- -
- 100%
- +
Мы с детства знали о том, что Дилан поднимал руку на Фет Эванс. Это знание было частью нашей жизни, как старый, неудобный комод на чердаке дяди Люка — тяжёлый, пыльный, но неотъемлемый элемент дома, часть её самой.
Мы наивно полагали, что само знание делает нас соучастниками, что, храня эту тайну, мы хоть немного облегчаем её ношу.
Но мы ошибались. Знать — не значит слышать.
Настоящее потрясение ждало нас в старой коробке, которую Сет уже собирался выбросить. Среди пожелтевших бумаг и фотографий мы нашли обрывок листка, выскользнувший из потрёпанного блокнота. Это был не детский рисунок, не семейная фотография, а кривые, торопливые строки, написанные отчаянной рукой.
Я прочла вслух, ещё не понимая, что это навсегда изменит нашу память о ней:
«Сегодня он извинялся. Говорил, что больше не повторится. Целовал синяк на моей руке, а я думала о детях в соседней комнате и молилась, чтобы они ничего не поняли...»
Сет замер, а я смотрела на мужа, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Мы знали о синяках, видели их последствия, но никогда не слышали ни единого слова сожаления, ни одного извинения. Никто не знал всей правды, всей глубины её боли.
Как так произошло? Как два человека, когда-то влюблённых, смогли превратиться в двух одиноких, отчуждённых друг от друга существ?
В руках моего мужа был не просто документ, не доказательство — оно и так было очевидно. Он держал в руках одиночество своей матери, её многолетнюю, безмолвную боль, запечатанную в этих кривых строках. Это было свидетельство не только о насилии, но и о полном отсутствии любви, понимания и сочувствия. И эта мысль разрывала наши сердца.
Следующая неделя пронеслась как в бреду, в расколе между двумя реальностями. В одной — наш с Сетом прочный, налаженный мир. В другой — её одинокая, безмолвная вселенная, где слова, словно тихие удары усталого сердца, ложились на бумагу, а каждое предложение было выдохом боли.
Я читала до рассвета, пока глаза не начинали болеть, вгрызалась в строчки, словно пытаясь вырвать из них саму Фет, освободить её из плена этих страниц. Плакала в подушку, чтобы Сет не услышал, и смеялась, прижимая пожелтевшие листы к груди, словно обнимая её саму.
Но самое страшное было не в описаниях боли. Самым страшным было осознание того, как же красиво всё начиналось...
Как юная девушка, верившая в рыцарей и жаждавшая любить за двоих, постепенно стала заложницей системы семьи Эванс, жертвой негласных правил и чужих ожиданий.
Именно Сет, бережно сжимая в руках пожелтевший рисунок рыцаря, предложил перенести эти бесценные записи в компьютер. Сохранить их для памяти, чтобы они не были потеряны навсегда.
А потом пришла идея, которая захватила нас обоих. Не просто сохранить, а рассказать её историю. О её любви, её надеждах, её боли.
«Голос, спрятанный в молчании» — это не просто книга, сотканная из слов и воспоминаний. Это ключ, способный открыть дверь в мир, о существовании которого даже не подозревали. Мир, где за безупречным фасадом семьи Эванс скрывалась безмолвная трагедия, а сердца, казавшиеся счастливыми, томились в заточении. Эта книга — шанс услышать голос, заглушенный годами молчания, и увидеть правду, которая навсегда изменит представление о прошлом и настоящем. Это возможность, наконец, понять, что за этой запертой дверью скрывалась не только боль, но и невероятная сила духа, любовь и надежда, которые продолжают жить даже после трагической гибели Фет...
Глава 1
Айви Эванс
Я долго не знала, с чего начать эту историю. Знаете, что меня поразило больше всего? Мама моего мужа в своих дневниках подробно выписывала диалоги. Словно заранее знала, что её кто-то прочтёт. Или, быть может, так глубоко погружалась в свои воспоминания, что они сами собой обретали форму, голоса и плоть на бумаге.
Мы с Сетом долго спорили. Он настаивал: «Просто опубликуй её записи». Но вышла бы не книга, а хроника, лишённая цельности.
Поэтому мне пришлось стать детективом: я изучила семейный архив, расспросила старых друзей, перечитала письма моей мамы к ней. И только сопоставив все эти разрозненные фрагменты с её дневниками, словно собирая хрупкий, рассыпавшийся пазл её жизни, я, наконец, смогла увидеть картину целиком. Так, из осколков чужого прошлого, родилась эта книга.
Итак, мы начинаем.
Первая запись в дневнике была сделана, когда маме моего мужа было десять лет. Всего несколько строк о переезде.
Дедушка Сета, Питер Конли, был человеком простым и деятельным. Он занимался торговлей и обожал путешествия. Его жена, Реджина, была его полной противоположностью — строгая, но увлечённая преподавательница физики. До самой болезни она была буквально пропитана любовью к своему предмету, к формулам и законам мироздания, и до последнего дня не переставала тосковать по тихому, ветреному городку Портри.
Часто весной она брала Фет с собой и везла её на старинный маяк — место, где дочь отдыхала душой и, кажется, набиралась сил для будущих испытаний...
В Лондон они уехали потому, что Питер видел в этом перспективу — и не ошибся. Вскоре он открыл успешную сеть магазинов товаров для дома под гордым названием «Конли Хаус».
Да, эта деловая жилка, что ярко горела в деде и отце, не обошла стороной и Сета, унаследовавшего её в полной мере.
12 июня 1981 года, Портри
«Вот и всё. Папа сказал — переезжаем. В Лондон. А у меня тут всё: и озеро, и маяк, и Лора с Сарой... А там никого нет. Одни незнакомцы. Лора сказала, что в Лондоне скучно и всё серое. Значит, и я теперь буду серая и скучная. Прощай, мой маяк... Ой, папа опять кричит, чтобы я не мешкала. Ладно, хоть с тобой, дневник, можно поговорить. Если не забуду тебя в этой суматохе».
Я закрыла блокнот и спустилась к отцу. Он крепко обнимал маму, а её взгляд был прикован к оконному стеклу, за которым угадывались последние, расплывчатые очертания озера. Мы прощались не просто с домом, а с целой эпохой — с моим детством, навсегда оставшимся в этих стенах: с первыми шагами, с беззаботными прогулками по пляжу, с оглушительным смехом подруг. Всё это нужно было оставить позади.
Папа, как всегда, горел своей мечтой, словно маяк в тумане. А мечту, как он сам твердил с непоколебимой уверенностью, на полпути не бросают.
Я всегда была послушной дочерью. Моим миром были книги, рисование и тихие грёзы. Чтение стало для меня глотком свободы. Бывало, закончив очередную сказку, я усаживалась на лужайке, слушала пение птиц и уносилась в выдуманные вселенные.
Мне дали полную свободу — никто не пытался сделать из меня учительницу или экономиста. В нашей семье ценили личный выбор, и это было настоящим, тихим счастьем, за которое я всегда была благодарна.
В тот день я впервые летела на самолёте. Но внутри не было ни привычного детского страха, ни даже волнения — лишь бездонная, ледяная пустота. Я смотрела в иллюминатор на бескрайнее, однообразное серое небо. Какое же оно было чужое, совсем не такое, как всегда живописное, полное красок небо Портри. И всё, что ждало меня впереди, — это долгое, жаркое лето в шумном, чужом, незнакомом городе.
Однако Лондон встретил меня не угрюмой серостью, а ошеломляющим вихрем движения. Столько людей! Непривычная суета оглушила. Родители купили небольшой домик на Глендон-Гарденс, похожий на жилище гнома из моих скандинавских сказок.
Чувствовалось, как мама старалась, чтобы я хоть чуть-чуть ощутила себя как дома. Мне досталась большая светлая комната. А папа подарил мне целую библиотеку — огромную коллекцию книг. Там были и сказки народов мира, и детские энциклопедии с рыцарями, и различные повести. Я могла часами рассматривать картинки с замками и читать истории о принцах и принцессах. Так, среди книжных полок, и началась моя новая жизнь.
Школа «Хайгейт» осенью не встретила меня с распростёртыми объятиями. Я не стала объектом травли — просто превратилась в невидимку. Тихую мышку. Дочь учительницы.
Элитная школа, дети состоятельных родителей... Все смотрели на меня свысока. Что ж, провинциалка, скромно одетая, не в их вкусе. Зато с книгой в руках и целым миром в голове.
Но меня это не огорчало. Я любила учиться. И, несмотря на одиночество, продолжала всем улыбаться. Улыбка — это ведь проявление хороших манер. Мама учила меня быть леди, и для этого не нужны были дорогие платья.
15 октября 1981 год, Лондон
«Мама купила мне книгу Джилл Мёрфи «Самая плохая ведьма». Я проглотила её залпом, зарывшись с головой в мягкие подушки. Милдред Хаббл — она такая же неуклюжая и нелепая, как и я! У неё постоянно торчат косы, кот вечно пропадает, а зелья взрываются с грохотом, но в конце концов всё равно всё всегда получается, словно по волшебству. Мама, увидев, как я целыми днями ношусь по дому со шваброй вместо метлы, купила мне целую кучу разноцветных ручек и блокнотов с рисунками Милдред. Я часами напролёт играла в своей комнате, представляя, что я — настоящая волшебница из Академии мисс Кэкл, и у меня тоже есть свой говорящий кот. Уверена, что где-то глубоко внутри меня тоже живёт капля магии, просто я пока не умею её использовать... Но всё ещё впереди! Кажется, я теперь точно знаю, кем буду на Хэллоуин».
Школьный зал преобразился до неузнаваемости, став порталом в мир Хэллоуина. Запах воска для паркета смешался с умопомрачительным ароматом яблочного пирога и едким, терпким дымком от сухого льда, который кто-то из старшеклассников умудрился добыть Бог весть где.
Всё вокруг было усыпано самодельными призраками из простыней, на которых фломастерами нарисовали нарочито глуповатые, смешные рожицы. Чёрно-оранжевые гирлянды из бумаги и фольги болтались над головами, поблёскивая и переливаясь в свете главного чуда вечера — диско-шара. Он медленно вращался, словно волшебное око, усеивая танцующих детей тысячами блёсток света. На стенах порхали вырезанные из картона летучие мыши, а в углах светились озорные тыквы-фонарики. Стол для угощений буквально ломился от жутковатых леденцов «Кровавые пальцы», тягучих ирисок и сочных яблок в карамели.
И вот я среди этой суматохи. В самодельном костюме, в маминой старой чёрной юбке, перетянутой поясом, и со шваброй-метлой в руке. Я — Милдред Хаббл, «самая плохая ведьма». И пока диско-шар мечет по стенам осколки света, а из колонок гремит «Ghost Town», я чувствую, как та самая капля магии внутри меня наконец-то просыпается. Ведь в мире, где можно быть Плохой Ведьмой, возможно всё.
— Привет, сестра-близняшка! Костюм хороший. Сама делала? — кудрявая черноволосая девочка протянула мне яблоко на палочке.
Она стояла в похожем наряде, только сшитом куда старательнее. Её колпак был усыпан пластиковыми пауками, а на носу фломастером был нарисован аккуратный чёрный круг, совсем как нос кота.
— У тебя тоже отличный, — выдохнула я, принимая угощение. — Я Фет Конли.
— А я Лесли Бейли, — ответила она, и в этот миг, среди всей этой бутафорской магии, я поняла, что встретила настоящую родственную душу.
В тот вечер мы ели конфеты и пытались заколдовать всех плохих мальчиков.
Так началась наша безумная дружба. И первые школьные годы в Лондоне прошли под девизом: «Мы же ведьмы, нам можно всё!». Её мама преподавала историю и стала лучшей подругой моей мамы.
Пикники, поездки в Портри... Лесли стала мне сестрой. Моей опорой. Как инь и ян. Я — тихая, или, как она говорила, «белая ведьма», а она — чертовски чёрная злодейка.
Мы часто ночевали друг у друга, рисовали до рассвета, делили книги, взахлёб смотрели фильмы про ведьм и в предвкушении ждали каждый Хэллоуин.
Мы никогда не ссорились и всегда были вместе: сидели за одной партой, обедали за одним столом, вместе поднимались на школьную сцену и основали свой читательский клуб.
Три года лёгкого безумства. Три года, которые стали для меня лучшими после переезда. Лесли стала моим новым маяком — и, кажется, она всей душой полюбила его, когда впервые увидела Портри.
Мы с нетерпением ждали свои четырнадцать. Мой день рождения был летом, её — осенью… Но если я просто мечтала о будущем, позволяя фантазиям свободно течь, то она словно торопила его, подгоняла время. Будто знала какой-то сокровенный секрет, о котором мне пока категорически нельзя было рассказывать.
Октябрь, 1981
«Мы же ведьмы, нам можно всё!»
Глава 2
10 июня 1985 года, Лондон
«Сегодня мне исполнилось четырнадцать.
Утро началось с поздравлений родителей и пронзительного звонка дискового телефона. Этот звук навсегда разрезал мою жизнь на «до» и «после».
Позвонила мама Лесли... Моя подруга в больнице... Всё замерло. Я смотрела на маму, а её губы двигались, произнося что-то утешительное, но до меня доносился лишь отдалённый гул. Красное платье, которое только что висело на стуле — символ дня, которого теперь не будет, — казалось теперь кричаще-алым пятном, пятном беды. Каникулы... У моей Лесли теперь не будет никаких каникул…»
Мы примчались в Хаммерсмит. Я всё ещё надеялась, что она просто простыла. Но все знали: в эту больницу попадают с самыми сложными случаями. Мама держала меня за руку, пока папа пробивался через пробки.
Я лишь молилась, чтобы с моей подругой всё было хорошо. Мы только вчера вечером зависали на телефоне; мама даже ругала меня, что я вечно запутываю длинный шнур от трубки.
Так было всегда, когда звонила Лесли, — я не могла сидеть на месте и постоянно расхаживала по кухне, заливая комнату смехом от её шуточек.
Солнце спряталось за облака, когда мы вышли из машины. Я шла быстро, почти бежала за родителями, а их взволнованные лица пугали меня всё сильнее.
Длинные, безликие коридоры, насквозь пропахшие резким антисептиком, и вид сосредоточенных, но уставших врачей, что безмолвно скользили мимо, — всё это внушало леденящий, парализующий страх. Но где-то глубоко внутри ещё теплилась крошечная, отчаянная надежда.
Заходя в отделение, мои глаза невольно зацепились за табличку: «Онкология». В тот же миг стало так невыносимо больно, словно мне вырвали сердце. Я, обняв себя за плечи, поплелась за мамой.
Увидев маму Лесли — сгорбленную, с опухшими от слёз глазами — я бессильно прижалась к холодной стене, сжав губы так сильно, что заныли скулы. Они обе плакали, не скрывая горя. И я уже не смела придумывать себе никаких хороших исходов.
А потом, вопреки всему, вышла моя Лесли. Бледная, до прозрачности, но с той самой неукротимой улыбкой, что всегда озаряла всё вокруг.
— Эй, у кого-то тут день рождения, а вы ревёте!
Я подбежала и впилась в неё. Лесли зашептала мне на ухо поздравления и наши ведьмовские заклинания. Моя Милдред Хаббл, моя любимая подружка. Всегда на волне позитива. Она громко запела «Sweet Dreams» Eurythmics — песню, в которую мы влюбились, как только она вышла в январе, наш личный гимн.
Но тут вышел седовласый доктор и отругал её за нарушение постельного режима. Лесли демонстративно закатила глаза, но потащила меня в палату. Белое, стерильное помещение, пропитанное едким запахом спирта, заставило меня снова съёжиться. В её палате было слишком пусто, слишком холодно и слишком очевидно, что она здесь надолго...
Мы устроились на кровати, обнявшись. Я смотрела в приоткрытую дверь на наших мам, которые вытирали слёзы и о чём-то тревожно шептались.
Лесли гладила меня по спине.
— Ну, и где мой тортик? — усмехнулась она.
— Тебя не выпишут? — приподнялась я.
Лесли вздохнула, и слёзы покатились по её щекам.
А я наконец поняла: это что-то серьёзное. Не простуда.
— У меня рак... Моя кровь не годится для ведьмовских игр. Я...
— Моя милая Фет, я забыла тебя поздравить, — перебила её вошедшая миссис Бейли, мама Лесли.
Она обняла меня, крепко прижала к себе и поздравила с днём рождения. Не такой я хотела этот праздник. Не такими я представляла свои четырнадцать. У нас были совершенно другие, грандиозные планы! Родители купили нам билеты в Париж. Мамина подруга должна была взять нас под своё крыло. Мы собирались объедаться французскими вредностями, учиться колдовать, как настоящие ведьмы, и обязательно влюбиться. Найти самых красивых французских парней и беззаботно тусить с ними по улицам города...
Но моё лето прошло в ежедневных визитах в больницу. В конце июня мы с Лесли превратили её палату в наш собственный Париж. Развесили по стенам постеры с Эйфелевой башней, картинки с Монмартра и принесли книги на французском. У меня был ярко-красный берет, у неё — элегантный чёрный. Мы читали вслух историю Франции, смеялись, пытаясь заглушить страх, а потом приходила медсестра. Она осторожно клеила пластырь на её тонкую руку, к которому крепилась длинная трубка от пакета с прозрачной жидкостью. Лесли называла это «зельем от вредности», и даже тогда она старалась улыбаться. Но я видела её взгляд — испуганный до глубины души.
А потом наступал «метод очищения ведьмы», как мы это называли.
— Кажется, врачи пытаются отравить мою чёрную ведьму, — Лесли говорила сквозь спазмы, и её голос был изломан болью. А я, сжимая в дрожащих руках металлический тазик, плакала, пока её выворачивало наизнанку.
Я приезжала к ней каждый день. Была рядом, когда с её головы осыпались последние блестящие чёрные кудри, теряя свою магию. Даже когда её совсем выматывало, когда силы покидали её хрупкое тело, она просила: «Почитай ещё...». И я читала, монотонно, сквозь ком в горле, а она слушала, и сквозь смертельную усталость пробивались её старые, знакомые шутки — то колкая реплика, то ворчание про очередного напыщенного герцога из наших любимых романов.
Когда она засыпала, я подкрадывалась к двери и ловила обрывки разговоров врачей: «ремиссия», «лейкоциты», «костный мозг»... Я не понимала этих чужих, страшных слов, но по тревожному тону взрослых догадывалась, что «ремиссия» — самое желанное и волшебное из них. Сильнее любого нашего детского заклинания.
Во мне клубились безнадёжность и надежда. От некоторых палат пахло слезами, горем, а из других доносился смех — туда приходили бывшие пациенты, уже здоровые. Они были живым, осязаемым доказательством, что выход есть. Что магия существует.
И я отчаянно надеялась...
Мы продолжали путешествовать по воображаемым странам, меняя плакаты на стенах. Перечитали всю мою библиотеку. Я делала за неё домашнюю работу, рассказывала о школе. Мы даже отметили её день рождения. С капельницей. Лесли прилепила скотчем к ней маленькую свечку. Таким был её праздничный торт.
Потом прошли Хэллоуин, Рождество, Новый год и моё пятнадцатилетие — всё это мы встретили в больнице. Родители не ругали меня за то, что я пропадала там. Наоборот, гордились, что я и в школе лучшая, и до самого отбоя провожу с ней время. По сложившемуся ритуалу, папа вечером забирал меня, а после уроков я сама добиралась на автобусах. Заходила в газетный киоск, покупала красивые открытки с видами Лондона и писала на них пожелания для Лесли. Их собралось много. Мы даже соорудили специальную коробку, где хранились открытки, та самая свечка и другие мелочи, скрашивавшие её лечение.
— Ну что, взрослая подружка, — начала она, держа меня за руку. — Я ничего банального тебе желать не буду. Но пообещай мне...
Я перебила её, всё ещё надеясь, что она войдёт в ремиссию.
— Так, ничего обещать не буду.
— Дай договорить, Фет Конли. Сядь ты уже.
Я присела ближе. Её тонкая рука крепко сжимала мою.
— Пообещай, моя светлая ведьма, что будешь любить за нас двоих. Несмотря ни на что. Любить и дарить эту любовь. За себя и за меня.
Слёзы потекли по моим щекам. Моя подруга, так и не познавшая любви, просила меня о таком, от чего боль пробивала насквозь. Сердце разрывалось от чувства несправедливости.
Нет, мы вместе будем любить. Никак иначе.
— Так, чёрная ведьмочка, ты будешь здорова. И я ещё буду радоваться за твои отношения.
— Да... да... Ну, дай мне уже договорить... О, пока не забыла... колпак ведьмы... тот, что мы облепили пластилиновыми пауками, отдай мне...
— Конечно. Я его принесу, встретим в нём Хэллоуин.
— Конечно, встретим. Только помни про мои слова... Люби за нас двоих...
Мы так и не надели костюмы в 1986 году. Лесли не стало в канун Дня всех святых, в самую колдовскую ночь, как будто её, настоящую ведьму, забрали свои.
Я помню тот звонок, словно это было вчера. Папа купил новый радиотелефон, и он стоял на своём обычном месте в гостиной. Приятная, ничего не предвещающая мелодия — и страшная, обжигающая новость. Крик мамы, полный отчаяния, наверное, слышали все в округе. А я сидела, словно парализованная, и смотрела на наши с Лесли фотографии на стене. Плакала беззвучно, не чувствуя слёз, только пустоту. В голове, словно заезженная пластинка, крутились её последние слова. Я только помню, как в комнату вбежали мама и папа, их лица были искажены горем. Они сели по обе стороны, словно крылья, и обняли меня, а сами рыдали, не сдерживаясь. А я лишь смотрела на фотографии, и мои слёзы, безмолвные и тяжёлые, падали на пол, оставляя тёмные пятна.
На похоронах я положила в её гроб тот самый колпак и нашу коробку с открытками и мелочами. И только в тот момент, когда крышка начала опускаться, меня пронзила такая острая, невыносимая боль, словно прошёл шок, и наступила жестокая, оглушающая реальность. Она ударила жаром в лицо. Запахом лилий, которые Лесли так любила. Я рухнула на холодный пол и закричала, истошно, разрывая тишину.
Я держалась все эти дни, но боль оказалась сильнее меня...
Я обещала ей не плакать, если она умрёт. И не сдержала слово.
Но больше я не могла её подвести. Любить за двоих я буду всегда... Как она просила. Моя ведьма, моя Лесли Бейли. Моя лучшая подруга, которая так и не узнала, что такое настоящая, земная любовь.
Так что я буду любить, несмотря ни на что...
25 декабря 1986 года, Лондон
«Прости, что не писала так долго, мой дорогой дневник. Не могла. Просто не была готова выпустить слова наружу, даже для тебя.
А теперь... Теперь я учусь. Много читаю. Гуляю одна по Лондону и шаг за шагом открываю его заново.
Я твёрдо решила поступать в колледж, поэтому все силы бросила на учёбу. Помогаю папе в магазине — коплю на обучение. И, к собственному удивлению, выигрываю олимпиады, доказывая себе, что я ещё на что-то способна.
А каждую субботу приезжаю к маме Лесли. Мы смотрим фильмы и готовим её любимый тыквенный пирог. И на какое-то время мне действительно кажется, что она вот-вот войдёт в комнату, смеясь, и возьмёт с блюда самый большой кусок, как делала всегда.
…С Рождеством тебя, Фет Конли.
С Рождеством, Лесли Бейли.»
Глава 3
18 августа 1988 год, Лондон
«Кажется, я тебя окончательно забросила. Столько всего произошло за эти годы, хотя, по сути, ничего по-настоящему стоящего. Ну, не буду же я тебе писать про одну только учёбу! Со всеми одноклассниками я в отличных отношениях, но на вечеринки не хожу. Хэллоуин теперь — наш уютный семейный ритуал: мама, папа, тыквенный пирог, фильмы и много смеха. Лесли бы точно одобрила. Сегодня мама наконец-то безоговорочно поддержала моё решение учиться в колледже Илинг. Я уже зачислена! Ура! Я поняла: литература — это моё призвание, моя страсть. Так что, возможно, теперь я буду писать тебе чаще…»
Первый день в колледже оглушил меня с порога. Это был настоящий калейдоскоп звуков и визуальный взрыв моды, словно я оказалась в живом каталоге «Бурда». Ребята в клетчатых рубашках и потёртых джинсах-клёш горячо спорили о песне Tracy Chapman «Fast Car»; девушки в ярких легинсах и пышных юбках щебетали о скандальном эпизоде «EastEnders»; и повсюду — кричащие самодельные плакаты с призывом помочь бастующим шахтёрам.