспомнила всё: его руки, его губы, его шёпот. И мне стало одновременно стыдно и радостно. Стыдно — потому что я никогда не была такой смелой. Радостно — потому что это было правильно.
— Повернись, — попросил он.
Я повернулась.
Азраил лежал рядом, подперев голову рукой. Его волосы рассыпались по подушке — чёрные, с серебряными нитями, которых я раньше не замечала. В тусклом утреннем свете (фиолетовый стал чуть светлее, но всё ещё оставался фиолетовым) его лицо казалось высеченным из дымчатого кварца — твёрдым, холодным, но глаза выдавали тепло.
— Ты красивая, когда спишь, — сказал он.
— Я красивая, когда ем, — ответила я, зевая. — И когда пью чай. И когда ругаюсь. Вообще, я всегда красивая.
Он усмехнулся. Провёл тыльной стороной ладони по моей щеке, и я невольно прикрыла глаза — такое приятное было прикосновение.
— Ты права, — сказал он. — Всегда.
Я открыла глаза и посмотрела на него в упор. Его татуировки пульсировали слабо, почти незаметно — как будто он сам был спокоен, и хаос внутри него дремал.
— Азраил, — сказала я. — Вчера… между нами была просто близость? Или что-то большее?
Он замер. Его палец остановился на моей скуле.
— Для меня — большее, — сказал он медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Но я не знаю, как это назвать. У нас нет слов для того, что я чувствую. Боги не влюбляются. Они… привязываются. Или одержимы. Я не знаю, что со мной.
— Звучит романтично, — буркнула я.
— Я не умею быть романтичным, — признался он. — Я умею разрушать. Создавать. Защищать. Но не говорить красивые слова.
— Тогда не говори, — сказала я. — Делай.
Я взяла его за руку и положила его ладонь себе на сердце.
— Чувствуешь?
— Бьётся, — сказал он.
— Это не просто сердце. Это — я. Я здесь, с тобой, потому что хочу. А не потому, что меня призвали или заставили. Запомни это.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах — золотом и чёрном — отражалось моё лицо, растрёпанное, со следами сна, но, наверное, счастливое.
— Запомнил, — сказал он.
Мы лежали так, наверное, с час. Или больше. Время в пантеоне текло иначе, и я перестала замечать его течение. Мы говорили о ерунде: о том, что кот ночью пытался зарыться в его крылья, о том, что в бездне зацвели новые цветы, о том, что мне нужно постирать джинсы, потому что они уже пахнут камнем и магией.
— У тебя есть ванна? — спросила я.
— Ванна?
— Место, где можно мыться. С горячей водой. И мылом.
Он задумался.
— Тот бассейн, где ты умывалась… он большой. Можно мыться там.
— Бассейн с живой водой, которая шепчет? — уточнила я. — Нет, спасибо. Я не хочу, чтобы вода комментировала, как я мою ноги.
Азраил рассмеялся — тем самым раскатистым смехом, от которого дрожали стены.
— Я сделаю тебе ванну, — пообещал он. — Сегодня.
— И унитаз, — добавила я. — С нормальным сливом. А не какую-нибудь дыру в полу.
— Ты требовательная, — заметил он.
— Ты бог, — парировала я. — Сделай чудо.
Он щёлкнул пальцами. В углу комнаты возникла дверь, которой раньше не было.
— За ней — ванная, — сказал он. — Вода горячая. Мыло — из цветов бездны. Полотенца — из облаков, которые я поймал на переломе светового цикла.
Я прищурилась.
— Из облаков?
— Образно, — усмехнулся он.
Я встала с кровати, закуталась в простыню и пошла к двери. На пороге обернулась.
— А завтрак будет?
— Когда выйдешь.
— Хорошо. И не подглядывай.
Он сделал вид, что обиделся, но я заметила, как дёрнулся уголок его губ.
Ванная оказалась маленькой, но уютной. Вместо кафеля — гладкий чёрный камень, на стенах — светильники в виде цветов, а в центре — купель, выложенная серебряной мозаикой. Вода в ней была горячей и пахла травами — теми самыми, что росли в бездне, но без их печали.
Я сняла простыню и погрузилась в воду. Тепло разлилось по телу, расслабляя мышцы, которые болели после вчерашней ночи — не только от работы в храме, но и от переизбытка чувств. Я прикрыла глаза и позволила себе думать.
О нём. О том, как он смотрел на меня, когда мы были рядом. Как его пальцы дрожали — у бога хаоса дрожали пальцы! — когда он касался меня. Как он шептал моё имя, будто это было заклинание.
— Полина, — вдруг раздался его голос. Не в голове — за дверью.
— Что?
— Ты долго. Я волнуюсь.
— Я моюсь, — крикнула я. — Это процесс. Не мешай.
— А если ты утонешь?
— В ванне? Серьёзно?
— Вода живая, — напомнил он. — Она может увлечь.
Я вздохнула, вылезла из купели, вытерлась пушистым полотенцем (которое действительно пахло облаками — свежестью и лёгкостью), и надела то, что оставил для меня Азраил на каменной скамье. Длинная туника из мягкой ткани, цветом под мой пепельно-русый хвост. И сандалии на плоской подошве.
Я вышла.
Он стоял у двери, скрестив руки на груди. Увидел меня, и его лицо смягчилось.
— Тебе идёт, — сказал он.
— Что идёт? Туника?
— Всё. Ты. Идёт быть здесь.
Я не нашлась, что ответить. Просто взяла его за руку и повела в столовую.
Завтрак был готов. На столе — те же сиреневые овощи, мясо птицы из бездны, и свежий хлеб, которого я раньше не видела. Он был тёплым, с хрустящей корочкой, и пах так, что у меня потекли слюни.
— Ты испёк хлеб? — спросила я, отламывая кусок.
— Хаос испёк, — ответил он. — Я только приказал.
Мы ели молча. Кот терся о мои ноги, и я кидала ему кусочки мяса. Азраил смотрел на кота с тем же недоумением, что и в первый раз, но уже без враждебности.
— Он будет жить с нами? — спросил он.
— Он уже живёт, — ответила я. — И ты не против.
— Я не против, — сказал он. — Но если он начнёт царапать мои крылья, я отправлю его в бездну.
— Не отправишь, — уверенно сказала я.
— Почему?
— Потому что ты боится моих требований. А я потребую вернуть кота.
Он покачал головой, но улыбнулся.
После завтрака мы пошли в четвёртый храм — самый маленький и самый разрушенный. Азраил сказал, что с него нужно начать, потому что он проще. Я стояла посреди руин, сжимая в руке каменную монету — свой первый артефакт, — и пыталась почувствовать камни.
— Не торопись, — сказал он, стоя за моей спиной. — Хаос не любит спешки. Он любит, когда его чувствуют.
Я закрыла глаза. Дышала. Слушала. Камни молчали. Не так, как в прошлый раз — не жаловались и не хотели вернуться на места. Они просто лежали, усталые, равнодушные.
— Они не хотят, — сказала я.
— Потому что они не знают, что ты можешь, — ответил Азраил. — Докажи.
Я открыла глаза, подошла к самому большому обломку и положила на него руку.
— Ты был частью стены, — сказала я тихо. — Ты помнишь? Ты держал свод. Ты был сильным. Вернись.
Ничего.
— Вернись! — крикнула я.
Камень дрогнул. Приподнялся. И медленно, как старик, поплыл к своему месту.
Я выдохнула. Один есть.
Остальные пошли быстрее. Я приказывала, они слушались. Иногда — с неохотой, иногда — с радостью. К концу дня четвёртый храм стоял, целый и почти невредимый. Не хватало только крыши, но Азраил сказал, что крышу он сделает сам — это слишком сложно для моего уровня.
Я села на ступени алтаря, вымотанная, но довольная. Кот пришёл неизвестно откуда и прыгнул мне на колени.
— Ты сегодня хорошо работала, — сказал Азраил, садясь рядом.
— Я устала, — призналась я.
— Отдыхай. Завтра выходной.
— У богов есть выходные?
— У нас теперь есть, — сказал он. — Потому что ты принесла в мою жизнь концепцию выходных. И я решил, что это разумно.
Я улыбнулась. Прислонилась головой к его плечу. Кот мурлыкал. Фиолетовое небо темнело, наступала ночь.
— Азраил?
— Да?
— А что мы будем делать в выходной?
— Не знаю, — сказал он. — Что ты хочешь?
— Хочу лежать, — сказала я. — Есть персики. И чтобы ты рассказывал мне о мире. О звёздах, которых здесь нет. О том, как ты создавал бездну.
— Это долгая история, — предупредил он.
— У нас есть время, — ответила я. — У нас есть вечность.
Он поцеловал меня в макушку. И мы пошли домой — в пантеон, в нашу комнату, где нас ждала кровать и покой.
Глава 9. Выходной у края неба
Я проснулась от того, что кто-то щекотал мне нос. Открыла глаза — Азраил сидел на кровати и держал в руке перо. Не обычное, а светящееся, переливающееся всеми цветами, которых нет в природе.
— Что это? — спросила я сонно.
— Перо птицы Феникс, — сказал он. — Оно щекочет. Я хотел разбудить тебя нежно.
— Ты мог просто поцеловать, — буркнула я, забирая у него перо.
— А если бы я поцеловал, ты бы не проснулась, — возразил он. — Ты спишь как убитая.
— Это потому, что я работаю как проклятая, — сказала я, садясь. — Ты обещал выходной.
— Он наступил, — кивнул Азраил. — Сегодня мы ничего не делаем. Только то, что ты хочешь.
Я потянулась, хрустнула шеей и посмотрела на него. Он был одет — в чёрные штаны и свободную рубашку, распахнутую на груди. Волосы зачёсаны назад, и от этого его лицо казалось ещё более резким, почти хищным.
— Первое, — сказала я. — Я хочу кофе.
— Кофе? — переспросил он. — Это тот горький напиток из твоего мира?
— Да. Чёрный, сладкий, с пенкой. Можешь сделать?
Он щёлкнул пальцами. В воздухе появилась кружка — глиняная, но с ручкой, как я любила. Пар поднимался над ней, и пахло кофе — настоящим, земным, родным.
Я сделала глоток. Глаза защипало от счастья.
— Как ты это сделал?
— Я заглянул в твою память, — сказал он. — Увидел, как ты пьёшь кофе в той маленькой кофейне. И повторил вкус.
— Ты лазил в моей голове?
— Только чуть-чуть, — сказал он, и в его голосе послышалась вина. — Извини. Я не должен был без спроса.
Я вздохнула. Сделала ещё глоток.
— Ладно. Но в следующий раз — спрашивай.
— Договорились.
Вторым пунктом в моём списке желаний был завтрак. Азраил сотворил его мгновенно — яблочные оладьи, мёд, масло. Мы ели в постели, кроша на простыни, и я чувствовала себя преступницей, потому что в моём мире есть еду в кровати считалось моветоном. Но здесь не было моветона. Здесь был только хаос. И мы.
— Что ты хочешь делать сегодня? — спросил он, когда мы закончили.
— Я хочу узнать тебя, — сказала я. — Не бога хаоса. А тебя. Азраила. Кто ты? Откуда? Как ты стал богом?
Он помолчал. Встал, подошёл к окну (здесь, в спальне, окно выходило не на руины, а на бескрайнее поле, поросшее серебряной травой). Я подошла следом.
— Я не становился богом, — сказал он. — Я родился им. Хаос — это не титул. Это сущность. Я существовал до того, как появилось время. До того, как появились миры. Я был первым.
— И ты всегда был один?
— Да, — сказал он. — Боги не создают семьи. Они создают миры. Или разрушают их. Но они не… не любят. Не так, как люди.
— А сейчас? — спросила я, касаясь его руки.
Он посмотрел на меня. В его глазах была такая тоска, что мне захотелось обнять его и не отпускать.
— Сейчас я не знаю, кто я, — сказал он. — Потому что ты изменила меня. Ты требуешь пелёнки, декрет, кофе. Ты спишь на моей кровати и гладишь кота. Ты делаешь меня… человеком.
— Это плохо?
— Не знаю, — сказал он. — Но это страшно.
Мы стояли у окна, глядя на серебряное поле. Ветер колыхал траву, и она звенела, как тысячи колокольчиков.
— Расскажи мне о своих родителях, — попросил он. — О тех, кто сделал тебя человеком.
Я вздохнула. Это было больно — говорить о маме, о папе, об отчиме. Но он открылся мне, и я должна была открыться ему.
— Мой папа был лётчиком, — начала я. — Он погиб, когда мне было двенадцать. Самолёт упал. Мама долго горевала, а потом вышла замуж за другого. Он не плохой, но чужой. Я никогда не была ему нужна.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.