- -
- 100%
- +
Она взяла венчик — на удивление удобный, с ручкой из вишнёвого дерева, отполированной до блеска — и начала взбивать. Сначала пошли крупные, ленивые пузыри, но постепенно масса начала густеть, наполняться воздухом, и вскоре в миске уже колыхалась белоснежная пена, такая плотная, что Аня без страха перевернула миску вверх дном — пена даже не шелохнулась.
— Молодец, — похвалила Марфа. — Теперь вводи постепенно, аккуратно, чтобы воздух не вышел.
Аня лопаткой, движениями снизу вверх, вмешала белки в основное тесто. Оно получилось нежным, струящимся, пахнущим миндалём и апельсином. Противни уже были выстланы промасленным пергаментом, и Марфа ловко разлила по ним тесто ровным слоем, а затем отправила в печь — огромное каменное сооружение, пышущее ровным, ароматным жаром от берёзовых поленьев.
— Теперь ждём, — сказала она, усаживаясь на скамью и жестом приглашая Аню сесть рядом. — Это самое трудное. Чувствуешь?
Аня принюхалась. Из печи начал доноситься запах выпечки — сначала робкий, с нотками ванили, потом всё более уверенный, сдобный, с карамельными оттенками. Он заполнял кухню, просачивался в щели, обещая что-то невероятное. У Ани заурчало в животе, и она смущённо прижала к нему ладонь.
— Не смущайся, — улыбнулась Марфа. — Урчание — это музыка голодного желудка, лучшая похвала повару. Пока коржи пекутся, давай-ка перекусим. У меня с утра похлёбка рыбная томится, с шафраном и фенхелем.
Она подошла к очагу, где на медленном огне булькал небольшой котелок, и налила в глубокую глиняную миску густого, золотистого супа. Сверху плавали кружочки моркови, полупрозрачные кольца лука-порея и белые кусочки рыбы — нежной, слоистой, которая разваливалась от одного прикосновения ложки. Аня приняла миску, вдохнула пар. Пахло морем, укропом и чем-то тёплым, домашним. Она зачерпнула ложку, подула и попробовала. Бульон был насыщенным, с лёгкой свежестью фенхеля и пряностью шафрана, а рыба таяла во рту, оставляя нежное, чуть сладковатое послевкусие. Аня ела медленно, смакуя каждый глоток, и чувствовала, как по телу разливается приятное тепло, а в душе — спокойствие.
Когда миска опустела, Марфа вытащила из печи первый противень. Корж получился высоким, золотисто-коричневым, с лёгкой корочкой, которая при надавливании пальцем пружинила и потрескивала. Запах стоял одуряющий — сладкий, маслянистый, с цитрусовыми нотками. Марфа перевернула корж на решётку, и Аня увидела, что внутри он пористый, нежный, цвета топлёного молока.
— Скоро будем собирать торт, — сказала Марфа, лукаво глядя на Аню. — Но для этого нам нужен особый ингредиент. Кое-что, что продаётся только на Рынке Специй. Собирайся, пойдём.
Пока коржи остывали на решётках, а печь ровно дышала остаточным жаром, Марфа не позволила Ане просто сидеть и ждать следующего чуда. Вместо этого она вынула из буфета несколько крошечных бутылочек и разложила на столе, словно карты.
— Раз уж у тебя нос хороший, учись не только печь, но и слышать фон, — сказала она. — Торт можно испортить неудачным кремом. А можно — неверным сопровождением.
В бутылочках оказались настои трав. Один пах горным чабером и чёрным мёдом. Второй — сушёной вишней и дымом. Третий — лимонной вербеной и чем-то почти невесомым, похожим на утренний воздух после дождя. Марфа велела Ане поочерёдно подносить каждую к коржу и проверять, что усиливает миндаль, а что убивает цитрусовую ноту.
К вечеру заглянул Авдей-мельник. Принёс мешочек свежей миндальной муки и, неловко переминаясь у двери, протянул Ане маленький нож — не парадный, а рабочий, с вишнёвой ручкой.
— Для цедры, — пробасил он. — У тебя рука тонкая. Таким сподручнее.
Это был первый подарок в Гурмэ, который не был связан ни с жалостью, ни с попыткой её улучшить. Просто инструмент, подобранный под её руку. Аня поблагодарила так серьёзно, что Авдей даже смутился.
Ночью она положила нож рядом с кроватью, как ребёнок, получивший важный знак посвящения. И впервые за долгое время заснула с мыслью не о том, сколько ещё нужно переделать в себе, а о том, чему завтра можно научиться.
Глава 8. Рынок специй и знакомство с миром.
Рынок Специй располагался в центре небольшого городка, который назывался Трюфельград. Узкие улочки, вымощенные булыжником, были заполнены разноцветными палатками и лотками, и над всем этим витало такое плотное облако ароматов, что у Ани закружилась голова. Здесь торговали всем, что только можно представить: горами шафрановых рылец, связками ванильных стручков, бочонками с оливковым маслом первого отжима, истекающими мёдом сотами, гирляндами сушёных грибов и перцев чили.
Тётушка Марфа уверенно вела Аню сквозь толпу, то и дело останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов с торговцами. Аня же глазела по сторонам, не в силах поверить в такое изобилие. На одном из прилавков она увидела горку орехов, покрытых тонкой, хрустящей корочкой из карамели и кунжута. Торговка, румяная женщина в платке, расшитом анисовыми звёздочками, протянула ей один:
— Попробуй, красавица, это «Поцелуй Пчёлки». Внутри миндаль, снаружи — мёд с лимонной цедрой.
Аня взяла орешек. Он был тёплым, только что из печи. Она положила его в рот и прикусила. Корочка с хрустом разломилась, и рот наполнился сладостью мёда, кислинкой лимона и плотным, маслянистым ядром миндаля. Это было похоже на крошечный фейерверк вкуса. Аня зажмурилась от удовольствия и проглотила.
— Понравилось? — засмеялась торговка. — Бери горсть, даром. У нас тут принято гостей угощать.
Аня с благодарностью приняла кулёк с орешками и побежала догонять Марфу. Та уже стояла у прилавка, заваленного крошечными стеклянными флаконами.
— Вот оно, — сказала она, указывая на флакон с густой, переливающейся жидкостью цвета расплавленного золота. — Масло светлячковой пыльцы. Без него «Слеза Дракона» не засветится в темноте.
— Светится? — ахнула Аня.
— А ты думала, почему торт так называется? — хмыкнула Марфа, отсчитывая монеты. — Когда его разрезаешь, из него вырывается облачко пара в форме дракона, а крем начинает мерцать зелёным светом. Это и есть та самая «слеза».
Аня смотрела на флакон, и в её душе росло предвкушение чуда. Она уже не просто хотела похудеть — она хотела увидеть и попробовать всё, что может предложить этот мир. Шестьдесят дней казались ей невероятно щедрым сроком.
Пока Марфа расплачивалась, Аня отошла чуть в сторону, к лотку с засахаренными фруктами. Там, в окружении связок глазированных яблок и груш, стоял высокий молодой мужчина в простой, но добротной одежде. В руках он держал лютню, но Аня сразу заметила, что гриф инструмента изогнут странным образом и заканчивается чем-то вроде небольшой поварёшки. Мужчина перебирал струны, и над лютней висело крошечное облачко, пахнущее мятой и лаймом.
— Это что за диковина? — не удержалась Аня, подходя ближе.
Мужчина обернулся. У него было открытое, приятное лицо, серые глаза с искорками смеха и слегка растрёпанные каштановые волосы, в которых запуталась крошка засахаренной фиалки.
— Это не просто лютня, — сказал он, и голос его оказался низким и бархатистым, как растопленный шоколад. — Это мой кухонный инструмент. Я странствующий менестрель и повар в одном лице. Мелодией можно взбить сливки, а ритмом — замесить тесто. Хотите попробовать?
Он снова провёл пальцами по струнам, и из «поварёшки» на конце грифа вылетела струйка густого облака, которое прямо в воздухе сгустилось в небольшую, идеально круглую безешку, парящую перед Аней. Она потянулась и взяла её. Безе была невесомой, хрустящей снаружи и тягучей внутри, с лёгким привкусом мяты и лайма — освежающим и неожиданным.
— Потрясающе, — прошептала Аня, доедая безе и облизывая пальцы. — Меня зовут Аня. А вас?
Мужчина улыбнулся, и в его глазах заплясали весёлые чёртики.
— Орион, — просто сказал он, кланяясь с шутливой галантностью. — Просто Орион. Добро пожаловать в Гурмэ, Аня. Чую, с вашим появлением здесь станет гораздо вкуснее.
В этот момент вернулась тётушка Марфа с флаконом масла и, увидев Ориона, слегка нахмурилась, но тут же расплылась в улыбке.
— О, и ты здесь, бродяга! — всплеснула она руками. — Ну, раз уж встретились, поможешь нам торт до ума довести. А то без музыки твоей «Слеза Дракона» может и не заплакать.
Орион рассмеялся, и смех его был похож на перезвон хрустальных бокалов.
— С превеликим удовольствием, тётушка Марфа. Для такой гостьи — что угодно.
И он посмотрел на Аню так тепло, что она почувствовала, как внутри, где-то глубоко под сердцем, начинает разгораться огонёк, не имеющий ничего общего с магией Телесной Легкости. Это было что-то гораздо более древнее и сильное — предчувствие любви.
Пока Марфа торговалась за масло светлячковой пыльцы, Орион предложил Ане пройти ещё один ряд — тот, где обычно продавали не деликатесы, а простую будничную еду для горожан. Здесь пахло иначе: не фестивальной роскошью, а сырым луком, ржаной мукой, копчёной рыбой, кислыми яблоками. У одного прилавка разгорелся спор. Молодая женщина, прижимая к груди узелок, отказывалась брать у пекаря горячий пирог.
— Мне нельзя, — повторяла она упрямо. — Сказали есть только пустую кашу. Тогда голова станет яснее.
— Яснее она станет, когда ты перестанешь падать в обморок, — не выдержал пекарь.
Орион сделал вид, что просто выбирает орехи, но Аня заметила, как напряглась его челюсть.
— Кто ей это сказал? — спросила она, когда они отошли.
— Люди, которые умеют подхватить чужое горе и переименовать его в добродетель, — негромко ответил он. — После неурожая в северных сёлах, после чьей-то смерти, после разорения… всегда находятся те, кто предлагает простую формулу: откажись от вкуса, и боль станет выносимой. Формула ложная, но очень прилипчивая.
Этот разговор остался с Аней надолго. Впервые она поняла, что её собственный прошлый мир и Гурмэ не так уж далеки друг от друга: в обоих кто-то пытался продать страх как рецепт спасения.
В тот же день Марфа позволила ей впервые попробовать сварить здесь не что-то сладкое, а свой мир — пусть в грубом приближении. Настоящих кофейных зёрен под рукой почти не было, зато у одного торговца нашлись южные бобы, которые в Гурмэ привыкли варить небрежно и потому считали малоинтересными. Аня перебрала их по одному, как драгоценности. Часть оказалась пережаренной, часть — слишком сырой, но запах всё равно обещал нечто знакомое.
— Ты смотришь на них так, будто разговариваешь, — заметил Орион, устраиваясь на перевёрнутом ящике с мешком сахара за спиной.
— Так и есть, — ответила Аня. — Кофе не любит спешки и высокомерия. Его нельзя победить рецептом раз и навсегда.
Марфа только хмыкнула:
— Значит, напиток как хороший человек.
Они нашли маленькую медную турку, слишком широкую для идеала, но вполне пригодную. Аня сначала прогрела её пустой, потом смолола бобы вручную. Звук жерновов показался ей почти интимным — как будто она сама прокладывала мостик между двумя жизнями. В пыль кофе она добавила щепотку сахара и крошечную искру кардамона, потому что местные бобы были резче городских. Когда напиток начал подниматься, Марфа невольно шагнула ближе, а Орион перестал изображать невозмутимость.
— И всё? — спросил он. — Больше ничего не произойдёт?
— Произойдёт, если дать ему дойти до края и не испугаться в последний миг.
Пенка поднялась шапкой, и Аня вовремя сняла турку с огня. Потом дала напитку осесть и снова вернула на жар. Второй подъём получился чище, третий — совсем правильным. Она разлила кофе по маленьким чашкам без ручек. Марфа понюхала свою порцию и настороженно подняла брови.
— Горько пахнет.
— Не горько, а глубоко, — автоматически поправила Аня, и Орион тихо засмеялся.
Первым попробовал он. На этот раз не упал в обморок, хотя глаза всё равно расширились.
— Такое чувство, будто мне одновременно дали пощёчину и сказали правду, — признался он.
Марфа сделала глоток осторожнее. Долго молчала. Потом поставила чашку и сказала:
— Да. Вот это уже не баловство. В этом есть дорога.
Аня сама отпила последней и едва не расплакалась от того, как узнаваемо напиток обжёг язык и как по-новому прозвучал на чужой воде. Впервые она отчётливо почувствовала: привезти в этот мир можно не только тоску и стыд, но и ремесло. И, возможно, именно ремесло когда-нибудь спасёт её лучше любой магии.
После встречи с Орионом рынок перестал быть для Ани просто фейерверком специй и сладостей. Он стал картой целого мира. С ним рядом она увидела не только то, что продают, но и как именно люди здесь разговаривают о вкусе. У медовика спорили не о цене, а о том, не рано ли в этом году зацвела гречиха. У торговца рыбой две женщины обсуждали, какую похлёбку лучше варить после тяжёлой недели: бодрую, с сельдереем, или тихую, молочную, чтобы никто в доме не взвинчивался. На прилавке с приправами старик объяснял подростку, почему шафраном нельзя компенсировать невнимательность: если блюдо бездушное, самая дорогая специя только сделает это заметнее.
— У вас тут о еде говорят так, будто это характер, — вырвалось у Ани.
— А разве нет? — удивился Орион. — Через еду сразу видно, что человек делает с миром. Раздавливает его, пользуется им или вступает с ним в сотрудничество.
Они остановились у продавщицы мёда. Та держала на столе несколько мисочек для пробы: липовый, каштановый, гречишный, лавандовый. Аня попробовала каплю каштанового и невольно сморщилась от благородной горечи.
— Этот мёд для взрослых решений, — сказала продавщица. — Детям не нравится, влюблённым подходит не сразу, а вот тем, кто учится не путать сладость с простотой, — самое то.
Дальше они прошли в ту часть рынка, где продавали будничную еду: крупы, корнеплоды, сыр, солёную рыбу, муку. И именно там мир вдруг показал другую сторону. У прилавка с ячневой крупой стояла молодая женщина и упрямо отказывалась брать пирожок, который ей протягивала лавочница.
— Мне нельзя, — повторяла она почти виновато. — Сказали, хочу слишком многого. Надо научиться есть проще.
— Проще — это когда спокойно, — отрезала лавочница. — А ты сейчас просто голодная и испуганная.
— Вот откуда всё начинается, — тихо сказал Орион, когда они отошли. — Не с балахонов и проповедей. С шёпота: тебе нельзя хотеть. Ты хочешь слишком много. Убавь себя — и станет безопаснее.
— Если я когда-нибудь открою здесь своё место, — спросила Аня, — как понять, что в него приходят не только за едой?
— Очень просто, — ответил Орион. — Люди начнут приносить туда то, что прячут в других местах. Усталость. Стыд. Старые привычки. Неловкость. И будут надеяться, что их не прогонят.
На обратном пути Марфа заставила её ещё раз пересмотреть купленные специи и назвать хотя бы по одному блюду, в котором каждая раскрылась бы лучше всего. Аня, сама того не замечая, отвечала уже увереннее. Она не просто восхищалась миром Гурмэ. Она начинала осваивать его язык.
Глава 9. Рождение «слезы дракона»
Обратная дорога в трактир «Сытый путник» пролегала через яблоневый сад, где ветви деревьев гнулись под тяжестью плодов, каждый из которых был размером с небольшую дыню и отливал на солнце румянцем, словно натёртый воском. Тётушка Марфа на ходу сорвала одно яблоко, разломила его пополам, и в воздухе поплыл густой, медовый аромат. Мякоть была белоснежной, зернистой, истекающей соком. Одну половинку она протянула Ане, другую — Ориону.
— Подкрепитесь перед работой, — сказала она. — Сборка «Слезы Дракона» — дело кропотливое, сил требует.
Аня впилась зубами в яблоко. Сок брызнул на подбородок, потёк по пальцам. Вкус был не просто сладким — он был сложным, с кислинкой, от которой сводило скулы, и с едва уловимой терпкостью, напоминающей о молодом вине. Хруст стоял такой, что казалось, всё вокруг замолкает, прислушиваясь. Аня жевала, закрыв глаза, и чувствовала, как каждый кусочек, проходя по пищеводу, оставляет после себя ощущение прохлады и чистоты.
Орион, шагавший рядом, тоже надкусил свою половину и одобрительно хмыкнул.
— Сорт «Медовый Спас», — пояснил он, заметив вопросительный взгляд Ани. — Говорят, если съесть такое яблоко на закате, будешь видеть сладкие сны. А если на рассвете — день пройдёт без печали.
— И это правда? — спросила Аня, облизывая липкие пальцы.
— В Гурмэ почти всё — правда, если в это верить, — уклончиво ответил Орион, и в его серых глазах снова заплясали искорки.
Трактир встретил их привычным гулом и запахами. В очаге всё ещё тлели угли, и Марфа, подбросив пару поленьев, раздула огонь. На столе уже стояли остывшие коржи, масляный крем с экстрактом огненных ягод и флакон с маслом светлячковой пыльцы. Орион снял со спины свою лютню-поварёшку и, присев на скамью, начал тихонько перебирать струны, извлекая мягкую, убаюкивающую мелодию. Воздух вокруг инструмента замерцал, наполняясь крошечными золотистыми искрами.
— Это чтобы крем лучше пропитался магией музыки, — пояснил он, поймав удивлённый взгляд Ани. — Когда я играю, еда становится живее. Она впитывает эмоции.
Аня принялась за работу. Первый корж она положила на большое плоское блюдо, расписанное синими цветами. Марфа протянула ей длинный нож с лезвием, изогнутым, как лепесток лилии, и Аня, зачерпнув щедрую порцию розового, перламутрового крема, начала размазывать его по поверхности. Крем ложился ровно, послушно, оставляя за собой гладкий, блестящий след. Запах огненных ягод усилился, смешиваясь с мелодией Ориона, и Ане казалось, что она не просто мажет торт, а рисует картину.
Второй корж, третий. Слои росли, и торт становился похож на розовую башню. По бокам Марфа велела обмазать его оставшимся кремом, и Аня, стараясь не дышать, выравнивала поверхность, пока она не стала идеально гладкой, как шёлк.
— Теперь самое главное, — прошептала тётушка, беря в руки флакон с маслом светлячковой пыльцы. — Закрой глаза.
Аня послушно зажмурилась. Она услышала, как Марфа откупорила флакон, и в воздухе разлился тонкий, едва уловимый аромат — что-то среднее между свежескошенной травой и ночной фиалкой. Затем она почувствовала, как на лицо опустилось что-то невесомое, прохладное — это Марфа взмахнула кисточкой над тортом, и мельчайшие капельки масла осели на крем.
— Открывай, — скомандовала она.
Аня открыла глаза и ахнула. Торт больше не был просто розовым. Он светился. Изнутри, из самой глубины, сквозь слои крема и коржей, пробивалось мягкое, зелёное сияние, пульсирующее в такт мелодии Ориона. Свечение было живым, оно переливалось, мерцало, и по поверхности торта пробегали волны света, словно северное сияние в миниатюре.
— Осталось разрезать, — тихо сказал Орион, не прекращая играть. — Резать нужно быстро и уверенно. Иначе дракон не проснётся.
Аня взяла нож. Руки дрожали. Она глубоко вздохнула, вспомнила всё, чему научилась за эти дни — что еда требует любви, а не страха — и одним плавным движением погрузила лезвие в центр торта.
В тот же миг раздался тихий, мелодичный звук, похожий на вздох. Из разреза вырвалось облачко пара, но не простого — оно закрутилось в воздухе, принимая очертания крошечного дракона с расправленными крыльями и длинным хвостом. Дракон был полупрозрачным, сотканным из света и аромата, и он парил над тортом несколько секунд, прежде чем растаять без следа. А торт внутри засиял ещё ярче — каждый слой, каждый кусочек крема искрился зелёными огоньками, словно в нём запутались сотни светлячков.
— Получилось, — выдохнула Марфа, и в её глазах стояли слёзы. — Впервые за много лет «Слеза Дракона» родилась правильно. Аня, деточка, да ты прирождённый кондитер.
Аня не ответила. Она смотрела на торт, на мерцающие огоньки, на Ориона, который отложил лютню и подошёл ближе. Его лицо было совсем рядом, и она видела, как в его глазах отражается зелёное сияние.
— Попробуем? — спросил он, беря с блюда серебряную лопатку.
Он отрезал тонкий, аккуратный кусочек — такой, чтобы на нём были и коржи, и крем, и светящаяся начинка — и поднёс его к губам Ани. Это было так интимно, так неожиданно, что она замерла. Орион смотрел на неё серьёзно, без улыбки, и ждал.
Аня приоткрыла рот и приняла кусочек торта.
Сборка «Слезы Дракона» оказалась для Ани чем-то большим, чем кулинарный восторг. В каждом слое приходилось принимать решение, и Орион быстро уловил, что ей важно не просто повторять Марфины движения, а понимать, зачем они нужны.
— Скажи, — спросил он, пока Аня выравнивала второй слой крема, — этот торт должен утешать или будить?
— Наверное… и то и другое, — после паузы ответила она. — Сначала утешить. А потом напомнить, что жизнь всё ещё большая.
— Значит, не переборщи со сладостью, — вставила Марфа. — И не бойся горчинки в послевкусии. Хорошая нежность не убаюкивает до беспамятства.
Когда торт был готов, Марфа нарезала первый противень кусочками и вынесла в общий зал. У стойки сидел бондарь Берендей — он съел свой кусок, вытер усы и расхохотался так, что затряслась кружка сидра: сказал, что вспомнил, как в детстве воровал у матери горячие миндальные лепёшки. Учитель, попробовав торт, замолчал на добрую минуту, а потом попросил бумаги и записал строчку про «сладость, которая возвращает достоинство». Девочка Доры съела половину порции и вдруг начала рассказывать матери сон про зелёного дракончика, сидящего на яблоне.
Когда очередь дошла до того самого мужчины в сером плаще, которого Аня видела раньше, он сначала отказался. Но Марфа положила кусочек на блюдце и спокойно сказала:
— Не хочешь — не ешь. Только не ври хотя бы себе, будто не хочешь пробовать.
Мужчина всё же взял ложку. Съел. На лице его мелькнуло такое быстрое, почти детское изумление, что Аня успела подумать: вот, сейчас что-то изменится. Но уже через секунду он отложил ложку и сухо вытер рот.
— Слишком много чувств в одном десерте, — произнёс он. — От такого люди забывают меру.
— Даже вкус не всегда побеждает сразу, — тихо сказал Орион, когда мужчина ушёл. — Иногда он только оставляет трещину.
Эти слова почему-то ободрили Аню больше любой похвалы.
Глава 10. Вкус воспоминаний и первый поцелуй.
Вкус «Слезы Дракона» нельзя было описать одним словом. Это была симфония, путешествие во времени. Первое, что почувствовала Аня — это хруст тончайшей корочки на поверхности коржа, за которым последовала нежная, тающая влажность бисквита, пропитанного чем-то невероятно ароматным — то ли ликёром, то ли сиропом из огненных ягод. Затем вступил крем: сначала он казался прохладным, почти ледяным, но мгновенно согревался во рту, обволакивая язык бархатистой сладостью, в которой угадывались ноты жжёного сахара, ванили и чего-то цветочного, неуловимого.
И вдруг — вспышка. Вкус отступил, уступая место воспоминанию. Аня увидела себя маленькой девочкой, лет пяти, на даче у бабушки. Лето, жара, запах скошенной травы и земляники. Бабушка, ещё молодая и сильная, выносит из дома блюдо с пирожками — румяными, пухлыми, посыпанными сахарной пудрой. Аня берёт один, самый горячий, обжигается, но не выпускает из рук, а дует на него, смеётся, и бабушка смеётся вместе с ней. Счастье. Чистое, беззаботное, не омрачённое ни диетами, ни чужими взглядами.
Видение рассеялось так же внезапно, как и появилось. Аня открыла глаза (она не заметила, как закрыла их) и поняла, что по щекам текут слёзы. Но это были не горькие слёзы обиды, как в кофейне. Это были слёзы радости, освобождения. Торт «Слеза Дракона» не просто утолял голод — он исцелял душу.
— Что ты видела? — тихо спросил Орион. Он всё ещё стоял рядом, держа в руке лопатку с крошками.
— Себя, — прошептала Аня, вытирая мокрые щёки. — Маленькую. Счастливую. До того, как я начала ненавидеть своё тело.
Орион помолчал, потом отложил лопатку и взял её за руку. Его ладонь была тёплой, чуть шершавой от струн лютни, и очень надёжной.
— В Гурмэ никто не ненавидит своё тело, — сказал он. — Потому что еда здесь — это не враг, а друг. Она даёт силы, радость и красоту. Ты сама скоро это поймёшь. Точнее, уже начала понимать.
Он поднёс её руку к своим губам и легко, едва касаясь, поцеловал кончики пальцев, на которых ещё оставались следы крема и запах огненных ягод. От этого прикосновения по телу Ани пробежала дрожь — не от холода, а от чего-то гораздо более глубокого и волнующего.