- -
- 100%
- +
Девчонка захохотала, скрючилась и схватилась за живот.
— Куниц хлопа? — протянула она, прерываясь на смеховые конвульсии.
Эя олохматилась пять Лун назад, хотя родилась на три Луны позже, и носила красивую лисью шкурку с высоким ворсом из четырёх собственноручно приконченных лисиц. В первый же день набрела на целое скопище крупных особей. Удачливая.
Правда выделка заняла пять ночей. Длинные белые жилы с хребтов она выдрала, высушила на ветру, а потом размочила и расщепила пальцами на прочные нити. Скоблила мездру1 камнем до тех пор, пока шкуры не стали мягкими и тонкими. Втирала жир и мозги, выбранные из лисьих черепов. Затем сбила раму о четырёх кольях, растянула на ней шкуры и коптила над кострищем, ежечасно подбрасывая дубовую кору. От той работы глаза щипало до слёз. Но шкурка выделки стоила. В завершении Эя заострила обломок кости о камень и продырявила им края шкур, чтобы скрепить жилами на живую нитку и воротиться к сородичам.
Мясо лисиц девушка отдала старцу, но печёнку, сердце и потроха употребила сама, дабы не издохнуть от безживотия в чаще. Она воротилась самкой. Пахнущей дымом и смертью.
За ней тут же начали рыскать самцы, чуя плодовитость и силу. Ещё бы, тело Эи дышало сытостью, что подтверждал упругий жирок на бёдрах и животе. Широкая кость говорила о возможностях таза, а крупные крепкие зубы могли разгрызть любую хрящину. Но отец девушки, Уд, всех желающих счёл недостойными. Уж не раз А-а слышал, как очередного женишка спускали с лестницы под грозный рык Уда и хохот дочери.
Та же насмешка сейчас играла в её глазах.
— А-а хлопа гомун! — парень выставил пальцы и пошевелил ими, имитируя острые коготки.
— Гомун выха-хачит внутри. Лопа — внутри на шкурке, — Эя снова заливисто захохотала, приглаживая меха.
А-а насупился, нырнул в земляной лаз и вышел на поверхность, Эя юркнула за ним. Парень остановился, пристально вгляделся в девушку и, когда та вильнула вправо, развернулся и побежал в обратную сторону.
С зеленых стен многоэтажки раздавались визги и уханья гомунов. А-а, хоть и страшно хотел заполучить уважение сородичей, не рискнул ввязываться в схватку со стаей и пошёл в сторону чащи, где водились твари посговорчивей.
Сегодня лес наводнялся человекообразными. Тут и там А-а встречал пятипалые следы, взрыхляющие порошу, раздавленные строчки и островки жёлтого снега. Он даже наткнулся на раскуроченное гнездо с перьями птаха. Собрал находку в авоську, дабы мать смастерила новые бусы, а братец обещанную головную повязку, и двинулся дальше.
Чего на снегу не наблюдалось, так это следов хищников. Ни волчьих, ни лисьих, ни даже куничьих. А-а успел истоптать ноги, пять часов шныряя по лесу; потянуть спину, пробираясь через бурелом; и получить хлёсткую затрещину от взбрыкнувшейся ветки. Тело саднило, а долгожданная схватка не мелькала на горизонте.
А-а остановился на привал. Наскрёб в авоську дубовой коры, присел на бревно, наклонился, зачерпнул в ладони снега и оросил лицо, после — отломил сосульку с ветки и разгрыз. Глаза, привыкшие выискивать движение, безучастно скользили по заснеженным кронам, спускались к стволам, буравили перспективу. Время тянулось гудроном: то ли минута прошла, то ли час, то ли целая вечность. Он сидел так, пока меж деревьев не мелькнул кончик рыжего хвоста.
Парень медленно поднялся. Натянулся струной. Выставил остриё.
Он начал ступать еле слышно, вторя четырёхпалым следам. Шёл по проталинам, дабы не подводил снежный хруст. Старался дышать в такт биению сердца. Осторожно отодвигал ветки.
Так, мягкой поступью, он добрался до хитрой морды.
Лисица потчевала птахом, пока А-а, вздёрнув остриё, готовился обрушить удар на первую жертву. Едва мальчуковое тело дёрнулось, из-за куста вынырнула Эя и бросилась на зверя, в мгновение ока вспоров тому грудину. А-а сжал кулаки и хотел уже навалиться на несносную самку, но та сделала кувырок, встала на четвереньки и уставилась на что-то в оцепенении.
А-а сощурил взгляд. Сквозь непроглядную чащу отливал серебрением расплывчатый контур со сверлящими прорезями. Сердце зашлось. Этот взгляд точно указывал, перед ними — гомун. Парень отодвинул Эю, заслонив собой, и вскинул лезвие с арматуриной, готовясь к схватке.
В уме он уже примерял берестяной саван.
Зверь сделал несколько ленивых шагов и остановился. Глаза гомуна сверкнули недобрым. Он взрыл землю задней лапой и понёсся на всех порах прямо на парнишку. А-а прицелился и метнул арматурину, но зверь вильнул и металл вошёл в поросшую ягелем кочку.
За два метра до цели гомун взвизгнул, нахохлился и в один прыжок повалил нескладное тельце в порошу, пригвоздив лапами. А-а зажмурился, ожидая кончины.
Гомун снова взвизгнул, замахнулся и обрушил когти на мальчуковое предплечье. Глаза заволокло пеленой от боли, и А-а взвыл. Но вместе с тем, в угловатом теле проснулась невиданная доселе ярость.
А-а поднял здоровую руку с лезвием и воткнул в шкуру в районе сердца. Остриё оставило на мохнатом лишь небольшую царапину. Тем не менее, гомун взревел и выгнул торс, вырвав когти из мальчиковой руки.
Конечность обдало жаром. Но на адреналине боль тут же схлынула. Парень прокатился по земле, подобрал увесистую палку, вскочил, весь облепленный снегом на ноги, и начал отмахиваться от атак. Гомун не сдавался. Напирал, выпуская когти, и скалился, а А-а успешно отскакивал. Схватка походила на заученный танец. Дыбы — разгон — прыжок — отскок — дыбы…
Когда гомун бросился в очередной раз, А-а сменил тактику, и почертил палкой перед мордой гомуна, взметнув слепящую завесу. Гомун пошёл тараном на противника, но запнулся задними лапами и повалился на спину. Поднялся столб вспененного снега.
Немедля ни секунды, А-а напрыгнул сверху и воткнул остриё в глазницу. Гомун завизжал пуще прежнего, а с дыры, бывшей когда-то глазом, потекла струйка крови. А-а вырвал лезвие и обрушил его на второй, пока ещё здоровый глаз. Гомун обмяк, но А-а не останавливался. С яростным кличем: «Ша!» подымал и обрушал лезвие снова и снова, пока серебристая шкурка полностью не окрасилась в красный.
А-а слез со зверя, упёр руки в бёдра, отдышался и осмотрел место происшествия. Гомун больше не дышал. Из-за берёзового ствола вынырнула Эя.
— Гомун, — протянула она и с немым вопросом глянула на А-а.
— Хлопа. А-а хлопа, — парень нагнулся и попытался рассечь грудину, дабы снять шкуру, но та не поддалась.
— Здеся, — прошептала Эя и ткнула на рассечённую область в районе живота.
А-а отошёл, взглянул на умерщвлённого гомуна и задумался. Он хорошо помнил, как лезвие не прошло сквозь жёсткую шкуру, а значит, не он вскрыл чудищу тулово. Скорее всего, А-а сражался с уже раненым зверем, что снижает градус геройства. Но что-что, а падать в глазах Эи он не хотел, потому предпочёл промолчать, продолжая храбриться и напускать важность.
Он начал рассекать красную переливистую шкуру. С трудом, но она поддалась, благодаря вскрытому нарыву. Освежевав гомуна, А-а обернулся. Эя стояла, зажав ладонью рот.
Парень подошёл к девушке, неуклюже положил руку на талию, взглянул на обесшкуренного гомуна и вздрогнул.
На поляне лежал один в один освежёванный человек.
Доселе ни у кого не удавалось убить гомуна. Что говорить, не удавалось даже ранить. Во всяком случае, никому, кого бы знал А-а и его соплеменники. Тем не менее, за последнюю Луну один только Иг принес в пристанище пять человеческих тел, начисто лишённых кожи. Неменьший улов встречался и у соседей, особенно у Эиной семьи, так как там было целых два взрослых охотника.
После первого тулова, обнаруженного в чаще, соплеменники искали пропажу, но все знакомые лица оказались на местах. Мало ли других племён на свете водится? Наверное, не мало, но никто с ними никогда не сталкивался. Тем не менее, рассудили так. Рассудили и съели, ибо незнакомцев жрать незазорно.
А-а вырвал арматурину, вложил листовой металл за лыковый пояс и, кряхтя от натуги, набросил сырую шкуру на плечи. Ворс гомунов был длиньше и гуще, чем на всех знакомых животинках, а оттого тяжелее.
Парень знал: завет предков велел остаться в чаще, выделать трофей, потратив на то пару-тройку ночей. Но он видел человечье тело под шкурой гомуна. Видел и не мог задержаться, не мог не принести правду сородичам.
Нарушив уклад, малец в красных мехах, в одночасье свершивший немыслимое, нагнулся, схватил обесшкуренное тулово за сухожилия и поволочил в дом, оставляя на снегу багряную полосу.
Эя шла рядом бездумно, как тряпичная кукла, напрочь позабыв освежевать недавно приконченную лисицу. Больше девчонка не смеялась. Она смотрела на А-а взглядом, полным уважения и какого-то трепета. Её пальцы шарили по рыжим мехам, в поисках опоры.
— Шкурка сопля буя, — брякнула Эя, тыча пальцем в лохматую ношу. — Эя пьять густей дая жар.
А-а передёрнул плечом, поправив сползающую шкуру, лишённую выделки, и его голос сорвался на крик, в котором смешались тревога, раздражение и торжество:
— Ни жар! Дохла важня! А-а зная, гомун дета, люд ни дета, — он встряхнул головой. — Кады А-а ыда Юм, кады Юм зная, люд зная, тем буя жар!
Эя кивнула и опустила взгляд. Молча, каждый в своих думах, они добрели до кромки чащи.
Там, за кустами, пару поджидал сюрприз из дюжины оцепеневших гомунов. Завидя охотников, гомуны зашевелились, вздёрнули морды и оглушительно завизжали.
Эя зажмурилась, ожидая скорой кончины и обняла А-а, вжавшись в него изо всех сил. Когда визг стих, один гомун приблизился: обнюхал человекообразных, пыхнул горячим паром в лица, коснулся влажным носом лба А-а, довольно кивнул и поклонился. Стая поклонилась следом, а после расступилась, выстроившись в две шеренги.
— Гомун хлопа Эя и А-а, — шепнула девушка и зажмурилась. — Пустя и хлопа.
На эйфории от разгромной победы, А-а сурово оглядел ряды гомунов и прошипел:
— Сидя! Т-с-с!
Он не ожидал реакции, но внутреннее чутьё подсказало: так надо. Гомуны взвизгнули и вновь поклонились.
Так пара человекообразных прошла по живой аллее без происшествий и спустилась в земляной лаз. Никто их не тронул, никто не двинулся следом…
III
Победа над гомуном быстро стала притчей во языцех, облетев каждое пристанище и все окрестные подъезды. Человекообразные шептались, передавая историю из уст в уста, и с каждым разом байка обрастала подробностями. Подробностями односложными: вроде количества кокнутых гомунов (дошло до цифры пять, ибо так проще показывать на пальцах) и длительности схватки (кто-то брякнул про три Луны и понеслось). Но в какой бы версии соплеменники не слышали рассказ, неизменным оставалось одно — то уважение во взгляде, каким стали провожать А-а.
Обесшкуренное тулово А-а доволок до старца. Что Юм, что соплеменники поохали да поахали, над преображением мёртвого гомуна и успокоились. Тайна неопознанных находок раскрыта, зачем же дальше ломать голову? Так бошка бо-бо.
Сколько бы А-а не морщил лоб, затягивая очередное: «Гомун аки люд», ровно столько же равнодушия он и встречал — никого этот вопрос не волновал. А вот сочащиеся тулова вспоминали часто бурлящие животы и слюнные железы. Никто впредь не встречал в чаще свежатины.
Ту, последнюю, нарушив все предписания, А-а разделал прямо в логове старца. Выкорчевал жилы, собрал кости, потроха и черепушку в авоську и отдал съестное тулово. Последующие три дня парень ночевал в чаще, и воротился уже настоящим самцом в выделанной гомуньей шкуре.
Спустя две Луны первая боевая рана зажила, оставив вздутый красный росчерк. А-а гордился отметиной и осознанно размахивал покоцанной рукой пред глазами сородичей. Братец смотрел на шрам с завистью, Эя с трепетом, а родители с гордостью.
Будучи инициированным самцом, А-а расхаживал по дому и чаще выпятив грудь. Снискав уважение среди сверстников, он вместе с ними подтрунивал над недоразвитыми выкормышами, кому только предстояло пройти испытание; а снискав уважение среди гомунов, он выходил из дома не через подвальный лаз, как остальные сородичи, а через головной вход. Мохнатые перестали на него скалиться и лишь приветственно повизгивали, завидев охотника.
Свобода передвижений сподвигла А-а изучать окрестности. Он гулял по бетонным джунглям; вальяжно входил в оплетённые плющом дома — как малоэтажные, так и гвоздящиеся в небо. Там он находил сокровища: цветные корешки с калейдоскоп букв, слов и предложений. В истлевших библиотеках большинство рассыпалось в руках, но некоторые, укрытые грудой хлама и бетона, уцелели. Хрупкие, пожелтевшие страницы с несколько размазанным, но читаемым текстом, победили само время, а оттого казались А-а ценнее свежей дичи и качественной шкурки.
Схрон А-а организовал прямо под козырьком родного подъезда. Из-за переплетений плюща сородичи туда не совались, а гомуны не имели нужды в горючем.
Со временем А-а начал различать визги. Не дословно, конечно, но интонационно. Протяжные и высокие здоровались, гулкие и короткие прощались, а наслаивающиеся предупреждали об опасностях. Третий звук он услыхал, когда, протискиваясь под окнами, с высоты шмякнулся кусман балконной плиты. Визги заставили А-а отскочить и оторопеть.
Спустя ещё две Луны парень перестал появляться в четырёхстенном коробе, предпочитая ночевать под звёздами. С семьёй он виделся только когда заносил добычу или встречал в чаще.
Перед закатом, когда небо начинало густеть, парень доставал один из найденных корешков и уходил подальше от надоедливых визгов, к самой кромке чащи. Расчищал снег, подкладывал резиновый коврик из разрезанной автомобильной шины и садился, положив разворот на колени. А-а рассматривал картинки и, сверяясь с буквицей-квертей, читал. Читал, пока темнота не накрывала с головой.
Так шли месяцы, наступая друг другу на пятки и оттаскивая предшественников за хвосты. Через шесть Лун после инициации на счету А-а было семь значимых побед. Он обеспечил новыми пятнистыми шкурками маму, брата и Эю. Правда, выделку оставил самкам, ибо что мать, что Эя, постоянно бранили парня за кривой шов: «Тутла кривь! Ширь зенки!» — причитали они.
В одном из скособоченных домишек А-а обнаружил необычную книгу. Там рассказывали не истории, а писали инструкции.
За время, проведённое с буквами, А-а научился сносно складывать те в слова и вычитал, как изготовить птичий капкан. Раздобыв обрезки пакетов, он сплёл из шнуров немудрёные удавки. Концы петель привязал к молодым ветвям за многоэтажкой — иве, орешнику, рябине — что, распрямляясь, вздёргивали добычу. Под каждую петлю он подложил приманку из откопанных червяков.
Впредь семейство не испытывало голода и всегда ходило с полными животами, каждый день получая по свежему птаху, а у А-а появилось свободное время. Второго птаха он отдавал Эиному семейству, потому, усевшись под красным диском, А-а сумел научить читать и её. По слогам, неуклюже, только короткие слова из самых простых букв, но научил.
Третий птах отдавался гомунам. За это они подбрасывали под козырёк колотые орехи и съестные коренья.
Эя не рисковала привлекать внимание мохнатых, потому не составляла компанию А-а в его сумасшедших походах, но каждый раз присоединялась, когда он шёл в чащу или сидел с книжкой вдали от домов.
Не то, чтобы девчонку влекли отсыревшие страницы, истории и буквы, она просто порывалась быть ближе к герою. Рядом с ним её глаза искрились, а щёки алели.
Так как в лесу перестали появляться освежёванные тела, сородичи оголодали. Соплеменники уходили на охоту с рассветом и возвращались с закатом, зачастую с пустыми руками. На лицах стал перемежаться гнев со страхом издохнуть от безживотия.
В один из самых обыкновенных дней, А-а подымался по лестнице с двумя общипанными птахами. На пути он встретил старца, что стрелял по сторонам невидящими зрачками и суетливо размахивал руками.
Юм остановился, окинул белёсым взглядом А-а и произнёс:
— Уд ыда хлопа, — он сделал многозначную паузу. — Уд ни воротя. Чаща животя Уд.
Начитанного А-а, а он успел за жизнь прочитать целых четыре книги, не считая инструкций, коробил местный диалект и каждый раз он переводил фразы сородичей вслух, раздражая собеседников напускной учёностью. И, как бы он не старался вложить в головы частичку знаний и высокопарности, соплеменники продолжали, будто назло ему, говорить оскоплённым наречием.
— Уд идти умертвлять и сгинуть? Чаща поглотить Уд?
— Мона говоря.
— Сие речение, однако, правдив, — А-а почесал безволосый подбородок. — Давно ль оное ключилось?
— Три, — старец показал сморщенные пальцы. — Небо ни густя…
— Три день минуть? Улинуть до густой наступи?
Старец цыкнул и обречённо кивнул.
— А-а пуститься до Эи со всей прыть, мы сотворить кой-то! — парень хлопнул старца по плечу и унёсся наверх.
Семейство Эи проживало на семнадцатом, под самой крышей. Уд был отцом девушки. Он прославился как отличный охотник, и четверо детей его следовали по отцовским стопам. Уд единственный в племени носил чёрную лоснящуюся шкурку, ведь другие не рисковали выходить на охоту под звёздами.
А-а давно хотел прийти на поклон, чтобы просить возлечь с Эей, но побаивался Уда, чей взгляд разрезал пополам, а ручищи ширились пуще отцовских. А сейчас он пропал. Он, самый мощный и, вместе с тем, юркий член племени. Непревзойдённый охотник. Неподступная скала.
Страх окутывал подъездные стены, ибо, раз чаща поглотила лучшего, на что надеяться остальным? На памяти А-а такие пропажи ничем хорошим не оборачивались, и в чаще находили лишь обглоданные останки или следы вовсе исчезали на бесконечные Луны.
Ввалившись на семнадцатый, А-а увидал скученную толпу, что обступила пристанище Эи. Старший мужчина семейства, Эин брат, Ам, раздавал указания, переставляя сородичей в три равные кучки, и показывал размашистыми ручищами направление поисков. Первая группа шла из лаза направо, вторая — прямо, а третья, соответственно, налево. Прочёсывать чащу куст за кустом, дерево за деревом, поляна за поляной, бурелом за буреломом.
Лицо Ама словно высекли топором: покатый лоб нависал над щёлками глаз, а массивная челюсть с выпяченными серо-жёлтыми резцами двигалась безостановочно, будто перемалывая воздух. На щеке, чуть ниже запавшего глаза красовался огромный волосатый невус. Как вторая голова, невус жил своей жизнью — бугры его колыхались при каждом движении, а загребущие курчавые волоски стремились дотянуться до собеседника.
Жена и дитя не пережили естество рождения, но это не то, что не огорчило, а только закалило Амов характер. Новую пассию он присматривать не спешил, в семействе стояла задача поважнее — пристроить Эю.
Приметив ухажёра сестры, Ам приблизился к А-а. Взглянул исподлобья и выпятил грудь.
— А-а, — Ам выставил кулак. А-а стукнул в ответ. — Буя здеся. Мал, — он погрозил пальцем и, вторя ему, волоски с невуса качнулись из стороны в сторону.
— А-а хлопа гомун! — воскликнул парень, забыв все литературные речи, простучал кулаками по груди и продолжил: — А-а хлопа три пятна и пьять волк!
Ам покачал головой и выпустил пальцы из двух кулаков, намекая, что в столь опасный поход отправляются только те, на чьём счету не менее дюжины побед.
Из проёма выглянула Эя.
— А-а и Эя ни ыда даль, — девушка сомкнула ладони и умоляюще посмотрела на брата. — Буя близа.
— Ладя, — он отмахнулся, — ыда! — и поднёс два пальца к глазам, после переведя их на А-а. Мол, следи за сестрой, она теперь под твоей ответственностью.
Пара протиснулась сквозь человечью массу и сбежала по лестнице. На уровне земли девушка потянула А-а в сторону подвала, но парень, несмотря на брыкания, выволок Эю через головной вход. Гомуны взвизгнули и проводили человекообразных взглядами.
Девушка жмурилась, шла за А-а, словно на поводке, пока визги как следует не отдалились.
— Вырла, кшыш, вырла! — Эя разразилась трёхэтажным, сопровождая каждый речевой всполох рукоприкладством. Она колотила А-а ладошками, сжимала губы и шумно выдыхала через нос. Наконец, оставив с десяток смачных отметин на теле возлюбленного, Эя угомонилась и тут же её накрыло осознание потери: — Уд удя дая. Эя и А-а ни видя. Близа ни хлопа, — протянула девушка и осмотрелась.
В глазах застыл испуг.
А-а привёл Эю не к кромке чащи, а в сердцевину густых бетонных зарослей. Эины губы подрагивали, казалось, того и гляди, страх вперемежку с горем пробьют брешь и глаза разверзнутся хлябями небесными. Но она держалась, прожигая дыру в спутнике.
— Все идти чаща, — А-а поднял лезвие на уровень груди. — Ведомо А-а, Уд храбрая охотник. Ибо егды племя изнывать от безживотя, он мочь идти на поиск яства к домам. Куда никто не хаживать.
— Ам говоря: «мал близа!», — крикнула девушка, спугнув зайца или куницу.
Кусты у асфальтных обломков затряслись, будто через них юркнуло что-то небольшое.
— Ам изрекать, А-а совершать! Со мною идти?
Эя сглотнула и закусила губу.
— Кады Уд здесь, никто не возмочь. Окромя мы. Гомун не трогать только А-а и Эя. Внимать?
Девушка кивнула.
Они шли по выщербленной дороге. Над головами нависали исполинские высотки, в рёбрах которых гулял ветер, словно перебирая струны перекрытий. Тут и там выступали скелеты автомобилей, поросшие мхом. Сквозь рыжие подтёки на стене угадывалось гигантское женское лицо с неестественно белыми зубами. Справа, наполовину завалившись на остановку, лежал каркас гигантского билборда. На его выцветшем полотне всё ещё угадывались буквы, но ржавчина и птичий помёт отредактировали послание:
«УДУШЕЕ ЗА НАМИ»
А-а то и дело порывался вильнуть ближе к домам, но Эя дёргала его за руку. Совсем близко разносились визги.
Снег почти сошёл, обнажив землю, и лишь под стволами деревьев пролегали небольшие пушистые островки. Под ногами хрустел ягель, захватив асфальт и грунтовку. Иногда из-под мха проступали контуры люков, а на перекрёстке всё ещё стоял покорёженный светофор с пустыми глазницами фар.
Эя наконец успокоилась, но А-а начал заметно дрожать. Ему вспомнилась вытянутая из кострища страничка и пришло озарение: они ищут не Уда, а чудовище, названное праотцами «Вам-пир». Ветер трепал верхушки деревьев и каждое дуновение А-а останавливал жестом спутницу и вглядывался. Но ни гиганта, ни следов от его огромных ступней А-а так и не засвидетельствовал.
Выйдя на пустырь у многоглазного здания, они решили передохнуть. У широких ступеней, наполовину вросшая в землю, лежала огромная буква «М», а из груды битого кирпича торчала рука бетонной скульптуры, сжимавшая не то зубило, не то отвёртку.
Эя устроилась на поваленном бревне, пока А-а обходил территорию в поисках меток сородичей. Он как следует внюхивался и, не найдя следов, помочился по центру пустыря, а после уселся рядком. Эя развернула тряпку и протянула сушёных сморчков, а парень собрал пригоршню талого снега, чтобы смочить рот перед трапезой.
— Эя ни ходя дая, — девушка обхватила себя за плечи, расположив руки крест на крест. — Эя ни ходя дома. Уд говоря, самка близа…
— Самка должен быть подле самец. Не страшиться, А-а рядом, — парень взял ладонь Эи и ткнулся в неё носом.
Щёки девушки зардели, и она прошептала:
— Уд ни примя А-а, Ам примя. Кабы Уд… — она недоговорила. Взглянула на безмятежное небо, тоскуя о суровом, но таком любимом отце.
— Наш первенец сын надеть имя Уд и стать великой охотником!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Мездра — слой подкожной клетчатки на невыделанной шкуре животных