Я попала в мир, где вся еда вкусная!

Глава 4. Правила телесной легкости

Аня отодвинула опустевший горшочек и уставилась на тётушку Марфу. В голове была каша из невероятных вкусов и невероятных утверждений.

— Заклинание? Богиня? — переспросила она. — Я попала в сказку? Или это сон?

— Сон не сон, а жизнь самая что ни на есть настоящая, — тётушка Марфа взяла с соседнего стола ломоть хлеба и, макнув его в плошку с оливковым маслом и бальзамическим уксусом, отправила в рот. Прожевав, она продолжила: — Страна наша зовётся Княжеством Гурмэ. И живём мы по завету Ладушки: еда, съеденная с аппетитом, благодарностью и умением чувствовать вкус, не превращается в жир телесный. Она превращается в магию, которая питает землю. Чем вкуснее мы едим, тем тучнее наши поля, тем слаще плоды на деревьях, тем жирнее молоко у коров. А тела наши становятся лёгкими и сильными, ибо не обременены грехом обжорства, ведь у нас его просто нет. Мы едим вволю, но только лучшее.

Аня молчала. В её мире всё было наоборот. Чтобы похудеть, нужно было страдать, считать каждую калорию, ненавидеть себя за лишний кусок хлеба и потеть в спортзале до кровавых мозолей. А здесь… здесь нужно было просто наслаждаться?

— Значит, я могу съесть всё, что захочу? — осторожно спросила она, оглядывая зал трактира, где как раз проносили блюдо с огромными, истекающими соком свиными рёбрышками в глазури из вишнёвого соуса.

— Можешь, — кивнула тётушка Марфа. — Но с одним условием. Есть надо с душой. Ты должна хотеть эту еду, понимать её вкус. Не глотать, как удав кролика, а смаковать каждый кусочек. Иначе магия не сработает, и тогда уж извини, бока поплывут, как у всех обычных смертных. Но я по глазам твоим вижу — ты девочка с чувством. Ты ведь готовить умеешь?

— Я бариста, — сказала Аня. — Варю кофе.

— Кофе? — тётушка Марфа нахмурилась, перекатывая слово на языке. — Не слыхала. Это зелье какое или отвар?

— Это напиток, — Аня улыбнулась, впервые за долгое время почувствовав себя в своей тарелке. — Бодрящий, горький, с пенкой. Если у вас есть зёрна, я могла бы показать.

— Зёрна у нас любые есть, хоть пшеничные, хоть желудёвые, — заинтересовалась хозяйка трактира. — Но об этом позже. Ты сначала скажи, как тебя звать-то, и как ты в наш Гурмэ попала? Больно вид у тебя чудной, да и одежда не наша.

Аня рассказала всё: про «Электру», про воронку из ванильного пара, про Вадима и его жестокие слова. Тётушка Марфа слушала внимательно, изредка качая головой, так что её платок с вышитой петрушкой колыхался.

— Значит, из другого мира, — подытожила она, когда Аня закончила. — Бывает у нас такое раз в сто лет, говорят старики. Проход открывается через артефакты, что связаны с пищей и огнём. Твоя машина, видать, таким артефактом и была в твоём мире. Только вот беда, Анюта. Раз проход открылся сам собой, то и закроется он сам собой ровно через шестьдесят дней, в полнолуние. Мне про это Звездочёт наш, Игнатий Овсянович, всё уши прожужжал, астрономией своей хвастаясь.

Сердце Ани пропустило удар. Шестьдесят дней. Всего два месяца в этом раю, где можно есть и худеть. А потом обратно, в мир обезжиренных йогуртов и презрительных взглядов Вадима.

— А если я не вернусь? — спросила она с надеждой.

— Останешься здесь навсегда, — просто ответила Марфа. — В теле лёгком, как пушинка, будешь жить до старости. Но обратной дороги уже не будет. И родных своих ты больше не увидишь, и мир свой не поправишь.

Аня опустила глаза на свои руки. Они всё ещё были полными, с ямочками на костяшках, но запястья уже казались чуть изящнее. Шестьдесят дней. Этого мало, чтобы навсегда проститься с мамой и подругами. Но и много, чтобы впервые в жизни наесться досыта.

— Мне нужно к этому вашему Звездочёту, — твёрдо сказала она. — Я хочу точно знать, сколько у меня времени и как работает эта магия до последней крошки.

Но прежде чем они поднялись из-за стола, Аня успела увидеть ещё одну деталь, которую раньше не заметила. У дальней стены трактира сидел мужчина в сером, почти бесцветном плаще. Перед ним стояла миска с наваристой похлёбкой, пахнущей грибами и чесноком, но он ел её так, будто исполнял наказание. Не пробовал — заглатывал. Не поднимал головы — словно боялся увидеть, что окружающие получают удовольствие. Когда мимо проходила девушка с блюдом жареных яблок, мужчина отвернулся, а потом сухо сказал соседу:

— Излишняя радость в еде делает человека ленивым.

Сосед фыркнул и ничего не ответил, но Аня уловила, как тётушка Марфа на мгновение поджала губы.

— У вас и такие бывают? — шёпотом спросила Аня, когда мужчина вышел.

— Бывают, — так же тихо ответила Марфа. — Не всякий, кто живёт в Гурмэ, умеет жить по завету Ладушки. Некоторые думают, будто страх делает человека чище. Запомни это, ягодка. Иногда голод — не в животе, а в сердце.

Наутро тётушка Марфа решила не ограничиваться красивыми формулами про радость и лёгкость. Она усадила Аню за отдельный стол, поставила перед ней три миски и объявила:

— Сейчас будет урок, а не завтрак. Ешь только когда поймёшь.

В первой миске была овсяная каша на воде — сносная, но пустая, почти без запаха. Во второй — та же овсянка, но со щепоткой соли, куском масла и тёртым яблоком. В третьей — каша с топлёными сливками, корицей, орехами и медовой грушей сверху. Марфа велела пробовать по ложке и молчать.

— Первая… как наказание, — призналась Аня. — Не потому, что ужасная. Просто в ней как будто никто не хотел, чтобы мне было хорошо. Вторая… уже живая. А третья… вообще как праздник.

— Вот и весь секрет, — кивнула Марфа. — Магия Телесной Легкости не в том, что в Гурмэ отменили телесность. Она в том, что тело здесь не кормят враждой. Ему дают то, что его поддерживает, радует и связывает с миром. Но если человек ест с ненавистью, хоть самую дорогую дичь под трюфельным соусом, магии не будет.

К ним подошла та самая Дора с девочкой. Девочка уже весело жевала пирожок с ягодами, а мать держала в руках чашку с молоком и выглядела усталой до прозрачности.

— Марфа, можно я сегодня вечером ещё зайду? — спросила она. — Он опять запретил сладкое в доме. Говорит, ребёнку вредно любить вкус.

— Приходи. И сама поешь. Стыд с молоком не передаётся, но примером — очень даже, — ответила Марфа.

Этот короткий разговор почему-то сильнее всего зацепил Аню. Потому что в нём вдруг с пугающей ясностью соединились два мира. И земной, где ей советовали жить на яблоке и самоукорении. И этот новый, сказочный, где, оказывается, тоже находились люди, готовые переименовать лишение в добродетель.

После урока Марфа наконец подвинула к Ане настоящую тарелку завтрака. Яйцо всмятку, толстый ломоть хлеба, немного домашнего творога с зеленью. Простая еда. Но именно эта простота оказалась для Ани неожиданно трудной. Раньше она либо «держалась», либо «срывалась». А здесь от неё требовалось совсем другое — не подвиг и не наказание, а внимательное согласие с тем, что ей действительно нужно.

— Учись отличать достаточность от запрета, — будто читая её мысли, сказала Марфа. — Это сложнее, чем научиться печь хороший хлеб. Но без этого в Гурмэ не выжить.

Глава 5. Приговор звездочёта и первый корж.

Звездочёт Игнатий Овсянович жил на окраине городка, в башне, которая была построена из гигантских засахаренных сот. В солнечный день стены башни переливались янтарным светом и пахли мёдом на всю округу. Сейчас, ближе к полудню, запах был особенно сильным, и у Ани закружилась голова ещё на подходе.

Сам Звездочёт оказался сухоньким старичком с длинной бородой, заплетённой в косичку и перевязанной ленточкой из лакрицы. На носу у него сидели очки из двух половинок леденцов, а мантия была расшита серебряными звёздами, которые при ближайшем рассмотрении оказались крошечными карамболами в сахарной глазури.

— Так-так-так, — запричитал он, обходя Аню кругом и тыкая в неё своей астролябией, сделанной из вафельного рожка. — Аура у тебя горькая, как эспрессо без сахара. Но в центре — светлое пятно, ванильное. Это хорошо. Значит, магия Гурмэ тебя приняла.

Он усадил Аню в кресло, которое на поверку оказалось огромным кренделем, и начал свои расчёты. Водил пальцем по звёздной карте, нарисованной глазурью на огромном прянике, бормотал что-то про фазы луны и восход Млечного Пути.

— Шестьдесят дней, — наконец изрёк он. — Ни минутой больше, ни минутой меньше. Ровно через два месяца, когда луна станет круглой, как блин, портал откроется там же, где ты упала — у Дерева Пюре. Ты должна будешь стоять точно в том месте и думать о доме. Если ты этого не сделаешь, тело твоё останется здесь, и ты никогда не потолстеешь, но и свой мир потеряешь. Если же вернёшься раньше срока — вернёшься в том теле, в котором пришла. Магия Телесной Легкости действует только на земле Гурмэ. Там, за гранью, калории снова станут просто калориями.

Аня сглотнула. Значит, у неё есть всего шестьдесят дней, чтобы «наесть» себе новое тело, и если она хочет остаться стройной дома, ей нужно вернуться точно в срок, ни днём раньше, и захватить с собой какую-то частицу магии.

— Игнатий Овсянович, — спросила она, — а можно ли вынести магию с собой? Ну, в кармане, например?

Звездочёт задумался, пожевал лакричную бороду.

— Теоретически, ежели съесть что-то невероятно волшебное прямо перед переходом, магия может задержаться в крови на некоторое время. Но чтобы она закрепилась навсегда, нужен рецепт особый. Легендарный. Тот, что саму богиню Ладушку растрогал до слёз. Но рецепт тот утерян, деточка. Даже не думай.

Аня запомнила эти слова. Легендарный рецепт. Но сейчас важнее было другое — начать худеть. Причём быстро и вкусно.

Вернувшись в трактир «Сытый путник», она застала тётушку Марфу за разделкой огромной щуки, фаршированной гречкой и грибами.

— Ну что, приговорил тебя наш звездочёт? — спросила Марфа, не отрываясь от работы.

— Шестьдесят дней, — вздохнула Аня. — Тётушка Марфа, научите меня готовить по-вашему. Я хочу попробовать всё, что можно, и помочь вам на кухне. Мне нужно спешить.

Марфа остановилась, вытерла руки о передник и внимательно посмотрела на Аню.

— Спешить в еде — последнее дело, — сказала она строго. — Но помочь ты можешь. Вон там, в углу, стоит квашня. Тесто для вечерних пирогов подходит. Пойди, обомни его хорошенько, вложи в него всю свою печаль и злость. Тесто это любит.

Аня подошла к огромной деревянной кадке, накрытой льняным полотенцем. Приподняв край, она увидела опару — живую, дышащую, пузырящуюся. От неё пахло дрожжами, теплом и будущим хлебом. Аня закатала рукава и погрузила руки в эту тёплую, податливую массу. Тесто облепило пальцы, зачавкало под ладонями. Это было удивительное чувство — не просто готовка, а диалог. Она вспомнила Вадима, его брезгливый взгляд, и с силой надавила на тесто. Оно ответило ей мягким вздохом, выпустив пузырь углекислого газа.

— Вот так, — прошептала тётушка Марфа за её спиной. — Отдай ему боль. А оно тебе взамен даст корку хрустящую да мякиш нежный.

Аня мяла тесто, и слёзы снова потекли по её щекам. Но это были не горькие слёзы утреннего унижения. Это были слёзы освобождения. Её руки, привыкшие держать питчер с молоком, сейчас лепили будущее. И впервые за долгие годы она не думала о том, сколько в этом будущем калорий. Она думала только о том, как сделать его невероятно вкусным.

Когда тесто было готово — гладкое, упругое, шелковистое — Аня накрыла его обратно полотенцем. И вдруг почувствовала, что пояс её форменных брюк, который ещё утром впивался в живот, теперь свободно болтается. Она потянула за резинку — между тканью и телом образовалась приличная щель. Ещё минус два размера за полчаса работы с опарой.

— Чудеса, — выдохнула Аня.

— Нет, милая, — улыбнулась тётушка Марфа, ставя на стол блюдо с фаршированной щукой, истекающей прозрачным лимонным соусом с каперсами. — Это просто правильная еда. Садись ужинать. Завтра я покажу тебе, как печь коржи для торта «Слеза Дракона». Говорят, от него любая девица становится краше лесной феи.

Ночью, когда трактир затих, Аня ещё долго не могла уснуть и спустилась на кухню за водой. Марфа стояла у раскрытого окна и смотрела на дорогу. На столе перед ней лежал свёрток серой бумаги. Аня хотела тихо уйти, но хозяйка обернулась сама.

— Не спится? — спросила она.

— У меня слишком много вопросов, — призналась Аня.

Марфа кивнула и развернула бумагу. На ней грубыми чёрными буквами было выведено: «УМЕРЕННОСТЬ СПАСЁТ ГУРМЭ. ПЕРЕСТАНЬТЕ КОРМИТЬ СВОЙ СТЫД СЛАДОСТЯМИ».

— Это что?

— Листовки. Утром мальчишки нашли их на площади. Раньше такие приносило ветром из северных деревень, а теперь и сюда добрались. Кто-то очень хочет убедить людей, что удовольствие — это болезнь, — Марфа скомкала бумагу. — Потому я и рада, что ты хочешь учиться не только есть, но и готовить. Тот, кто однажды сам сделал хорошее тесто, редко верит в проповеди о безвкусной праведности.

Аня взяла из кувшина воду и впервые поняла, что её чудо — не тихий рай без трещин, а живой мир, где за радость тоже приходится держаться обеими руками.

После разговора со звездочётом Аня начала замечать в Трюфельграде не только чудеса, но и трещины. До этого ей казалось, что мир Гурмэ состоит из сплошных ароматов, сияющих коржей и добрых людей с румяными щеками. Теперь же она видела, как некоторые гости трактира оглядываются, прежде чем заказать сладкое. Как на рыночном столбе между объявлениями о продаже сыра и наборе подмастерьев вдруг появляется листок с надписью: «УМЕРЕННОСТЬ СПАСЁТ ГУРМЭ». Как лавочник, отпуская медовые пряники, мимоходом бурчит, что нынче всем лишь бы лакомиться.

Вечером Марфа отправила Аню отнести соседу мельнику Авдею корзину с пирожками. Мельница стояла чуть в стороне, у мятного ручья, и от неё пахло не только мукой, но и сырым деревом, мокрым камнем, тяжёлой работой. Авдей оказался мужчиной лет пятидесяти, с добрым лицом и такими белыми от муки бровями, будто их присыпал снег.

— Хороший мир не тот, где нет глупости, — сказал он, принимая корзину. — Хороший мир тот, где глупости не дают стать законом.

Когда она вернулась в трактир, там уже накрывали большой общий ужин. По четвергам Марфа, как выяснилось, кормила не только постояльцев, но и всех окрестных ремесленников, кто к вечеру не успевал готовить дома. За одним столом оказались бондарь, прачка, сыровар, почтальон, двое пастухов и даже старый школьный учитель. Каждый принёс что-то своё: кто кувшин сидра, кто головку сыра, кто корзинку печёных яблок. Никто не мерился изысканностью. Напротив, люди с уважением обсуждали самые простые вещи — удачную корку на хлебе, сладость осенней моркови, новый сорт раннего гороха.

Учитель тяжело вздохнул и сказал:

— Беда не в том, что они запрещают людям масло. Беда в том, что они обещают избавить их от боли с помощью запрета. А это всегда звучит соблазнительно.

После ужина Марфа оставила Аню помогать на кухне. Они вместе рубили зелень, перебирали фасоль, снимали с бульона лишний жир. И среди этой обычной работы Аня неожиданно сказала:

— Я, кажется, начинаю понимать, почему здесь вкус так важен. Потому что он удерживает человека рядом с жизнью.

Марфа кивнула:

— Вот именно. А всё, что хочет оторвать человека от жизни, первым делом объявляет подозрительным удовольствие.

В ту ночь Аня долго не могла уснуть не от тревоги, а от возбуждённой ясности. Мир Гурмэ переставал быть для неё красивой картинкой и превращался в сложную систему, где кухня, политика, стыд, ремесло и любовь были связаны куда крепче, чем она привыкла думать.

Глава 6. Урок выпечки и запах детства.

Ночь в трактире «Сытый путник» прошла для Ани как в тумане. Ей выделили крошечную каморку под самой крышей, где кроватью служил огромный, пухлый матрас, набитый гречневой лузгой и сушёной лавандой. Пахло в комнате так, что Аня, ещё не успев лечь, уже чувствовала, как расслабляются мышцы спины, а веки тяжелеют. Окно выходило на луг, где под светом двух лун (одна была цвета сливочного масла, вторая — голубоватая, как черничный сорбет) колыхались травы. Прежде чем провалиться в сон, Аня провела ладонью по своему животу. Он стал заметно мягче, но при этом меньше. Кожа, ещё вчера натянутая, сегодня словно дышала. Она улыбнулась в темноту и заснула без сновидений, убаюканная стрекотом сверчков, которые выводили трели, похожие на шипение масла на сковороде.

Утро началось не с будильника, а с запаха. Такого знакомого, щемяще-родного, что Аня, ещё не открыв глаз, уже знала — пахнет свежей сдобой с корицей и яблоками. Точь-в-точь как в детстве у бабушки в деревне, когда она просыпалась раньше всех и бежала на кухню, чтобы стащить горячий пирожок прямо с противня. Она вскочила с кровати, накинула предложенный тётушкой Марфой сарафан из мягкого льна (он оказался великоват в груди, но сидел на талии гораздо свободнее, чем вчерашние брюки), и спустилась вниз.

В кухне царила умиротворённая суета. Тётушка Марфа, напевая что-то себе под нос, просеивала муку через огромное сито, и белая пыльца оседала на её румяных щеках и вышитом переднике. На огромном дубовом столе уже возвышалась гора готового дрожжевого теста, накрытая влажной тканью.

— Проснулась, ягодка? — улыбнулась Марфа, не отрываясь от своего занятия. — Вот и славно. Сегодня у нас день особенный. Будем печь коржи для «Слезы Дракона». Это тебе не просто пирог, это целое искусство. И магия.

Аня с готовностью закатала рукава. Она чувствовала себя странно, но приятно. Обычно на кухне она была королевой кофе, но здесь, среди мешков с мукой, связок сушёных трав и глиняных горшочков со специями, она ощущала себя ученицей. И это было волнующе.

— Сначала мы сделаем масляный крем, — скомандовала Марфа, пододвигая к Ане медный таз с высокими бортами. — Бери вон то масло, что в холстине лежит. Да не жалей, клади побольше.

Аня взяла брусок масла. Оно было нежного, кремового оттенка, почти белое, и пахло не просто сливками, а летним лугом и чуть-чуть орехами. Едва нож коснулся поверхности, масло поддалось, как размягчённый воск, оставляя на лезвии жирный, блестящий след.

— Это масло из молока альпийских коров, которых пасут на склонах горы Сахарная Голова, — пояснила Марфа, заметив восхищённый взгляд Ани. — Там трава особая — медовая. Потому и масло сладковатое само по себе.

Аня бросила масло в таз и начала взбивать его деревянной лопаткой. Сначала оно сопротивлялось, липло к стенкам, но потом, согретое теплом её рук и воздухом кухни, начало светлеть и пышнеть, превращаясь в воздушное облако. Марфа тем временем всыпала в таз тонкой струйкой сахарную пудру, и та, соприкасаясь с маслом, мгновенно таяла, оставляя на поверхности крошечные, сверкающие кристаллики. Запах усилился — теперь он был сливочно-ванильным, обволакивающим.

— А теперь — самое главное, — тётушка Марфа взяла с полки крошечный пузырёк из тёмного стекла. — Слеза Дракона. Экстракт из огненных ягод, что растут только в кратере потухшего вулкана. Их собирают на рассвете, пока они ещё холодные от ночной росы, иначе сгорят.

Она откупорила пузырёк, и кухню наполнил аромат, от которого у Ани перехватило дыхание. Он был одновременно жгучим, пряным, с нотами имбиря и чёрного перца, и в то же время сладким, ягодным, напоминающим спелую малину, прогретую солнцем. Марфа капнула всего три капли в масляный крем, и тот мгновенно изменил цвет — стал нежно-розовым, с перламутровым отливом, словно внутрь замешали толчёный жемчуг.

— Пробуй, — шепнула Марфа, протягивая Ане чистую ложку.

Аня зачерпнула самую малость и поднесла ко рту. Крем был невесомым, он таял на языке быстрее, чем мороженое, оставляя после себя не жирную плёнку, а ощущение прохлады и лёгкого, приятного покалывания — словно сотни крошечных пузырьков шампанского лопались на нёбе. Вкус раскрывался постепенно: сначала сладкая сливочность, потом — взрывная пряность ягод, и в финале — долгое, тёплое послевкусие, похожее на объятия у камина.

— Невероятно, — выдохнула Аня. — Такой крем можно есть просто ложкой, безо всяких коржей.

— Можно, — согласилась Марфа. — Но с коржами будет ещё волшебнее. А теперь займёмся тестом.

Следующие утренние часы Марфа превратила в настоящую школу кухонной дисциплины. Сначала заставила Аню молча перебрать три мешочка специй — кардамон, тмин и сушёный анис — и объяснить, почему один и тот же запах может быть утешительным в одном блюде и совершенно неуместным в другом. Потом велела наточить нож, не порезав ни одной травинки. Потом — вытереть стол так, чтобы дерево осталось сухим, но не холодным.

— Хороший повар, — говорила Марфа, наблюдая за её движениями, — начинается не с яркого торта, а с того, как он обращается с тем, что кажется скучным.

К полудню Марфа дала ей ещё один урок, неожиданно важный. Не праздничный и не сложный. Она просто поставила на стол свежий творог, пучок укропа, ломоть тёплого хлеба и деревянную солонку.

— Сделай себе перекус.

Аня замерла.

— Просто… сделать?

— Просто. И съесть.

Сначала она, по старой памяти, попыталась сделать порцию поменьше. Потом поймала Марфин взгляд, добавила ещё ложку творога и щепотку соли. Порубила зелень. Размяла всё вилкой. Намазала на хлеб. Получилось просто и очень по-домашнему.

Первый укус вышел неловким. Не потому, что было невкусно. Наоборот — потому что это было чересчур вкусно для такой простой вещи. Молочная свежесть, тепло хлеба, лёгкая горечь укропа, крупинки соли. Аня вдруг почувствовала, как внутри срабатывает старая, знакомая тревога: слишком хорошо, слишком сытно, нужно остановиться. Но рядом никого не было, кроме Марфы, которая спокойно чистила морковь и не собиралась превращать чужой перекус в моральный акт.

— Вижу, — сказала Марфа, не поднимая головы.

— Что видите?

— Как ты пытаешься проверить, заслужила ли этот кусок. У нас тут так не работает, ягодка. Либо ты ешь, чтобы жить и радоваться, либо опять играешь в судилище.

Во второй половине дня Марфа отправила её развесить бельё на заднем дворе. Сарафан на ней уже сидел иначе, и Аня, подняв руки, чтобы закрепить простыню, вдруг поняла, что никто не смотрит на складки её живота, на линию бёдер, на то, как тянется ткань. Небо было занято облаками. Ветер — бельём. Пчёлы — розмарином. И от этого простого равнодушия мира к её размеру Ане захотелось плакать.

Глава 7. Коржи, которые поют

Тесто для «Слезы Дракона» замешивали особенное — бисквитное, но с добавлением миндальной муки и тёртой цедры цитрусов, которые в Гурмэ назывались «солнечными шарами». Ане доверили самое ответственное — взбивание яичных белков. В её мире она сотни раз взбивала молоко для латте-арта, но здесь белки вели себя иначе. Едва она отделила их от желтков (желтки ушли в другую посуду, к муке), как заметила, что они имеют лёгкий золотистый оттенок, словно куры, снёсшие эти яйца, питались исключительно кукурузой и шафраном.