- -
- 100%
- +
Пролог. Нулевой баланс
Ночь уже перетекла в новый день. Официально мне тридцать три. Вчера было тридцать два, но ничего не изменилось.
Февральский ветер режет щеки. Я морщусь, машинально втягиваю голову в плечи и все равно остаюсь сидеть. Холод уже давно проник внутрь – засел где-то между ребрами и не собирается уходить. Я свешиваю ноги с края технической площадки на крыше девятиэтажки. Пятки глухо бьют по бетону, а внизу – целый город. Окна жилых домов гаснут одно за другим: людям завтра на работу. Фары тянутся плотным потоком по проспекту, фонари выстроились оранжевой цепочкой до самого горизонта. Этому городу совершенно точно нет до меня дела.
Из кармана плюшевого халата, накинутого поверх блузки, выглядывает слегка помятая пачка «Бонда» – купила вечером в ларьке у метро, сама не поняла зачем. Пальцы едва слушаются от февральского мороза, я долго вожусь с целлофановой лентой. Сигарета. Зажигалка. Запах дешевого табака раздражает нос, но я упрямо тяну дым внутрь, до боли в горле. Кашель вырывается резко, я сгибаюсь, закрывая рот ладонью.
– Господи...
Слеза медленно собирается в уголке глаза. От чего? Обиды? Чувства собственной нелепости? Рефлекс. Просто едкий дым, ничего более. Сколько прошло лет с тех пор, как я держала между пальцами эту отраву? Пятнадцать? Это точно было на втором курсе техникума, когда мы с девчонками курили на пожарной лестнице и думали, что это круто. Тело, оказывается, все забыло.
Во рту горчит. Я делаю еще одну короткую затяжку, задерживаю дыхание и выпускаю дым в сторону огней. Ветер тут же рвет поток на клочки. Бутылка вина стоит рядом, упираясь в ржавую скобу ограждения, я открыла ее еще полчаса назад. Вино дорогое. Настоящее итальянское, четырнадцать тысяч – моя месячная коммуналка с запасом. Купила утром, когда еще верила, что после работы будет повод проставиться перед коллективом, которые пошутят про мой возраст и, возможно, дадут непрошенные, но справедливые, советы.
Не отпила ни глотка. Просто держу горлышко, чувствую ледяное стекло под сухой кожей пальцев и смотрю, как дыхание этого города пытается сорвать этикетку.
Телефон вспыхивает экраном. Сердце делает привычный, жалкий микроскачок. На долю секунды я верю, что это мама. Или папа. Или Наташка из расчетного отдела. Хоть кто-то…
На экране – знакомый логотип банка. «Напоминаем: вы можете увеличить кредитный лимит...». Чуть ниже – непрочитанная утренняя рассылка от магазина косметики: «Скидка 20% в ваш особенный день!».
Больше никто. В такие моменты понимаешь – одиночество начинается не тогда, когда некому позвонить. А тогда, когда ты уже не знаешь, что сказала бы, если бы кто-то взял трубку.
Я фыркаю и снова кладу телефон на бетон. Осторожно, почти бережно. Пусть лежит. Молчит – и ладно, жрать и денег не просит, еще лучше!
Я мысленно, как по первичным документам, пролистываю прошедший день. Проснулась, приняла душ. Испекла блины – аккуратно, один к одному, сложила стопкой, накрыла тарелкой. «На вечер после работы». Надела новую шелковую блузку, накрасила ресницы – впервые за годы. Пришла на завод. Никто не заметил. Никто не вспомнил. Директор сухо сказал «молодец» моему годовому отчету, а не мне.
Только Зинаида Павловна, наша уборщица, догнала меня в коридоре после обеда и сунула в руку шоколадку «Аленка». Сказала: «Я даты с пропусков хорошо помню. С праздником. И блузка у тебя красивая». Но я была способна лишь на скорую благодарность и попутку спрятаться в туалетной кабинке, я отломила квадратик теплого, подтаявшего в кармане технички шоколада и чуть не расплакалась.
Вечером я вернулась в пустую квартиру. Блины на столе остыли и обветрились. Их края стали жесткими, слегка скрученными. Все лучшее во мне лежало под тарелкой, как эти блины: вроде сохранено для особого случая, но уже давно не горячее, не мягкое и не такое вкусное.
Ветер на крыше усиливается. Я поднимаю сигарету к губам, делаю последнюю длинную затяжку. Дым проходит внутрь плотной волной. Я гашу окурок о бетон и бросаю вниз. Маленькая красная точка летит в темноту и гаснет. Никто не удивится, если бы это сейчас была не сигарета.
Внутри поднимается мысль – четкая, голая, без привычных оправданий «да ладно, мне и так нормально»:
«Я хочу, чтобы кто-то меня обнял. Сказал, что любит. Налил горячего чая и укрыл… от проблем, отчетов и этого города».
От этой формулировки становится неуютно.
Я тянусь к телефону. Время 00:37. Мой тридцать третий год пошел.
Разблокирую экран. Среди привычных иконок – таблиц, почты, банка – в углу висит мелкий зеленый значок. Приложение для знакомств. Ленка из отдела кадров установила мне его спьяну год назад на корпоративе. Я ни разу его не открывала.
Нажимаю.
Экран на пару секунд застывает, потом открывается профиль. Фотографии нет. Имя: «Кира». Возраст: 33. Больше ничего. Пустое белое поле.
Я даже здесь – никто. Просто цифра и имя. Как будто мне выдали анкету на жизнь, а я сдала ее пустой.
Улыбаюсь краем рта – сухо, без радости.
– Идеально, – говорю в пустоту. – Нулевой баланс.
Я смотрю на темное горлышко бутылки. Пить не хочется. Ни глушить, ни забывать. Я вдруг понимаю, что хочу чувствовать. Даже если будет больно, но не так как сейчас.
Вдалеке мигает огонек самолета. Внизу – сотни чужих жизней, освещенных окнами квартир и среди миллиона огней там, внизу, горит один маленький зеленый свет в моих замерзших руках.
– Три недели, – неожиданно громко говорю я. Оглядываюсь – на крыше никого. Только антенны.
– Три недели, – повторяю тише, пробуя слова на вкус. – Я возьму этот чертов отпуск. Я попробую.
Это звучит как обещание. Не знаю, откуда взялись именно три недели. Наверное, потому что по регламенту полагается двадцать один день. Я знаю это лучше всех – сама считала всем отпускные, но ни разу не брала свои.
Я сжимаю холодный телефон обеими руками.
– Я попробую.
Глава 1. Вступительный отчет: Активы и пассивы одиночества
Утро. Просыпаюсь без будильника, смотрю на серый потолок и понимаю: сегодня я действительно это сделаю. Сегодня я напишу заявление.
Рыбки шевелятся в аквариуме – слышно тихое бульканье фильтра. Их зовут Дебет, Кредит и Сальдо. Единственные существа в этом мире, которые меня ждут. Я сыплю им корм, они послушно поднимаются к поверхности. Константа.
Пока чищу зубы, смотрю на себя в зеркало. Обычно я делаю это по памяти, избегая встречь с собой взглядом, но сегодня останавливаюсь. Волосы стянуты. Пучок такой тугой, что резинка тянет кожу, и у основания черепа уже зарождается тупая, пульсирующая боль. Я привыкла к ней. Гладкая серая блузка. Прямая коричневая юбка. Кожа на руках сухая, стянутая от частого мытья жестким мылом – я машинально тру костяшки пальцев, пытаясь унять легкий зуд.
На улице февраль – щербатый асфальт покрыт коркой льда. У проходной привычная очередь, гудят автобусы. Завод живет по своему расписанию, ему абсолютно все равно, сколько мне лет и что я вчера плакала на крыше. Турникет щелкает. Иду по коридору административного корпуса. Запах въелся в стены намертво: старая масляная краска, тонер для принтера, влажная тряпка и растворимый кофе из автомата – кисловатый, с привкусом пластика.
Мой стол в бухгалтерии – третье место от окна. Здесь я абсолютно уверена в себе. Монитор по центру, ежедневник слева, стопка папок строго по датам. Ни фотографий, ни кружки с надписями, ни личных мелочей. Чистый, стерильный стол. Если я завтра исчезну, сюда можно посадить любого, и ничего не придется менять. Единственное исключение – крошечный колючий кактус в пластиковом стакане, который помощница поставила мне три года назад.
Открываю ящик, достаю папку с бланками. Белый лист пахнет типографией. Беру ручку. Рука автоматически выводит шапку: «Генеральному директору ОАО «МашЗавод» Короткову И. Б. от главного бухгалтера Писаревой К. А.», затем: «Прошу предоставить мне ежегодный отпуск...».
Я замираю над датами.
– Так, – шепчу. Вписываю: «с 14 февраля по 6 марта включительно».
Подпись ставлю не сразу. Пальцы зависают над строкой. Внутри поднимается привычный хор:
«Как же отчет?»
«А если без тебя не справятся?»
«А если директор разозлится?»
«А если потом будут смотреть иначе?»
«А если место займут?»
«А если мама узнает и скажет, что ты с жиру бесишься?»
Я ставлю подпись.
Она выходит ровной. Предательски спокойной.
Лариса Петровна за соседним столом чихает.
– Будьте здоровы, – говорю машинально.
– Спасибо, – отвечает Лариса, не отрываясь от декларации.
Мир не замечает, что я только что подписала маленькую революцию.
Встаю. Беру заявление в двух экземплярах. Один себе, один в отдел кадров. Даже в отпуск я иду по регламенту. Это смешно, но так мне легче.
В приемной секретарь Лена пьет чай из большой кружки с котом и листает что-то в телефоне. На блюдце рядом лежит печенье, надкушенное и парочка шоколадных конфет.
– Лен, доброе утро.
Она поднимает глаза.
– О, Кира Александровна. Доброе утро, – Лена улыбается.
– Директор у себя?
– У себя, но настроение так себе. Планерка сорвалась, ИТР на него с утра что-то гнали. Если вы про бюджет – лучше не сейчас.
– Я не про бюджет.
Это звучит почти смело. В животе тут же холодеет.
Стучу.
– Да, – коротко отвечает Коротков.
Кабинет у него большой, с картой завода на стене, кожаным диваном, на котором неудобно сидеть, и фикусом у окна. За стеклом виден цех: кран-балки, красные лампочки, фигуры рабочих в спецовках. Стол завален договорами. Коротков сидит в очках, хмурый, уткнувшись в бумаги.
Я стучу. Три коротких удара. Захожу. Коротков сидит за огромным столом, уткнувшись в документы.
– Кира Александровна, – говорит он, не поднимая головы. – Что у нас по НДС в этом квартале?
– По НДС все в порядке, – отвечаю. Голос звучит ровнее, чем я себя чувствую. – У меня другой вопрос.
Он поднимает глаза.
– Какой?
Я кладу заявление на стол. Ровно. Текст направляю к нему.
– Мне нужен отпуск.
Он смотрит на лист. Потом на меня. Потом снова на лист.
– Простите?
– Ежегодный отпуск, – говорю я. – На три недели. С четырнадцатого февраля.
Он берет заявление, читает, будто там не стандартная формулировка, а угроза.
– Три недели? – переспрашивает Коротков, нахмурив брови. – Кира Александровна, вы серьезно?
Я складываю руки на коленях, хотя стою. Пальцы сами ищут друг друга, сжимаются.
– Да.
– У нас конец февраля. Квартал. Проверки. Аудиторы. Свод по затратам. Кто это потянет?
Вот оно. Любимая фраза всех, кто годами пользовался чужой надежностью как бесплатным ресурсом.
Кто это потянет?
Я знаю правильный ответ. Я. Всегда я.
Но сегодня я вспоминаю крышу. Вино, которое не выпила. Телефон, который молчал. Блины с закрученными краями. И свое отражение.
– Справитесь, – отвечаю коротко я.
Слово выходит тихо. Не героически. Почти хрипло. Но выходит!
Коротков моргает.
– Что?
Я сглатываю. Во рту сухо.
– Справитесь. Я оставлю инструкции по всем текущим отчетам. Лариса Петровна знает налоговую часть. Нина ведет первичку. Регламенты прописаны. Все критичное я передам до пятницы.
Он откидывается на спинку кресла.
– Давайте так. Возьмите неделю. Максимум десять дней. Отдохнете, вернетесь, и спокойно закроем квартал. Вы же понимаете, без вас…
Он не договаривает привыечное «Без вас никак.».
Я слышала это от многих. От начальства. От мамы. От папы. От коллег. От всех, кто произносил «без тебя» так, будто это комплимент, а на деле – веревка.
– Я не отдыхала четыре года, – говорю я. – У меня накопилось больше шестидесяти дней. Я прошу всего три недели.
– Кира Александровна…
– Илья Борисович, – перебиваю и тут же пугаюсь, что перебила, – Если я не уйду сейчас, есть риск, что потом я уйду совсем... Ну или начну ошибаться. А ошибка главного бухгалтера обойдется заводу дороже моего отпуска.
Коротков смотрит на меня внимательнее. Кажется, впервые за долгое время видит не подчиненного, а человека, который сидит внутри должности и уже плохо помещается.
– Вы увольняться собрались?
– Нет, – говорю быстро. Слишком быстро. – Пока нет. Я просто устала…
Эта фраза оказывается страшнее всех подготовленных. В ней нет закона, регламента, производственной необходимости. Только я. Коротков молчит, где-то под нами глухо ревет станок. От вибрации чуть дрожит стекло в окне.
– Вы у нас лучший сотрудник, – прерывает тишину вознишую между нами, наконец.
Раньше я бы расцвела от этой фразы. Сегодня слышу в ней другое: «Вы удобная».
– Лучший сотрудник тоже человек, – говорю я.
Голос дрожит на слове «человек». Коротков вздыхает, берет ручку, подписывает заявление.
– Три недели, – говорит он, будто выдает не отпуск, а часть печени. – Но к пятнице оставите все так, чтобы любой бухгалтер ночью проснулся и понял, что делать.
– Оставлю, – киваю.
Он откладывает заявление.
– И если за эти три недели решите увольняться – предупредите заранее. Я привык, что вы здесь. Без вас будет тяжело.
Слово «тяжело» звучит почти честно.
– Справитесь, – повторяю я.
На этот раз тише. Не ему даже. Себе.
Выхожу из кабинета. Закрываю дверь аккуратно, без щелчка. Делаю три шага по коридору и понимаю, что ноги ватные. В туалете закрываюсь в дальней кабинке. Сажусь на крышку унитаза, прижимаю подписанное заявление к груди и дышу. Руки трясутся. Не сильно, но заметно. Сердце бьется так, будто я не отпуск попросила, а украла что-то ценное. Может, так и есть. Я украла у завода три недели себя. И, кажется, впервые не собираюсь возвращать.
Наступило время обеда в заводской столовой.
Столовая – мой личный учебник по человеческим отношениям. Я здесь как аудитор чужой жизни: сижу у окна, ковыряю гречку и наблюдаю, как люди существуют друг для друга без служебных записок.
Время 13:10. Очередь к раздаче длинная и живая. Рабочие в спецовках, инженеры в клетчатых рубашках, девочки из отдела кадров в платьях, мужчины из снабжения с касками под мышкой. Пахнет борщом, котлетами, капустой, свежим хлебом, дешевым кофе и влажной шерстью от верхней одежды.
Беру поднос: гречка с котлетой, салат из свеклы, чай в стеклянном стакане с подстаканником. Расчет по ведомости, штамп в талоне. Все учтено. Сажусь за маленький столик у окна. На двоих, хотя место напротив всегда пустует. Автоматом кладу папку с документами на соседний стул, заранее зная: никто не спросит «свободно?».
Вилка застревает в котлете. Взгляд сам скользит по залу.
За дальним столом Илья из снабжения что-то рассказывает своим, машет вилкой, рабочие смеются. Один хлопает другого по плечу. У кого-то звонит телефон, мужчина улыбается в трубку:
– Да, зай, хлеб возьму. Не забуду.
Коллеги гудят, поддевают. Он отмахивается, но улыбается так, будто эти поддевки – часть тепла.
Рядом с раздачей девчонки из ОТК обсуждают кого-то из цеха.
– Ты видела, как Санька на тебя смотрел?
– Да отстань, он на всех так смотрит.
– Не на всех. На меня – нет, так что смирись.
Они смеются, плечи соприкасаются. Одна вытирает другой крошку с губ салфеткой – легко, естественно, без извинений за прикосновение.
В углу сидит главный механик с женой. Она принесла ему что-то в пакете, достает контейнер, поправляет воротник его рубашки. Главный механик наклоняется ближе, что-то говорит ей на ухо. Жена смеется. Они существуют друг для друга. Не только для графика ремонтов.
Я же ем медленно. Гречка остывает, котлета пахнет луком и столовским маслом с горечью. Здесь никто не один. Даже те, кто сидит отдельно, все равно включены в общий шум: им кивают, бросают фразу, зовут за стол, просят передать соль. Я – отдельная строка вне баланса. Не отнесенная ни к одному разделу.
С другой стороны зала слышу Наташкин голос:
– Да ладно, Слав, ты просто ревнуешь, что я вчера в сторис другого выложила!
– Я на тебя подписан только из жалости, – отвечает Слава, но улыбается.
– Ой, иди ты. Ешь, чахлый.
Наташка кладет ему кусок котлеты на тарелку. Без стыда. Без расчета. Просто потому что может.
Я отвожу взгляд.
Внутри сама собой составляется таблица.
Активы: стабильная работа, своя квартира, рыбки, накопления на родительскую дачу, подписанное заявление на отпуск.
Пассивы: ноль людей, которым можно позвонить без повода. Ноль прикосновений за последние годы. Ноль сообщений в день рождения, если не считать банк. Ноль понимания, что делать с тремя неделями свободы.
Одиночество – это не когда вокруг никого. Вокруг как раз полно людей. Одиночество – это когда ты не числишься ни в чьем внутреннем расписании.
Я отставляю поднос, не доев.
По дороге обратно в бухгалтерию прохожу мимо автомата с кофе. Он шипит, плюется в пластиковый стаканчик кому-то из мастеров. Запах кислый, химический.
Мой отпуск подписан. А я все еще иду к своему столу так, будто опаздываю перед кем-то оправдаться.
Вечером дома первым делом кормлю рыбок.
Аквариум стоит у стены, лампа в крышке дает мягкий желтый свет. Вода чуть мутновата – пора менять, но рыбки все равно подплывают к поверхности, как только видят пакетик корма.
– Привет, – говорю. – Хоть вы меня ждете.
Дебет хватает хлопья быстрее всех. Кредит кружит медленнее. Сальдо зависает у стекла, будто смотрит на меня в ответ.
Тишину разрезает звонок.
«Мама».
Я отключала звук весь день, чтобы не ждать. Включила дома – и вот. Тело реагирует раньше мысли: плечи поднимаются, живот сжимается, пальцы холодеют. Принимаю вызов.
– Алло.
– Дочь, привет, – голос у мамы усталый, но деловой. – Ты чего не звонишь? Как работа?
Слово «вчера» не звучит. «С днем рождения» тоже. Конечно, не звучит. Я знала... Но где-то внутри все равно сидела глупая часть, которая надеялась: сейчас вспомнит. Сейчас скажет. Сейчас все исправит и даст надежду.
– Нормально, – отвечаю. – На работе…
– Слушай, я по делу, – перебивает мама. – Мне врач новые таблетки выписал. Импортные. Наши не помогают, давление опять скачет. Пятнадцать тысяч курс. Ты не могла бы перевести? Сегодня, если можно, а то он в аптеке отложил.
Я смотрю на рыбок. Им все равно, сколько стоят таблетки. Им нужно, чтобы я вовремя кормила и меняла воду.
– Могла бы, – говорю.
Открываю банковское приложение. Нахожу мамину карту. Ввожу 15 000. Нажимаю «отправить». Я делаю это так быстро, будто решение принимает не голова, а мышцы. У созависимости есть своя моторика: сначала переведи, потом почувствуй. И я почувствовала, но не то…
– Перевела.
– Пришло! Спасибо, доченька. Выручаешь. Как всегда. Без тебя бы мы…
«Жили по средствам», – заканчиваю мысленно.
– И еще, кстати, – голос у мамы оживляется. – Помнишь, я тебе про дачу говорила? Таисия Павловна рядом со своим домом нашла участок. Хороший, недорого. Но нужен залог. Надо бы поторопиться. Ты же откладываешь?
Я смотрю на отражение в стекле аквариума: моя фигура, теплый свет лампы, три золотые полоски рыбок.
– Откладываю.
– Сколько там уже?
– Мам, давай про дачу потом. Я сегодня устала.
– Что значит потом? Такие варианты не ждут. Мы с отцом не молодеем, нам бы на воздухе, на земле. Ты же не хочешь, чтобы у нас от этой городской пыли инфаркт случился?
Вина поднимается привычно, как кислота в желудке. На вкус – металлическая.
– Не хочу.
– Ну вот. Ты все равно для себя деньги не тратишь. У тебя все есть: работа, квартирка. А у нас что? Мы всю жизнь тебя тянули. Теперь твоя очередь помочь. Как он? Точно, этот, дочерний долг выполнить!
Дочерний долг.
Кредит, который я не брала, но исправно выплачивала последние восемь лет.
– Мам, – говорю я, и голос выходит тише, чем хотелось бы, – я не готова сейчас это обсуждать.
Пауза.
– В смысле не готова? – в голосе появляется удивление. Не злость даже – именно удивление, будто банкомат отказался принимать карту.
Я сжимаю телефон сильнее.
– Мне нужно подумать.
– Что там думать? Ты же у нас умная, все считаешь. Посчитала бы уже все. Таисии Павловне залог к концу недели нужен. Ты же не подведешь?
Привычный ответ уже стоит на языке: «Не подведу». Он хочет выйти сам, без моего разрешения.
Я удерживаю его.
– Посмотрю, – говорю вместо этого. – Все, мам. Я устала. Обнимаю.
– Давай-давай, – отвечает мама рассеянно. – Спасибо за таблетки.
Связь обрывается.
Я кладу телефон экраном вниз и несколько секунд просто стою. Фильтр в аквариуме булькает. Рыбки плавают, не зная, что такое дочерний долг, залог, вина и таблетки, которые всегда дороже поздравления.
Затем включаю ноутбук.
Приложение знакомств открывается на пустом профиле.
«Кира, 33».
Нужно загрузить фото.
Открываю галерею. Скриншоты счетов. Фото документов. Снимки экрана из 1С. Аквариум. Ремонт в квартире – ободранные стены, мешки шпаклевки. Еще аквариум. Себя почти нет.
Нахожу фотографию трехлетней давности с корпоратива. Я стою сбоку, в полоборота, в черном оверсайзном платье. Волосы стянуты, лицо бледное, улыбка вежливая и напряженная. Вокруг коллеги с бокалами, а у меня пустые руки – даже на празднике я выгляжу так, будто зашла подписать акт сверки и случайно попала в кадр.
– Ладно, – шепчу. – Хоть что-то.
Обрезаю фото так, чтобы осталась только я и кусок стены. Загружаю.
Строка «О себе».
Курсор мигает. Ждет. Снова.
Пишу:
«Кира, 33, бухгалтер. Люблю книги и тишину».
Читаю. Стираю. Слишком безопасно. Таких профилей тысячи.
Пишу:
«Ищу того, кто научит меня не бояться».
Смотрю на фразу. Внутри все сжимается. Слишком голо. Слишком точно. Слишком удобно для тех, кто любит входить в чужие трещины без стука.
Стираю.
Белое поле остается белым.
Я долго смотрю на него. В аквариуме щелкает терморегулятор. За стеной сосед что-то роняет, ругается вполголоса.
Набираю:
«Кира, 33».
Сохраняю.
Без «бухгалтер». Без «люблю». Без «ищу». Просто имя и возраст. Этого мало, наверное. Но честнее, чем придуманная женщина, которую я не знаю.
Я пока сама не понимаю, кого предлагаю любить. Да я даже себе себя толком не показала.
Ложусь на диван, не включая телевизор. В квартире есть мебель, книги, аквариум, холодильник, трещина в потолке, сосед сверху и телефон, лежащий экраном вниз. Снаружи люди живут, ругаются, покупают хлеб, таблетки, дачи, дарят друг другу котлеты, поправляют воротники, помнят и забывают про чужие дни рождения. А внутри – ровное холодное место. Как ячейка в балансе, про которую забывала годами, пока не начала инвентаризацию.
Одиночество – это не когда вокруг никого, это когда внутри никого и ты даже не знаешь, что там кто-то должен быть.
Я поворачиваюсь на бок и обнимаю подушку. Впереди три недели отпуска. Впервые за много лет я смотрю не в отчетный период, а в пустоту собственного «что дальше».
И впервые эта пустота не только пугает.
Она зовет.
Глава 2. Инвентаризация иллюзий
Первый день отпуска начинается как ошибка в проводке.
Система еще не распознала операцию. Вчера я числилась главным бухгалтером, который должен быть на заводе в 8:45, подписывать первичку, отвечать на письма, исправлять чужие ошибки до того, как они станут моими. Сегодня я числюсь человеком в отпуске.
Тело этому не верит.
Просыпаюсь в 6:47.
Без будильника, конечно. Будильник я вчера отключила с таким странным чувством, будто совершаю должностное преступление. Но тело оказалось лояльнее заводу, чем я: проснулось само, в привычном режиме, с внутренним списком задач. Встать. Душ. Зубы. Волосы. Проверить сумку: телефон, паспорт, флешка, ежедневник. Не забыть ключи. Не опоздать.
Потом доходит: никуда не нужно.
Я лежу на спине и смотрю в потолок. Трещина у левого угла. Рыбки в аквариуме. Бульканье фильтра. За окном серое февральское утро, которое не требует от меня отчетов – это оказалось таким пугающим! Когда у тебя нет внешнего расписания, наружу сразу лезет внутренний хаос. Работа много лет была не только работой – она была каркасом. Без нее день расползался, как плохо подшитый документ.
Я лежу еще десять минут. Потом еще пять. Потом встаю не потому, что хочу, а потому что лежать без цели оказалось сложнее, чем работать без отпуска. На кухне включаю свет. Он мигает два раза – лампочку тоже надо заменить. Квартира встречает меня запахом вчерашнего чая, холодной сковородки и чуть влажной земли от цветов на подоконнике. Цветы у меня живут лучше, чем я. Фикус, две фиалки, хлорофитум, который все время выпускает детей на тонких усах. Я поливаю их регулярно, пересаживаю, подсыпаю грунт. Заботиться о растениях легко: они не спрашивают, почему ты такая, не забывают твой день рождения и не просят залог на дачу.