Шёпот вуали. Ведьма-бесприданница
- -
- 100%
- +
Потом он отвернулся к стене и захрапел. Громко, с присвистом, перекрывая стук колёс. От него разило луком — так, что у Лиссы слезились глаза и першило в горле. Она натянула плащ до носа, но запах пробивался сквозь ткань, густой, въедливый, невыносимый.
«Господи, — подумала она, зажмурившись. — Да когда же это кончится? Хоть бы он замолчал. Хоть бы просто не издавал ни звука до самого Иркутска».
Она не вложила в это ничего особенного — просто усталость.
Лисса открыла глаза. Тишина. Только колёса стучат. Она повернулась к соседу — тот сидел, откинувшись на спинку лавки, и не двигался. Глаза закрыты. Рот приоткрыт. Лицо обмякшее, как у спящего. Но замолчал он слишком резко — только что храпел, а теперь ни звука.
— Эй, — позвала она. — Что с вами?
Чиновник не ответил.
Лисса встала, подошла ближе. Потрогала его за плечо — голова мотнулась вяло, неживо.
— Проснитесь! — Она потрясла сильнее. — Да проснитесь же!
Никакой реакции. Грудь не вздымалась. Лицо неестественно спокойное — ни храпа, ни хрипа, ни движения.
Лисса отшатнулась.
Он умер? Она его убила?
Она бросилась в коридор. Бежала, не разбирая дороги, мимо закрытых дверей, мимо сонных пассажиров, мимо проводницы, которая что-то крикнула ей вслед. В голове билось одно: она это сделала. Не хотела — но сделала.
В тамбуре между вагонами она едва не сбила с ног высокого мужчину, стоявшего у приоткрытого окна с папиросой.
— Барышня! — Он придержал её за локоть. — Вы от кого-то бежите или за кем-то?
Она вскинула глаза. Молодой, тёмные волосы, сюртук расстёгнут на верхнюю пуговицу, в зубах дымится папироса. Смотрит с лёгким, почти ленивым любопытством. Незнакомый.
— Там... — она хватала воздух, — там человеку плохо. Он не просыпается. Я не могу его разбудить. Помогите.
Он посмотрел на неё — слишком внимательно, слишком долго. Потом бросил папиросу за окно.
— Ведите.
В купе чиновник сидел в той же позе — обмякший, беззвучный. Мужчина шагнул к нему, приподнял веко, пощупал пульс на шее. Лисса стояла у двери, вжавшись спиной в стену.
— Жив, — сказал он. — Просто спит. Очень крепко.
— Я пыталась разбудить...
— Знаю. — Он выпрямился и повернулся к ней. — Вы пытались. И не смогли. Потому что это не обычный сон.
Лисса смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.
Он оглядел её — с головы до ног, — и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на узнавание. Словно он уже видел таких, как она.
— Надо было сразу сказать, что вы ведьма, барышня, — произнёс он вполголоса.
В дверях показалась проводница.
— Ничего страшного, — сказал ей мужчина, не оборачиваясь. — Пассажир переутомился. Спит. Я за ним присмотрю.
Проводница покивала и исчезла.
Он снова повернулся к Лиссе. Смерил её долгим взглядом.
— Вы надолго его усыпили. Сутки проспит, может, двое. Я его на следующей станции вынесу и сдам врачу.
— Вы... вы не скажете никому?
— Скажу что? — Он чуть усмехнулся, увидев её лицо. — Успокойтесь, это моя работа.
Он помолчал, потом добавил:
— Надеюсь, вы едете туда, где за вами присмотрят. Иначе присматривать за вами придётся мне, так что будьте осторожны.
Лисса молчала.
Он взвалил чиновника на плечо — тот был грузным, но мужчина справился, — кивнул ей и вышел в коридор.
Лисса осталась одна. Прислонилась к косяку, закрыла глаза. Сердце всё ещё колотилось.
А потом перед ней мелькнула черная тень. Лисса сглотнула.
«Ты звала меня?».
За стеклом уже серело — поля, леса, редкие деревеньки. Поезд тащился медленно, будто тоже устал за ночь.
В уборной Лисса умылась ледяной водой, пахнущей хлоркой. Вытерлась платком, причесалась.
Оставшиеся полтора дня прошли без происшествий. Только стук колёс. И чувство, что эта дорога никогда не кончится.
Поезд замедлял ход. За окном потянулись окраины — деревянные домики, склады, кривые улицы. Потом — каменные здания, высокие окна, чугунная лестница вокзала.
— Иркутск, — объявила проводница. — Через десять минут прибываем.
Лисса достала чемодан. Ладони вспотели, вышла на перрон.
Вокзал был огромным, каменным, с высокими окнами, в которых отражались редкие фонари.
Девушка осознала — дальше ехать не на чем. Поезд пришёл затемно, извозчики спали на козлах или разъехались до утра.
Она зашла в здание. Народу было много — кто-то спал на лавках, кто-то сидел на чемоданах, пил чай из жестяных кружек. Свободной скамейки не было.
Она прошла в конец зала, где у стены лежали какие-то тюки. Поставила чемодан на пол, села на него сверху. Плащ не грел — ветер задувал в щели, пробирался под рубаху.
«Надо дождаться утра, — подумала она. — А утром — извозчик. И в Глушицы».
Закрыла глаза, но сон не шёл. Где-то рядом кашляли, плакал ребёнок, пьяный мужик громко спорил с носильщиком.
— Барышня! Барышня, помоги!
Голос раздался совсем близко. Лисса открыла глаза.
Перед ней стоял старик. Одна нога короче другой — он опирался на грубый деревянный костыль, обмотанный тряпьём. У ног лежал тяжёлый мешок. Лицо в морщинах, шапка низко надвинута, из-под неё — седые космы. Изо рта пахнуло кислым.
Лисса невольно отшатнулась. «Господи, — мелькнуло в голове, — вот же убогий. И несёт от него...»
— Доченька, подсоби, Христа ради, — заискивающе улыбнулся старик, показав щербатый рот. — Мешок на лавку закинуть, а я сам не могу. Спина не гнётся.
Она оглянулась. Вокруг стояли люди. Просто смотрели. Ни один не шевельнулся.
«Помогать убогим — богоугодное дело, — вспомнила она наставления Фёклы. — Хотя этот вряд ли в церковь ходит».
Лисса вздохнула, поднялась, шагнула к мешку, поднатужилась, приподняла его...
Рывок. Резкий, грубый. Ремешок кошелька, который она намотала на запястье, впился в кожу и тут же ослаб.
Она дёрнулась, обернулась, роняя мешок.
Мальчишка лет десяти, босой, в рваном тулупе, уже нырял в толпу, сжимая в кулаке её кошелёк.
— Стой! — крикнула Лисса.
Она бросилась за ним, расталкивая людей. Но толпа расступалась перед воришкой и смыкалась перед ней. Лица — пустые, равнодушные. Кто-то хмыкнул. Никто не шевельнулся.
Мальчишка обернулся на бегу — худое, чумазое лицо, белые от страха глаза. Не злой. Голодный.
Лисса остановилась, тяжело дыша. Обернулась. Ни старика, ни мешка. Будто и не было их.
Вернулась к чемодану. Внутри дрожало — не от бега, а от унижения. Как легко её провели. Старик, мальчишка — всё подстроено. И она повелась.
Нащупала под сорочкой тугой свёрток — тридцать рублей на месте. «Мелочь дело наживное». Но легче не стало.
Никто не помог. Ни один человек.
Лисса обхватила колени руками и долго сидела так, глядя в одну точку. Где-то за окнами гудел ветер. Вокзал жил своей жизнью — кашлял, плакал, ругался. А ей казалось, что она оглохла.
Утром она нашла извозчика — мужика в тулупе и шапке-ушанке, дремавшего на козлах.
— Мне в Глушицы, — сказала Лисса. — Знаешь такие?
Мужик приоткрыл один глаз, сплюнул сквозь зуб.
— Знамо дело, Глушицы. Там ведьмы живут, — он усмехнулся, но как-то невесело. — Ты к ним, что ли, барышня? Мужичка приворожить надумала?
Лисса почувствовала, как кровь прилила к щекам.
— Нет, — сказала она твёрдо. — По другому делу.
Мужик хмыкнул, но спорить не стал.
— Денег давай десять рублей, довезу до поворота. Дальше сама пешком. Мне туда нельзя.
Лисса не умела торговаться, было стыдно, поэтому отсчитала деньги и залезла в телегу. Мужик щёлкнул вожжами, лошадь нехотя тронулась.
Дорога тянулась вдоль реки, потом ушла в лес. Сосны стояли стеной, чёрные, высокие, между ними стелились болота, пахло сыростью и прелыми иглами. Лисса куталась в плащ, ёжилась от ветра.
— Далеко ещё? — спросила она.
— К вечеру будем, — буркнул извозчик. — Если леший не заблудит.
Лисса не поняла, шутит он или нет. И не стала спрашивать.
К вечеру телега остановилась у развилки. Одна дорога уходила вправо, к редким огонькам деревни, другая — влево, в лес, где уже ничего не было видно.
— Твои Глушицы — вон туда, — извозчик кивнул направо. — Ну, бывай.
Лес молчал. Только ветер в вершинах сосен да где-то далеко ухал филин. Лисса подняла воротник, поправила плащ и шагнула в темноту.
Дорога петляла между деревьями, терялась, снова находилась. Она шла, спотыкаясь о корни, цепляясь плащом за ветки. Чемодан оттягивал руку, но она не останавливалась.
А потом лес изменился.
Лисса не поняла, когда это случилось. Просто в какой-то момент стволы деревьев стали не просто чёрными — воздух между ними задрожал, заклубился белыми вихрами тумана. Между соснами мелькали тени, которых быть не могло. Кто-то смотрел из темноты. Не один. Много.
Лисса замерла, вглядываясь. Что-то сжало горло — не страх, предчувствие.
И вдруг — голос. Не тот, что она слышала раньше, другой. Тёплый, тягучий, как смола:
— Красавица
Она сделала шаг. Ещё один.
Тьма манила. Не пугала — звала. Как будто там, между голыми стволами, её кто-то узнал.
Лисса почти шагнула вперёд, туда, где деревья смыкались в непроглядную стену
И тут она услышала звук.
Тихий. Скребущий. Будто кто-то царапал кору длинными ногтями — медленно, терпеливо, с каждым разом всё ближе.
Ш-ш-ш Ш-ш-ш
Лисса замерла. Волосы на затылке зашевелились.
Из-за сосны показалась рука. Длинная, неестественно бледная, с тонкими пальцами, которые перебирали кору, будто искали вход. За ней — вторая. Лица не видно — только сбоку, из-за ствола, угадывалось что-то бесформенное, бледное.
Пальцы царапали сосну. Ш-ш-ш
Лисса попятилась.
— Не ходи туда, девочка, заплутаешь.
Чья-то рука легла на плечо — твёрдая, уверенная, тёплая. Живая.
Лисса дёрнулась. Обернулась.
Перед ней стояла женщина. Высокая, светловолосая, с быстрыми, живыми глазами. На ней был тёмный плащ, из-под которого виднелся простой, но добротный сарафан. В свете луны её лицо казалось почти прозрачным.
Она смотрела на девушку без удивления, будто знала, что встретит её тут.
— Здравствуй, Лисичка, — сказала она просто. Голос спокойный, чуть насмешливый. — Хорошо, что приехала.
Лисса открыла рот, чтобы спросить, кто она, откуда её знает, как нашла её в этой темноте но не смогла. Вместо этого выдавила:
— Я ищу Светлану Одинцову!
— Так это я и есть, родную тетку не признала? — Женщина улыбнулась. — Мне сегодня сказали — иди, встречай. Придёт с чемоданом, в потёртом плаще, и будет смотреть в лес, как потерянная.
Лисса замерла. Тётя. У неё есть тётя. Настоящая, живая, стоит вот здесь, держит за руку и улыбается, будто ничего особенного не случилось.
— Я не знала, — выговорила она. — Что вы... что ты...
— Теперь знаешь, — Светлана шагнула ближе, взяла её за руку. — Пойдём, а то мавка, которая тебя уже полчаса рассматривает, решит, что мы над ней смеёмся, и позовёт подруг. Не хочу я на ночь глядя таких приключений.
Лисса проследила за её взглядом.
За ближайшей сосной по-прежнему царапали кору. Ш-ш-ш
Она подхватила чемодан и заторопилась за Светланой, по спине бежали мурашки.
Глава 7. Глушицы
Лисса шла следом за женщиной, стараясь не оглядываться. Но лес всё равно дышал в спину — влажно, тяжело, будто огромный зверь, который ещё не решил, нападать или нет.
Чемодан оттягивал руку. Пальцы занемели, и она перехватила ручку поудобнее, чувствуя, как кожа на ладони саднит. Где-то там, в темноте, остались бледные пальцы на стволе сосны. Скребущий звук. Нечто без лица.
Она встряхнула головой и ускорила шаг.
Впереди, наконец, показались огни — низкие дома с тёмными крышами, прижавшиеся друг к другу, будто грелись.
— Тут недалеко, — бросила Светлана через плечо. — Не дрейфь.
Лисса не ответила. Она смотрела на огни в окнах, на дымок из труб — и вдруг заметила странное. Лес подступал к самой околице, ветки нависали над заборами, но у крайней избы не было даже частокола. Только низкий плетень, который и ребёнок перешагнёт.
— А мавки — начала она.
— Не сунутся, — перебила Светлана, не оборачиваясь. — Знают, кто тут живёт.
И толкнула дверь.
В нос ударил густой запах — дым, сушёные травы и что-то кисловатое, не то квашеная капуста, не то старое дерево. Лисса замерла на пороге, привыкая к полумраку. Стены из тёмного бруса, грубо отёсанного. В щелях — мох. В углу — печь, огромная, белёная, занимавшая едва ли не треть комнаты.
— Разувайся, проходи, — бросила Светлана, снимая плащ. — Надежда сейчас придёт. Ты не пугайся, она со всеми такая.
— Кто? Какая?
Светлана хмыкнула, развешивая плащ у двери.
— Сама увидишь.
Лисса стащила сапоги. Ноги загудели с новой силой — оказывается, она уже привыкла к боли и перестала её замечать. Поставила чемодан у порога и опустилась на лавку. Пальцы рук всё ещё были красными, негнущимися. Она сжала их между колен, пытаясь согреть, и только теперь заметила, что её трясёт — мелко, противно, от самого позвоночника.
Дверь за её спиной отворилась без стука. Морозный воздух царапнул шею, и Лисса невольно втянула голову в плечи.
Вошедшая не поздоровалась. Просто стянула платок, встряхнула им — по полу застучали ледяные крошки, — и повесила на гвоздь. Движения у неё были резкие, хозяйские. Чёрные волосы, выбившись из-под платка, упали на плечи тяжёлыми прядями.
И только потом она обернулась к Лиссе.
Взгляд — тёмный, исподлобья, будто взвешивал: стоит ли тратить слова.
— Надя, — сказала Светлана. — Это Василиса. Племяшка наша.
Лисса перевела взгляд с одной на другую. Здесь на краю света у нее была целая семья, о которой она ничего не знала.
Надежда молчала. Смотрела долго, пристально. Лисса почувствовала, как по спине побежал холодок.
— Похожа, — сказала она наконец глухо.
— На маму? — вырвалось у Лиссы. — Где она? Она здесь?
Повисла тишина. Надежда отвела взгляд.
Светлана вздохнула, упёрла руки в бока, но тут же опустила — будто сил не было.
— Маши здесь нет, Лисичка. И не было восемнадцать лет.
Лисса замерла. Четверо суток в поезде. Как беспризорница. Потом через лес ночью, где её чуть не утащили. И всё зря.
— Но вы вы же знали, что я приеду, — проговорила она. — Откуда? Мама написала?
Светлана покачала головой.
— Нет, к нам пророчица приезжала из города, сказала, что было ей виденье о тебе, о том, что ты сбежала из дома и сюда едешь.
Лисса сглотнула.
— Я думала, меня ждут, — сказала она тихо. — А выходит, напрасно ехала.
— Дурочка, — сказала Надя, но без злости, скорее устало. — Раз приехала — тут живи. Места хватит.
Лисса подняла глаза. Живи. Значит, не прогонят. Но легче не стало.
— А мама? — спросила она. — Что с ней случилось?
Светлана развела руками.
Она подошла к столу, поставила перед Лиссой кружку с горячим чаем. Аромат мяты и душицы поплыл по избе, тёплый, почти родной.
Лисса обхватила кружку ладонями. Тепло обожгло замёрзшие пальцы, но она не отдёрнула рук. Значит, всё это происходит на самом деле.
— Маше положено было стать нашей верховной, — сказала Светлана, опускаясь на лавку. — Она должна была родить дочь, принести её в семью, сменить старую Лукерью.
Света замолчала, поправила вышитый пояс на сарафане — медленно, будто тянула время.
— А вместо этого написала, что родила сына. И исчезла.
Лисса смотрела в кружку. Чай был тёмным, почти чёрным в полумраке.
— Значит, вы про меня даже не знали.
Светлана кивнула.
Из угла донеслось негромкое:
— Теперь знаем.
Лисса подняла голову. Надежда не смотрела на неё — перебирала траву, но голос её прозвучал иначе, чем раньше. Без злости. Устало.
— И ты знай, — добавила она. — Одна не будешь.
К Лиссе пришло осознание: они не нападают. Они просто такие. Угловатые, колючие, как старая изба, в которой живут. Но внутри — тепло. И печаль. Старая, глубокая, въевшаяся в стены.
Светлана вздохнула, хлопнула ладонями по коленям.
— Но раз ты здесь — значит, так надо. Маша тебя сюда отправила не просто так. Будем разбираться.
— С чего начнём?
— С бани. Вода горячая, веники свежие. Смоешь дорогу — легче станет.
Лисса кивнула. Спорить не было сил.
Светлана проводила её до низкой дверцы в глубине двора, толкнула плечом — та подалась со скрипом. Изнутри шел жар.
— Крестик сними, — сказала ведьма, кивая на гвоздь у входа. — Банник крещёных не любит. Повесь здесь, потом заберёшь.
Лисса послушно потянула цепочку через голову. Крестик качнулся на гвозде — маленький, серебряный, единственное, что осталось от прежней жизни.
— Иди, — Светлана подтолкнула её в спину. — Я пока ужин соберу.
Лисса шагнула внутрь, и жар обхватил её со всех сторон — густой, влажный, почти живой.
Она стянула рубаху, оставшись в одной сорочке, потом сняла и её. Плеснула водой на горячие камни. Пар взвился облаком, зашипел. Зачерпнула ещё воды, вылила на плечи. Горячо. Хорошо.
Грязь смывалась медленно. Лисса смотрела, как тёмные ручейки стекают по коже, и впервые за долгое время разглядывала себя. Руки стали тоньше, чем в Сосновке. Под ногтями — грязь, въевшаяся за дни в поезде.
«Барышня, — подумала она горько. — Беглянка».
Перед глазами встало лицо князя. Его тяжёлый взгляд. Руки на трости. И слово, которое он бросил тогда, за столом, при всех — «бесприданница».
Она сжала ковш так, что побелели костяшки.
Представила вдруг: вечер, гостиная, шаги за спиной. Тяжёлые, с глухим стуком трости. Рука ложится на её плечо — холодный перстень впивается в кожу. Она смотрит в огонь и считает трещины на каминной полке.
Выйти замуж. Жить в комфорте. Многие так живут. И ничего, терпят.
Она плеснула водой в лицо, будто смывая наваждение.
Нет. Она не многие.
Лисса вышла из бани, накинув на мокрые волосы чистый платок. Ночь ударила в лицо — холодная, звёздная. Внутри всё горело.
Звёзды висели низко, крупные — протяни руку, и зачерпнёшь. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают остывающие камни в бане.
«Здесь хорошо, — подумала Лисса. — Здесь можно начать сначала».
Она толкнула дверь избы.
Светлана хлопотала у печи, Надежда по-прежнему сидела в углу, перебирала сушёные травы. На столе уже дымилась миска с похлёбкой, пахло укропом и чесноком.
— Ну что? «Отмокла?» —спросила Света, окидывая Лиссу взглядом.
— Да. Спасибо.
Лисса села за стол, взяла ложку. Зачерпнула похлёбку. Вкусно так, что свело скулы. Она забыла про манеры — отломила кусок чёрного хлеба, макнула в горячую гущу, отправила в рот. Хлеб — грубый, кисловатый, не такой, как пекла Женя, но такой... настоящий. Светлана улыбнулась, глядя, как Лисса уплетает за обе щёки. Села рядом, погладила её по спине — легко, успокаивающе.
И вдруг что-то сломалось.
Сначала защипало в носу, потом намокли глаза. Лисса уткнулась носом в плечо своей новой тетки и разрыдалась. Громко, навзрыд, как маленькая. Всё, что копилось в ней эти дни — страх, боль, обида, холод, одиночество — вырвалось наружу.
Светлана молчала. Только гладила по спине.
— Ну вот, — сказала она, когда Лисса затихла. — Выплакалась. Легче?
Лисса кивнула, вытирая нос рукавом.
Надя вернулась в свой угол, снова взялась за траву. Ломала сухие стебли длинными пальцами — хруст, хруст. И не глядя на Лиссу, сказала:
— Ко мне тоже как-то старик захаживал. Хотел, чтоб я ему в сарае за мешок яблок отдалась.
Лисса поперхнулась.
— Я ему там такого нашептала, — Надя усмехнулась уголком губ, — что он утопился.
Лисса замерла с кружкой в руках. Посмотрела на Надежду — на её тёмные глаза, на острые скулы.
— А вы его жалели?
Надежда помолчала. Долго. Потом сказала тихо:
— Нет. И себя не жалела. А его — тем более.
Она подняла глаза, посмотрела на Лиссу в упор.
— И тебя научу себя защищать. Коль будешь прилежной.
Лисса прикусила губу и уставилась в пол, на стык половиц. Помолчала. Сжала пальцы в кулак — не сильно, так, будто проверяла, слушаются ли.
— Я постараюсь.
Голос прозвучал тише, чем хотелось бы.
— Вот и ладно, — Надя кивнула и отвернулась.
Светлана забрала посуду, сполоснула в кадке. Вода плеснула, звякнула миска.
— Ложись. Завтра рано вставать.
Лисса разулась, сняла платье, оставшись в чистой рубахе, и юркнула за печь. Подушки были мягкими, одеяло — тёплым, шерстяным, пахло сухой травой.
Светлана задула свечу. В комнате стало темно — только из печи сочился красноватый отсвет, живой, пульсирующий.
— Отдыхай, — сказала она. — Солнце ведьму не ждёт.
— Спокойной ночи, — донеслось из угла от Надежды.
Лисса закрыла глаза. Полежала, прислушиваясь к дыханию женщин, к треску углей. Впервые за много дней она чувствовала себя почти в безопасности.
Глава 8. Первые шаги
Она проснулась от запаха топлёного молока.
За печью было темно и тепло, только слабый свет пробивался сквозь щели между брёвнами. Где-то в избе гремела посуда, за окном орал петух.
Лисса потянулась и вдруг замерла. Запах молока держался в носу, вспомнилась Сосновка. Фёкла ставит самовар. Ванюшка тянет ручки из кроватки. Женя, уставшая, с большим животом, гладит её по голове и говорит что-то ласковое по-французски.
Она тряхнула головой, отгоняя видение.
— Надо написать домой, — прошептала она. — Сказать, что я жива.
Выбралась из-за печи, щурясь на яркий свет.
— Проснулась, — Светлана обернулась от печи. В руках у неё был гребень, а длинная коса, ещё не заплетённая, рассыпалась по плечам льняными волнами. — А мы с Надей спорили: будить тебя или нет. Я говорила — пусть спит, а она сказала — нельзя, девка совсем распустится.
Лисса протёрла глаза.
— А где Надя?
— Ушла в лес, по ранним сборам. Её до обеда не жди.
Светлана поставила перед Лиссой миску с кашей — густой, маслянистой, с мёдом и сушёной брусникой. Лисса ела. Медленно, по-настоящему голодно. И чувствовала, как силы возвращаются прямо во время еды — тепло разливалось от желудка к пальцам.
— Светлана... — начала она, отложив ложку.
— Мы же родня. Просто Света.
— Света, я хочу написать отцу. Как это сделать?
Та улыбнулась — тепло, без насмешки.
— Успеешь, Лисичка. У нас в деревне есть человек, который письмо передаст. Никто не перехватит.
Лисса выдохнула.
— А теперь иди сюда, — Света похлопала по лавке перед собой. — Волосы тебе заплету, а то после бани-то спутались.
Лисса послушно села. Ведьма встала за спиной и принялась распутывать пряди. Гребень скользил легко, без боли.
— Гладкие, — сказала она. — У Маши с Надей такие же.
Пальцы Лиссы сжали край юбки.
— Вот что, Лисичка, — Светлана говорила негромко, распутывая пряди, — расскажу тебе, как мы живём. Будешь потихоньку вникать.
Гребень на секунду замер в её руке.
— Мы ведьмы из простых. Лес, травы, шепотки — вот наша сила. Скотину лечим, бабам помогаем, нечисть отваживаем.
Лисса слушала вполуха, наслаждаясь теплом и мерными движениями гребня. Голос Светланы убаюкивал.
Стук в дверь — резкий, настойчивый — вырвал её из дрёмы.
— Кого это принесло? — Света отложила гребень, поднялась.