Рецепт нас

— Жду подробностей, — напутствовала меня графиня, поправляя воротник. — И помни: леди держит спину прямо, а язвит — только глазами.

Её объятие пахло лавандой и безусловной поддержкой. Как будто я шла не на войну, а на свой первый бал.

Водитель такси распахнул все окна, словно пытался избавиться не только от запаха, но и от моих слов.

— Еду на тематическую вечеринку, — сказала я, поправляя кружевной воротничок. — Буду играть невесту, которую жених закопал в саду, чтобы жениться на кузине. А эти розы… их аромат напоминает ту самую прогнившую землю.

Он что-то пробормотал про свою дочь-медсестру, а я придерживала волосы — порывы ветра норовили вырвать жемчужные шпильки.

Внезапно я осознала, что не знаю, на каком этаже его офис. Пришлось звонить отцу.

— Пап, офис Сета Эванса на каком этаже? — спросила я, глядя, как небоскрёб Шард пронзает облака, будто игла — плотную ткань.

— Тридцать первый, принцесса.

Тридцать одна роза. Тридцать первый этаж. Какой же он символист…

Платье графини внезапно стало давить под мышками. Вокруг — холодное стекло, сталь и возбуждённые голоса туристов. Я чувствовала себя чужой в этом современном хаосе — словно яркий лоскут, пришитый к строгому серому костюму.

Лифт поднимался мучительно медленно. Восемьдесят три секунды — и дверь наконец распахнулась. Ладонь вспотела, но пальцы сжали корзину крепче.

В голове стучало: «Ненавижу. Всё в нём — каждый взгляд, каждое слово». Но вдруг пришло осознание: а может, я ненавижу не его, а себя? За то, что снова стремлюсь к огню, зная, что могу обжечься. Месть — лишь удобный предлог. На самом деле я шла проверить: дрогнет ли он? Рассердится? Или… (страшно даже представить) — улыбнётся. Нет, он не улыбнётся…

Этаж встретил запахом сандала и дуба — его любимые ноты. (Духи графини пятидесятилетней выдержки он точно оценит.)

Я ожидала увидеть безликий офис в духе его спальни, но вместо этого — тёмные деревянные панели, массивная стойка администратора, пышные растения в кадках. На стене золотом сиял девиз Дилана Эванса: «Бизнес. Бизнес. Бизнес!»

Всё дышало роскошью. И ледяным отчуждением.

Я медленно шла по коридору, скользя взглядом по табличкам на дверях. У него действительно большой штат — целая империя за этими стеклянными перегородками. Когда в конце коридора я увидела приоткрытую дверь, то моя решимость мгновенно испарилась. Я уже потянулась к кнопке лифта, как вдруг...

Раздался тот самый низкий кашель, который я узнала бы из тысячи.

Не думая, я моментально развернулась и швырнула корзину с «розами» прямо ему под ноги.

— Вернула твой дешёвый жест! — выпалила я, хотя внутри всё сжалось от другой мысли: «Он не забыл. Ни розы, ни сорт...»

Сет едва заметно приподнял бровь, даже не удостоив корзину взглядом, но его пальцы сжались так, что кости побелели.

Мои уши мгновенно вспыхнули, а ноги задрожали. Только тогда он бросил беглый взгляд на корзину.

— Мой пиджак? — его голос звучал подчёркнуто ровно — по линейке.

— Разве это твой? — я сделала наигранно-невинные глаза. — Думала, папин. Прости за мою невнимательность. Но скажи мне одно... почему тридцать одна? Почему не сто? Или ты всем своим... подружкам даришь розы по номеру этажа?

— Три плюс один — четыре. Число стабильности, — ответил он, не меняя выражения лица.

— Значит, я для тебя просто ещё одна «стабильность»? Как все твои модели? Или те, с кем ты... — озноб пронёсся по телу, но я быстро взяла себя в руки. — Ты… ты правда мог так поступить? Переспать… а потом прислать цветы. Это что, оплата? Лучше бы вообще ничего не присылал! И знаешь, мне уже плевать на нашу ночь…

— Если тебе наплевать, — он внезапно взорвался, и я едва устояла на ногах, — то зачем ты здесь? Если тебя это не волнует, почему твой взгляд прожигает меня насквозь?!

Не дав опомниться, он вцепился мне в запястье и потащил в кабинет так резко, что я спотыкалась на каждом шагу. Второй рукой я ухватилась за подол платья — грубая ткань впилась в пальцы, а его хватка оставляла на коже жгучие полосы.

Дверь кабинета захлопнулась с таким грохотом, что вздрогнула бронзовая статуэтка на столе. Сет оттолкнул меня от себя, и на запястье уже начали проявляться яркие следы его рук. Всего за три шага он пересёк комнату и с силой бросил папку на стол так, что она едва не упала на пол.

Я напряглась, ожидая, что сейчас он швырнёт на стол и меня. Но вместо этого он подошёл ближе, и его пальцы скользнули по моей шее, словно проверяя старые шрамы — те, что оставил он сам. От этого прикосновения стало ещё страшнее: он видел то, что я годами прятала за криками и дерзостью.

Потом он медленно отступил, а я стояла, сжимая в кулаках складки платья.

— Когда же ты начнёшь думать головой, а не этой своей… — голос его сорвался. Он схватил газету с фотографией Алфи на первой полосе. Бумага хрустела, сминаясь в его руках, и с каждым звуком я непроизвольно моргала.

— Вот же засранец Алфи... — вырвалось у меня.

— Так мой брат тоже в курсе твоих выходок? — в его взгляде была не просто злость — что-то куда опаснее. — Ты вообще понимаешь, что натворила? Из-за тебя сорок процентов инвесторов уже отозвали подписи. Эти шотландцы — как викторианские старушки в килтах. Для них даже тень скандала — всё равно что плюнуть в их драгоценный виски!

Я прикусила губу, чувствуя, как подкашиваются колени. Носок яростно тёрся о дорогой ковёр — если бы не балетки, давно бы протёрла дыру. Да, я накосячила. Из-за ревности к Алфи наломала дров. Стыдно. Но признаться ему в этом? Он не поймёт. Особенно после той ночи. Всё как всегда — я снова намотала на шпульку старую нитку и пытаюсь сшить новое платье. Только вот ткань уже не та — то ли выцвела, то ли вовсе расползлась.

— Ты как… — он провёл рукой по лицу, и вдруг я увидела то, чего не ожидала: усталость в уголках глаз и лёгкую дрожь в пальцах. — Как спичка рядом с бензином. Бросишь — и жди взрыва.

Он шагнул ближе. И если думал, что я отступлю, то ошибся. Мы оба знали этот танец наизусть, но продолжали притворяться, спотыкаясь о ритм эмоций.

— Мой брат знает границы. А ты...

— Хватит! — крик вырвался неожиданно даже для меня самой.

Я вцепилась в его губы, ощущая под пальцами его небритость. Его тёмные, полные бездны глаза оставались открытыми, и я знала, что если отпущу сейчас — его слова ранят меня куда глубже, чем когда-либо. Где-то на полу валялась та самая газета, но сейчас это не имело значения.

Он подхватил меня и прижал к панорамному окну. Ледяное стекло впивалось в мою спину, а его пальцы сжимали бёдра так сильно, что завтра там точно останутся синяки. Я чувствовала, как между нами разгорается искра, способная как сжечь, так и спасти.

— Ненавижу, — прошептала я, когда его рука впилась в бедро. Но тело кричало обратное — каждый нерв требовал продолжения, жаждал этих мурашек, бегущих по коже.

«Тресни», — мелькнуло в голове, когда стекло задрожало под нашим весом. Где-то внизу копошились люди с их жалкими зонтиками, а здесь, на тридцать первом этаже, он превращал меня в пороховую бочку. Он знал, что я боюсь высоты. Значит, сделал это специально — чтобы между мной и пропастью оставался только он. Его дыхание. Его ненависть. Наша порочная химия.

— Мерзавец... — мой шёпот потонул в его поцелуе. Его укусы вытягивали из меня стоны, и это бесило. Бесило даже больше, чем моя собственная слабость. — Я боюсь... — вырвалось у меня, едва я оторвалась от его губ. Голос звучал неестественно высоко, будто у оперной певицы перед финальной сценой.

— Вот теперь и бойся, — прошептал он в ответ.

Его губы снова нашли мои. В кабинете стояла гробовая тишина, но мне чудилось, что все эти люди внизу подняли головы и снимают нас на телефоны. Каждый шорох юбки казался щелчком затвора.

И вдруг — знакомый вкус. Каперсы. Солёные, с лёгкой горчинкой, они вернули меня в детство, когда я выковыривала их из его салатов и бросала в Алфи. Теперь же я лихорадочно ловила каждую крупинку — словно это был последний поцелуй. Он даже пах ими, этот невыносимый человек. Ничего не меняется. Всё те же каперсы, тот же тартар из мраморной говядины, над которым мы смеялись.

Сейчас я была этой самой говядиной — сырой, дрожащей, нарезанной на кусочки его руками. Я обвила его бёдра ногами, когда его губы скользнули к шее. Жар разлился по телу, как тот самый вустерширский соус, от которого щиплет язык.

Он резко остановился.

— Расслабься.

— Не могу. Боюсь, что моя голая попа окажется на первых полосах, — соврала я, кусая губу.

Его палец грубо проник в мой рот, затем резко вышел — и мгновенно вошёл в «пуговку». Я вскрикнула так, как не кричала никогда. Он мгновенно заглушили мой стон поцелуем. Ещё одно точное движение — и он ставит меня на пол.

Быстрый рывок — и я снова прижата к стеклу. Даже не успела понять, как он успел надеть презерватив. Его яростные толчки не оставляют места страху. Вкус каперсов смешался с моей помадой. На этот раз не было методичности — только животная страсть. А в конце — его поцелуй и моя прикушенная губа.

Такой он и есть — Сет Эванс. Дорогой. Редкий. Как трюфель, который он всегда заказывал на обед.

Наши стоны слились воедино, как гудки катеров на Темзе. Когда всё закончилось, он отшвырнул презерватив в урну, а на стекле остался мутный отпечаток моего тела — словно след на месте преступления.

Он застёгивал ремень, не глядя на меня. Но я видела. Видела, как пульсирует жилка на его шее. Как дрожат пальцы. Как пряжка дважды соскальзывает, прежде чем попасть в отверстие.

Злость? Или то, что он так тщательно скрывает?

Он вышел, хлопнув дверью. Снова. Сначала бешеная страсть — потом ледяная стена. Я поправляла платье, собирая себя по частям, как ту разбитую вазу в детстве. За окном Тауэрский мост застыл в надменном спокойствии — его точная копия. У Сета всё по расписанию: цвет галстука, обед из трёх блюд, даже секс. У меня же — вечный хаос. И Гуччи с тобой (моя фишка вместо «Чёрт побери!»), он снова прав. Уже второй день подряд. Это начинало бесить.

— Ну? Что скажешь в своё оправдание? — его голос за спиной заставил меня вздрогнуть.

Я не повернулась. Мы стояли у окна, и я вдруг поняла: ненависть и желание — одно и то же. Просто на разных скоростях. Он ненавидел мою дерзость, я — его контроль. Но в этой схватке мы оба истекали кровью, и единственное, что останавливало падение, — руки друг друга.

— Обсуждать не буду. Да, я облажалась с той статьёй. (Хотя «облажалась» — мягко сказано.) Мне стыдно. Готова исправить.

«Исправить» звучало громко. Ни плана, ни идей — лишь жгучее желание повернуть время вспять и заткнуть рот болтливой Дженни.

— Как? — он резко рассмеялся. — Приманишь инвесторов моими изрезанными пиджаками? Айви, это не твой бутик с платьицами — здесь цифры, контракты!

— Пари! — выпалила я, хватаясь за последний шанс.

— Нет! Мои юристы уже готовят иск. Твою подружку размажут по судам, а следом отправишься ты — за клевету.

Горло сжало — не от страха, а от его тона. Такого я ещё не слышала.

— Ты же не отступишь, да? — в голове уже рисовалась картина: родители в тюремном зале, а я в арестантской робе цвета «оранжевый — чёрный».

— Никогда не отступаю.

Почва ушла из-под ног, и я будто провалилась в зыбучий песок, который уже забивал рот, нос и лёгкие...

— Дай мне месяц. Если не спасу проект — продам два бутика и покрою убытки.

— Твои бутики мне не нужны. Провалишься — иск в суд. Пусть судья решит твою судьбу.

— А если справлюсь?

— Получишь свободу.

— Скучно! — фыркнула я. — Давай по-старому: я спасаю проект, а ты исполняешь тридцать одно желание. Помнишь, как раньше?

Уголки его губ дёрнулись:

— Ты до сих пор играешь в эти детские игры? В десять лет — песочные замки, в одиннадцать — катание на моих плечах... Сейчас ставки выше, Айви.

— Тем интереснее! Ты же знаешь — я всегда выигрываю. Или боишься, что твой «идеальный порядок» даст трещину?

— Я выполнял все твои просьбы, потому что ты была ребёнком. Но сейчас ты — угроза!

— Признайся, это действительно мило. Ты всегда говоришь «нет», а потом… — я сделала шаг ближе, нежно коснувшись его руки. Его взгляд оставался серьёзным, без намёка на улыбку. Хотя, нет — вот она, едва заметная усмешка. — В любом случае, ты всё равно проигрываешь. Как с теми замками, книгами или спасением мистера Жирафа.

Он подошёл к столу. Мы оба знали: отказ сейчас — признание слабости. А Сет Эванс не признаёт поражений.

— Четыре условия. Первое: ничего противозаконного. Второе: никаких желаний с Алфи.

Я вздохнула — никакой романтики.

— Скучно! Какие ещё два?

— Если провалишься — исчезнешь из моей жизни.

Его «исчезнешь» на секунду выбило меня из колеи. О нет, дорогой, условия должны быть паритетными. Будет жарче.

— Тогда моё условие: откажешься от одного желания — женишься на мне. В розовом цилиндре со стразами. Логично: мой провал — тюрьма, твой — алтарь.

Сет провёл рукой по волосам — верный признак внутренней бури. Я быстро вышла и вернулась с корзиной «роз». Запах «мести» всё ещё витал в воздухе — не резкий, но ощутимый. Поставила у его стола.

— Убери эту дрянь!

— Моё первое желание: корзина остаётся, пока не выполнишь все желания. — Я достала одну розу и помахала перед его носом. — Согласен?

— Согласен. И моё четвёртое условие. Работаешь стажёром в моей компании.

Я аж подпрыгнула:

— Что?!

Сет сделал шаг, морщась от запаха.

— Начало рабочего дня в шесть утра. Зарплата — тысяча фунтов в неделю.

Я в бутике за минуту столько зарабатываю, а он предлагает копейки.

— Это издевательство! Я спасаю твой драгоценный проект, а ты оплату как уборщице?

— Ты хотела игру? — он схватил телефон. — Вот правила. Или звоню юристам.

— Ладно, я согласна...

Я бросила первую розу в урну. Игра началась, мистер Эванс, и я не привыкла проигрывать. Встала на цыпочки и нежно поцеловала его в лоб — это была моя «печать» на нашем договоре. Его парфюм переплетался с ароматом тряпичных роз, создавая горько-сладкую симфонию, отражающую нашу вечную «войну».

Совет от стажёра Айви:

Если наутро он не пришлёт счёт за испорченный пиджак — считайте это предложением. По кембриджским меркам. А если пришлёт... Ну что ж, значит, впереди ещё тридцать желаний и один розовый цилиндр со стразами.