Голос, спрятанный в молчании

18 декабря 1989

Бернард Патель

Очнулись наши души лишь теперь, очнулись — и застыли в ожиданье;

Глава 9

18 декабря 1989 года, Лондон

«Пару дней назад я писала о выборе и поступках героев семнадцатого века. Какие же всё-таки рыцари в них были прекрасные. Как красиво говорили! Целая вселенная легенд, сонетов и поэм, созданная, чтобы объяснить одну простую вещь — как должен вести себя мужчина, когда пытается проявить внимание к девушке.

Дилану бы у них поучиться. Хотя нет, о чём это я? Его самолюбие даже не проникнется к ним, он сочтёт это слабостью или, того хуже, — скучной литературной ветошью.

Пусть Санта подарит ему на Рождество самый романтичный из всех романов. Посмотрим, сможет ли он прочесть между строк. И сможет ли он вообще что-то понять...

И пойму ли я сама, чего жду от него в ответ?»

Я вполне могла бы отказаться, но это сочли бы не просто дурным тоном, а прямым оскорблением. Родители Дилана, похоже, тщательно формировали список приглашённых. И уж точно я не могла не рассказать об этом своим родителям. Узнай они, что их дочь впервые им солгала, это стало бы для них ударом.

Зажимая в руке плотный картон приглашения, я спустилась в гостиную. Родители, уютно прижавшись друг к другу, смотрели новости. Голос диктора на экране рассказывал о забастовке машинистов, но их крохотный, надёжный мирок казался нерушимым. Я смотрела на их спокойные лица, на отцовскую руку, нежно лежащую на мамином плече, и отчаянно хотела, чтобы это мгновение длилось вечно.

— Мам, пап... — мой голос прозвучал неестественно резко, словно расколов тишину.

Они обернулись, улыбаясь.

— Семья Эвансов приглашает нас на Рождественский ужин... Завтра.

Мама медленно опустила ноги с дивана.

— Завтра? Но, Фет... мы не успеем подготовиться! — она обвела комнату растерянным взглядом, будто ища утешения среди мерцающих гирлянд и чулков на камине.

Отец не моргнул. Медленным, непривычно властным движением он поднял пульт, щёлкнул — и голос диктора оборвался на полуслове.

— Хорошо, — твёрдо сказал он. — Значит, завтра идём.

Мама дотронулась до его руки:

— Питер, ты хоть понимаешь, о чём речь? Эвансы! Та самая семья из Суррея, их особняк, их... Мне нужно платье. Фет тоже... Ты вообще смотришь на это так спокойно. Ты что, знал про ужин?

— Да, — коротко подтвердил он. Затем посмотрел на меня, и в его глазах не было привычной отцовской нежности, лишь холодный, почти хищный расчёт. — Их сын, Дилан, пару дней назад заезжал в магазин, расспрашивал про наши планы. Умный парень. Чувствуется, что с перспективами. Очень... целеустремлённый.

Я буквально оцепенела от этого открытия. Значит, Дилан Эванс заезжал к отцу, и тот молчал все эти дни. Вот почему он тогда так ухмылялся на перерывах!

— Нет! Я не пойду! — выкрикнула я, сама испугавшись собственного тона. Повысить голос на родителей — впервые в жизни. Сам звук моего голоса испугал меня больше, чем угроза отца.

Отец поднялся. Его тень полностью поглотила меня.

— Для меня, Фет, это крайне важный ужин. Возможность завязать деловые знакомства. Их семья — значимые фигуры в нашем кругу. А нас пригласили как семью.

Он взял газету, сложенную на кресле, и направился в спальню, отрезая любое дальнейшее обсуждение.

Мама подошла и обняла меня, но в её объятиях я почувствовала лишь смирение.

— Папа прав, милая. Мы ведь семья. Мы должны быть вместе. — Она поцеловала меня в макушку. — Пойду, прилягу. Голова что-то болит.

Я лишь слабо улыбнулась в ответ. Ужин так ужин. Единственное, что хоть как-то утешало: среди множества глаз «мистер Совершенство» будет вынужден соблюдать этикет...

Утро девятнадцатого декабря, субботнее, не задалось с самого начала. Я разбила тарелку, хотя папа шутил, что это к счастью. Даже Одетт укатила со своим юристом куда-то гулять по городу. А мне так нужен был хотя бы час её поддержки по телефону. Потом началось сумасшедшее обсуждение платья. Мама настаивала на бежевом платье в пол, папе нравилось атласное чёрное, но я выбрала серое с блёстками.

Я достала из шкафа свою самую роскошную вещь — платье Bob Mackie, которое Одетт со своим фирменным смехом вручила мне на восемнадцатилетие со словами: «Сияй, моя рыжая чертовка!»

Тогда это казалось шуткой. Теперь же его тяжесть, расшитое жемчугом и бисером, ощущалась как доспехи. Каждая бусина была каплей уверенности, которая мне так была нужна. Одетт явно знала, что мне дарить.

Я не стала делать макияж. Это же не смотрины. Буду в их изящной упаковке, но со своим лицом.

До особняка в Суррее мы ехали целый час. Все шестьдесят минут я пересчитывала бисер на своём платье. Делала вид, что слушаю папины деловые рассказы и мамин смех, но тревога и волнение поглаживали меня по голове. Хотелось открыть дверь и наполнить салон холодным воздухом. И сбежать. Но подвести папу я не могла. Он прав, для него это хороший шанс выбраться из середины и стать успешнее.

Наконец, мы миновали тёмный лес, и машина подкатила к чёрным кованым воротам. За ними, в глубине ухоженного парка, стоял большой, освещённый, надменный особняк. А внутри меня ждала встреча... С ним.

Двое мужчин в смокингах открыли мне дверь и протянули руку. Я вышла. Если на его вечеринке гремела музыка, то здесь царила почти звенящая тишина.

Папа с мамой пошли вперёд, а я шла рядом, гордо выпрямив спину. В этом платье нельзя было быть простушкой.

Большой просторный холл в дубовых оттенках наполнял аромат роз. Их было много. Посредине, между двух пролётов лестницы, стояла высокая ёлка. На ней висели десятки мелких фарфоровых балерин. Пуанты, па, бантики. Я даже не заметила, что родители скрылись в соседней гостиной. Я продолжала смотреть на фигурки, толкнула пальцем ту, где три балерины держались за руки, и они закружились, переливаясь в свете люстры.

— Напоминает мне сестёр Бронте, не находишь? — раздался его тихий баритон.

Я обернулась. Его зелёные глаза смотрели на меня с той самой нежностью, что так редко в них пробивалась.

— Ты читал женский роман? — еле выдавила я, пытаясь сгладить неловкость.

— Да. Прочёл аннотацию, пару страниц. Попросил украсить ёлку балеринами, чтобы удивить тебя.

Я улыбнулась, хотя понимала — он лжёт. Но, глядя в его глаза, невозможно было в этом убедить себя. Всегда поражалась, как Одетт безошибочно определяет ложь. А его слова звучали так убедительно...

— А вдруг бы я не тронула ни одной фигурки?

Дилан взял меня за руку, и его губы нежно прильнули к коже. Волна мурашек пробежала по спине, и я вдруг поняла, почему в старинных романах так много внимания уделяют лишь одному, едва уловимому прикосновению. Если поцелуй рыцаря, сквозь барьер перчатки, вызывал вихрь предвкушений, то его губы на обнажённой коже... это было совсем иное. Их теплота, смешанная с мягким, прерывистым дыханием — он намеренно задерживался, то прижимаясь, то чуть отрываясь, — лишала меня не только слов, но и воздуха.

— Тогда я бы придумал что-то другое.

Губы сами собой сомкнулись в нервной улыбке. От его внезапной мягкости я не могла оторваться, как и одёрнуть свою руку.

— Красивое платье. Тебе идёт.

Пришлось мгновенно выдернуть руку из его пальцев. Стоять с ним в его доме, позволяя себе такую близость, было совершенно неуместно.

— Мог бы и не стараться так усердно, — выдавила я. — Не слишком ли много показухи? Визит к папе, ёлка, пара страниц «Грозового перевала»... И всё ради чего?

Он наклонился, и его дыхание опалило мне ухо, когда он прошептал:

— Ради твоего прощения.

Его шёпот отозвался щекоткой по коже, и волна мурашек снова всколыхнула тело от затылка до пят. Он чертовски умел производить впечатление. И именно это пугало больше всего — осознание, что вся эта игра могла быть лишь его холодным расчетом, желанием снова подчинить меня. Но когда он снова наклонился, его следующая фраза ударила меня под дых.

— Теперь я жду и твоих извинений...

19 декабря 1989 года, Лондон

«Сборы на этот ужин напомнили мне описанные в книгах эпические приготовления к войне — те самые, когда короли и рыцари перед битвой устраивали целую феерию из стихов и песен, чтобы заглушить страх под маской бравады.

И вот я стою в его гостиной, смотрю на него, слыша лишь глухой ритм музыки, что доносится откуда-то издалека. Вся я сбита с толку единственным вопросом, который разрывает меня изнутри: кто здесь рыцарь, а кто — враг?»

Рождественский ужин у Эвансов

Кто здесь рыцарь, а кто — враг?

Глава 10

19 декабря 1989 года, Лондон

«Да кто он такой, чтобы воображать себя... кем? Высокомерным кавалером из позабытого романа? Принцем на белом коне, сошедшим с небес, дабы облагодетельствовать смертную? Или просто тем, кто решил, будто вправе управлять моей волей?

Мои извинения, но он ошибся мишенью.

Пусть вершит свои порядки среди послушных ему особ, в своём стерильном, до абсурда «идеальном» мирке. Они — его послушные игрушки. А я? Я — его личный вызов».

Я не отводила взгляда, цепляясь за его ухмылку. Мои глаза, как и его, искали, но если он, казалось, наслаждался игрой, то я отчаянно выискивала хоть каплю сомнения в этом наглеце. Внезапно — прикосновение. Его пальцы сомкнулись на моей руке, и по телу разлилось странное тепло, а затем пробежали мурашки. Я не могла понять, было ли это от его касания или от подступающего к горлу раздражения.

— Я жду извинений, — в его взгляде мелькнула неожиданная нежность.

— Я не обязана. И мне не за что извиняться.

— Хотя бы за то, что ты красива, — он подарил мне эту улыбку.

Меня чуть не вывернуло наизнанку. Этот пошлый флирт, который мы с Одетт высмеивали в колледже, ему откровенно не шёл.

— Ты точно Дилан Эванс? Мне казалось, ты не опускаешься до уровня мелких обольстителей. Знаешь, как в семнадцатом веке называли таких?

Я наклонилась так близко, что шептала прямо ему в ухо, чтобы слышал только он:

— «Волокита». Или, если быть чуть изысканнее, «галант» — но это для тех, кто хоть немного образован. А вот тех, кто груб и прямолинеен, звали «сластолюбец».

Он откинул голову и тихо, глубоко рассмеялся.

— Ну что ж, мисс Конли, — произнёс он почти с уважением, глядя мне в глаза. — Кажется, я нашёл свою «недотрогу».

Невольная улыбка тронула мои губы. Неужели он и правда готовился к нашей встрече? Или его эрудиция простиралась куда дальше, чем я предполагала? Он так непринуждённо жонглировал терминами, даже бросив отсылку к «недотроге» Эндрю Марвелла.

— Какая интересная у нас с тобой дружба, — усмехнулась я. — Галант и Недотрога.

— Дружба? — в его взгляде что-то дрогнуло. Прозвучавшее слово, казалось, кольнуло его. Но что ещё это могло быть? Мы едва знакомы. Начальная стадия дружбы, не больше. — Я думал, что мы...

— Дилан, вот ты где, — томный женский голос разлился по холлу.

Подняв голову, я увидела Сару. Она стояла на лестнице, словно позируя для портрета. Волосы были идеально уложены, а бархатное розовое платье, несомненно, было призвано подчеркнуть каждый изгиб её фигуры. Она начала свой медленный, постановочный спуск. Дилан мгновенно отдёрнул руку, и в этот миг мне стало ясно: его мимолётная «нежность» была не более чем хорошо сыгранной сценой. Он был как зашифрованный текст. Не прочтёшь без дешифратора и целой армии толкователей.

Он подал Саре руку. Последние ступеньки она преодолела с такой выверенной, почти балетной грацией, что, наверное, ждала, что все мы тут же рухнем перед ней ниц. Что ж, её ждало разочарование. Я не собиралась.

— Пойду, поищу родителей, — сухо бросила я, разворачиваясь в сторону соседней гостиной.

Людей было совсем немного. В воздухе витала знакомая, изысканная мелодия Моцарта — я узнаю его с первых, безошибочных аккордов. Папа стоял в плотном кругу важных джентльменов, а мама элегантно расположилась на диванчике с не менее элегантной дамой.

Я медленно подошла, стараясь ни на кого не смотреть.

— Всё хорошо, милая? — спросила мама.

— Да. Ёлка впечатляет. Балерины — восхитительны.

Незнакомка слегка изогнула губы в улыбке.

— Мой сын с утра терроризировал всех декораторов, добиваясь именно этого «амплуа», — произнесла она, сканируя меня взглядом.

Догадка подтвердилась — это миссис Эванс. Тот же пронзительный взгляд, разрез глаз, даже эта характерная форма губ.

— Простите за отсутствие должных манер. Фет Конли, — представилась я, стараясь держать марку.

— Да, я наслышана... — она продолжала изучать меня, словно редкий образец в своей коллекции.

— Я же говорила, миссис Эванс, моя дочь — само совершенство, — мама, как всегда, не упускала возможности выгодно меня преподнести.

Было кристально ясно, что за нашими спинами уже всё давно решено. Но я не собиралась так просто уступать этой невидимой, но давящей скале обстоятельств.

— Меня обсуждаете, мама? — раздался за моей спиной знакомый голос.

Я не оборачивалась. Не хотела лишний раз привлекать к себе внимание.

— Мы с Диланом решили поехать в Париж на Новый год, — защебетала Сара, словно не замечая нарастающего напряжения.

— У Дилана были более важные дела, не так ли, сынок? — миссис Эванс строго посмотрела на него. — Твой диплом. Ты не забыл?

— Я всё успею, — голос Дилана был ровным, но в нём чувствовалась стальная нотка.

Я встретилась с ним взглядом. И снова передо мной был тот самый Дилан — отстранённый, опасный незнакомец, за которым скрывалась целая бездна. Сара стояла рядом, впиваясь в меня взглядом, и мне казалось, что все в этой гостиной смотрят только на меня. Когда папа наконец ободряюще махнул мне, я всем улыбнулась — той самой выверенной, светской, ни к чему не обязывающей улыбкой, которую, казалось, только что отточила, — и направилась к отцу, чувствуя на себе вес всех этих взглядов.

Стоять рядом с этой парочкой было невыносимо. Но пройти по блестящему паркету к отцу, ощущая на себе их сдвоенный, оценивающий взгляд, было моим крошечным триумфом. Я осталась собой. А Дилан? Всего лишь галант, заигравшийся не на той сцене.

Ужин прошёл под тем же флагом: все взгляды — на меня, натянутые улыбки и почти открытое недоумение: «Кто она такая?». Сара вела себя до неприличия скромно, но её показная невинность только подчёркивала железную хватку. Было ясно: она всеми силами стремится заслужить расположение его матери. Миссис Эванс, кстати, постоянно обращалась ко мне, задавая вопросы об учёбе и будущем. Я честно ответила, что хочу писать и искать новых авторов. Она вроде похвалила, но её взгляд говорил: «Какое нелепое хобби для женщины». Конечно, в её дремучем мире единственная «карьера» для леди — это удачно выйти замуж и сидеть дома, демонстрируя свой статус.

Когда гости стали расходиться, миссис Эванс подошла ко мне.

— Мисс Конли, я хотела бы пригласить вас завтра на чай, — её строгий взгляд был красноречивее любых слов. Эта женщина была не так проста.

Мои родители смотрели на меня с одобрением. А я не чувствовала ни капли удовлетворения. Зная её сына, была уверена — отказов она не примет. Я бросила взгляд в сторону, где неподалёку стояли Дилан, Сара и их друзья. Он смотрел на меня, и в его глазах снова мелькнула та самая неуловимая нежность. Как его понимать?

Но если я откажу, у папы могут быть проблемы.

— Благодарю за приглашение, миссис Эванс. Я буду к обеду, — я взяла отца под руку.

— Можно просто Клер, — она обернулась к Дилану. — Проводи семью Конли до машины.

Сара застыла, а Дилан направился к нам. Я уставилась на его безупречно начищенные туфли.

К машине мы шли вчетвером. Отец увлечённо обсуждал с Диланом экономику, мама шла под руку с ним, создавая фальшивую картину семейной идиллии. Отец помог маме сесть, затем устроился сам. А я осталась стоять напротив него, не зная, что сказать. Всё перевернулось с ног на голову. Я так яростно сопротивлялась его натиску, а теперь, стоя рядом, понимала: он — как манускрипт XIII века, сложный персонаж, главное препятствие, которое предстоит преодолеть...

Наша война — не за землю, не за первенство, а за превосходство разума. Он сам бросил вызов, предложив говорить на языке книг, и, клянусь, он справляется с этим блестяще. Каждая его новая реплика, каждый жест, притягивает меня сильнее. Но присутствие Сары, пусть они хоть сто раз «просто друзья», мгновенно выводит меня из равновесия.

— Долго будешь молчать? — начал он.

— Мне нечего сказать. Тебя ждёт твоя девушка...

— Сара — моя подруга. Не девушка.

— Это сейчас так модно?

Дилан сделал шаг вперёд.

— Ревнуешь?

Это было уже слишком. Мои глаза, должно быть, стали размером с пятаки, и я, наверное, выглядела до смешного, как барышня из викторианского романа, готовая в любую секунду картинно хлопнуться в обморок. Но в груди у меня всё бурлило от его безграничной наглости. Я замерла с приоткрытым ртом, чувствуя себя абсолютно глупой рыбкой, попавшей в сети его, до противного, дьявольского обаяния.

— Снова не оценила шутку? — он открыл мне дверцу и протянул руку.

— Ха-ха-ха, — выдавила я и села на сиденье сама.

— Доброй ночи, — сказал он и направился к дому, на пороге которого его ждала Сара.

— Ты ему нравишься, — констатировал отец. — Присмотрись к нему, Дилан Эванс — хорошая партия.

— Партия в домино? — усмехнулась я.

— Достойный мужчина, милая, — вздохнула мама.

— Мы не в семнадцатом веке, мама, чтобы меня выдавать замуж по расчёту! Если он мной и увлёкся, то в наше время нормальные люди начинают с ухаживаний, а не... — слова застряли у меня в горле, растворяясь в бессильной злости на весь мир.

Злость... Но это же не я. Я уже ровным счётом ничего не понимала.

Я прижалась лбом к холодному стеклу, словно пытаясь охладить пылающий разум. Как же мне сейчас не хватало Одетт! Она бы, скорее всего, сказала расслабиться и наконец-то получать от происходящего удовольствие. Может, я и вправду слишком строга к нему?

Завтра — чаепитие.

Да, самая сложная глава в моей жизни начиналась не с пышного пролога о великой любви, а с банального приглашения на чай...

20 декабря 1989 года, Лондон

«Три часа... Три часа ночи, и сон упорно обходит меня стороной. Возможно, выплеснув этот водопад мыслей на бумагу, я наконец обрету хоть какое-то освобождение.

Мама с папой подталкивают к сближению с ним. Его мать, без сомнения, будет настаивать на том же. На чаепитие к ним просто так не приглашают. А я? Я просто думаю о нём, и эта мысль, как навязчивая мелодия, не желает покидать мою голову.

Я открыла Шекспира, прочла его сонеты, надеясь хоть немного отвлечься. Тщетно. Его имя, казалось, проскальзывало между каждой строчкой, таилось в каждом слоге. И теперь я поняла: истинное безумие — это не лихорадка, не сумасбродные поступки, несовместимые с рассудком. Безумие — это изводить себя мыслями о нём все эти бесконечные часы напролёт... и, вопреки всему, снова желать вступить в нашу бесконечную словесную дуэль».

19 декабря....

Безумие — это изводить себя мыслями о нём все эти бесконечные часы напролёт...

Глава 11

20 декабря 1989 года, Лондон

«Будь смелым, мальчик мой влюблённый,

На свет печали не яви.

Не то от Сельи непреклонной

Ты будешь тщетно ждать любви...»

Томас Кэрью, «Смелость в любви»

Мама осыпала меня напутствиями, провожая на чаепитие к миссис Эванс — от выбора наряда до причёски. Ночь я почти не спала и надеялась отоспаться хотя бы до десяти, но родители решили, что семь утра — идеальное время для сборов. Мама настаивала на платье с цветочным принтом, но я надела вязаную кофту и длинную шерстяную юбку. На дворе стоял декабрь, а не весна. Я не собиралась болеть ради показухи. У двери ждали мои белые сапожки на шнуровке. Никакого макияжа, распущенные волосы и пустой, уставший взгляд — вот моя роль на сегодня.

Их водитель смотрел на меня снисходительно. Видимо, он уже давно научился безошибочно отличать элиту от простых смертных. Но, несмотря на наш статус, я улыбнулась ему — меня учили ценить людей, а не их положение. Пусть знает.

По его растерянному лицу было видно, что он этого не ожидал. И в ответ его лицо озарила улыбка — маленький лучик надежды, что дорога до особняка Эвансов пройдёт в приятной обстановке.

Так и вышло. Он рассказывал о своей семье, детях, о щемящей тоске по ним. Эта работа — его единственный заработок.

Всю дорогу мы провели в тёплых, душевных беседах. Я даже порекомендовала пару книг о любви — ведь его жена, как выяснилось, любила читать.

Когда ворота особняка распахнулись, я невольно съёжилась. Он это почувствовал – и его улыбка уступила место настороженной серьёзности. Мы оба играли свои роли.

На улице стоял Дилан. В тёмной водолазке, клетчатых брюках, с зализанными назад волосами. На плечах — накинутое пальто. Он смотрел на подъезжающую машину. Или на меня. А я, заворожённая, не могла отвести от него взгляд. В голове сами собой зазвучали строки Кэрью, и я начала бубнить их себе под нос: