Инвентаризация чувств

– Вы когда последний раз смотрели на себя в зеркало не между делом?

Я думаю. Вчера ночью, после крыши? Нет, это было мельком. Сегодня утром? Тоже мельком. По-настоящему – не помню.

– Вот, – говорит он, хотя я не ответила. – Ваша основная проблема в том, что вы относитесь к себе как к учетной единице. Есть функции: работа, помощь родителям, быт. Все. Женщина в этой системе числится как забалансовый счет. Формально существует, фактически не учитывается.

Я сжимаю кулаки под столом. Ногти впиваются в ладони, а костяшки белеют.

– Вы меня не знаете.

– Знаю достаточно для первого приближения.

– Нет, – возражаю я. – Вы видите одежду, волосы, руки и делаете вид, что это вся я.

Кирилл впервые чуть откидывается назад.

– Хорошо, – перебивает Кирилл. – Возражение принимается. Тогда скажите сами: кто вы, кроме главного бухгалтера и хорошей дочери?

Вопрос повисает между нами.

Простой. Неприлично простой.

Кто я?

Я открываю рот. И тут же закрываю.

В голове пусто. Не потому что нечего сказать – потому что все доступные слова действительно из чужих ролей: бухгалтер, дочь, сотрудник, плательщик, ответственная, надежная, удобная.

Кирилл смотрит внимательно. Уже не с насмешкой, почти с интересом.

– Вот об этом я и говорю, – произносит Кирилл тише. – Вы хотите отношений, но даже себя предъявить не можете. Не потому что вы пустая, а потому что вас так долго учили быть полезной, что все неполезное вы списали.

Эти слова попадают точнее, чем предыдущие. Я делаю глоток чая. Он обжигает язык и горчит пакетиком.

– Вы жесткий человек, – говорю я.

– Да.

– Гордитесь?

Он усмехается. Но усмешка выходит кривой.

– Раньше гордился. Сейчас скорее пользуюсь тем, что осталось. Три брака, знаете ли, плохо влияют на веру в нежность.

Вот он. Не только сканер, а человек с трещиной. Я неожиданно смотрю на его запонки. Он снова их поправляет. Дорогие. Старомодные. Слишком нарядные для «Бублика».

– Подарок? – спрашиваю.

Он замирает.

– Что?

– Запонки. Вы все время их трогаете.

На секунду в его лице мелькает раздражение. Не сильное, но настоящее. Я попала.

– Подарок из давнего прошлого, – говорит он после паузы.

– И вы все еще носите?

– Качественная вещь.

– Или память.

Он смотрит на меня дольше обычного.

– Осторожно, Кира. Вам еще рано отвечать анализом на анализ.

– Зато приятно попробовать.

Он неожиданно коротко смеется. Почти живо. И тут же снова собирается.

– Хорошо. Вернемся к вам. Я не говорю, что вы безнадежны. Наоборот. Где-то там, под всем этим, есть женщина. Но вы ее давно закопали. Может, аккуратно. Может, из страха. Но закопали.

Слово «женщина» отзывается внутри болью. Не романтической, не красивой. Как синяк, на который нажали.

– А вы, значит, знаете, где она? – спрашиваю. – Три брака дают право выдавать такие заключения?

– Три брака дают право не верить в красивые упаковки, – отвечает Кирилл. – И видеть, когда человек вообще без упаковки. Вы даже не пытаетесь себя продать, Кира. Вы заранее уверены, что товар бракованный.

Я встаю. Стул скрипит. Школьницы за соседним столиком оборачиваются.

– Знаете что, – отвечаю я. Голос дрожит, но уже не от страха. – Я не товар. И не ваш пациент. И не объект благотворительности. Я пришла выпить кофе, а не слушать, как меня разбирают по пунктам, будто старый принтер перед списанием.

Кирилл поднимает брови.

– Неплохо.

– Что?

– Злость вам идет. Лицо живее.

Это добивает.

– А вам, – говорю я, – не идет роль Бога в тесном пиджаке.

Он смотрит на меня. Потом вдруг улыбается – не тепло, но почти с уважением.

– Вот. Уже лучше.

Я хватаю сумку.

– Всего доброго.

– Кира…

Я останавливаюсь у двери, хотя лучше бы не надо.

– Это было не про то, чтобы унизить, – усмешливо говорит Кирилл. – Хотя, возможно, я иначе не умею. Это было зеркало. Неприятное. Дешевое. С плохим светом. Но зеркало!

– У зеркала хотя бы нет счета за чай, – отвечаю я.

И вот тут он делает то, что окончательно возвращает его из опасных мудрецов в неприятные мужчины. Берет телефон. Открывает калькулятор.

– Кстати, о счете. Ваш чай – сто двадцать рублей. Я оплатил заказ целиком. Не люблю финансовой неопределенности.

Я смотрю на него. Сначала не верю. Потом почему-то именно это становится последней каплей. Не слова про женщину, не забалансовый счет, не губы, не седина. А сто двадцать рублей за чай, который я почти не пила.

Я достаю из кошелька двести рублей, кладу на стол.

– Оставьте сдачу на развитие эмпатии.

И выхожу. На улице холодный воздух бьет в лицо. Глаза щиплет. Я иду быстро, почти бегу, не разбирая дороги. Внутри все смешалось: злость на него, стыд за себя, унижение, странная благодарность, желание вернуться и сказать еще что-то острое, желание никогда больше не видеть людей.

Он жестокий. Мелочный. Самодовольный. Травмированный и гордый своей травмой, как орденом.

И он частично прав.

От этого хуже всего…

Вечером я снова на крыше.

Та самая бутылка вина все еще стоит дома. Я беру ее с собой. Сегодня наливаю немного в пластиковый стакан. Сигареты покупаю по дороге – ту же пачку «Бонд». Продавец опять не смотрит.

Сажусь не совсем на край, но близко. Ветер треплет пучок, забирается под ворот кардигана. Город шумит внизу. Где-то недалеко гудит завод – вечерним тяжелым басом.

Затягиваюсь. Кашель приходит сразу. Я не останавливаюсь.

Слезы выходят сами. Не красиво. Не одной дорожкой, как в кино. Рыдания поднимаются из живота, сгибают меня пополам. Сигарета дрожит в пальцах, пепел падает на бетон.

– Женщина как забалансовый счет, – говорю вслух и сама слышу, как жалко это звучит.

Пью вино. Оно кислое, холодное, выдохшееся, слишком дорогое для пластикового стакана и слишком бесполезное для такой боли.

– А если ее там нет? – спрашиваю город. – Если я правда только функция?

Город не отвечает. Города вообще редко отвечают тем, кто платит налоги и ждет любви. В голове всплывает Кирилл: «Где-то там, под всем этим, есть женщина».

Я ненавижу его за эту фразу, но цепляюсь за нее. Потому что если «где-то там» – значит, не все потеряно. Значит, есть что искать. Значит, я не полностью списана.

Иногда нужен жестокий человек, чтобы сказать правду, которую мягкий сказал бы слишком бережно, и ты бы снова не услышала. Это не делает его хорошим. Это делает удар точным.

Ночью я стою в ванной.

Открываю горячую воду до упора. Пар поднимается быстро, зеркало запотевает по краям, середина еще держит отражение. Я раздеваюсь медленно. Кардиган, пропахший сигаретами. Водолазка. Джинсы. Белье.

Остаюсь голой.

И смотрю.

Не как обычно – мимо, быстро, по делу. Не проверяю, нет ли пятна, складки, синяка. Смотрю долго. Седина у корней. Бледные плечи. Ключицы. Маленькая не симметричная грудь. Живот с мягкой складкой. Бедра уже, чем мне казалось, по бокам выступает целлюлит. Колени с синяками – ударилась о стол, когда двигала его неделю назад. Сухая кожа на локтях. Родинка под ребром, про которую я забывала, пока не видела ее.

Это мое тело.

Фраза звучит странно. Как будто я утверждаю право собственности на помещение, в котором много лет жила по временной регистрации.

Провожу рукой по боку. Кожа теплая от пара. Внутри холодно. Я не ненавижу свое тело. Ненависть – слишком личное чувство. Я просто не числила его среди активов. Оно было транспортом: довезти до работы, выдержать недосып, не заболеть в отчетный период, не мешать.

Мое тело не было храмом.

Скорее складом временного хранения, куда я заходила только при необходимости.

– Когда я стала призраком? – спрашиваю отражение.

Зеркало молчит. По нему стекают капли, лицо расплывается. Я протираю стекло ладонью и снова вижу себя.

В учебнике по бухгалтерии писали: «Инвентаризация проводится с целью выявления фактического наличия активов и обязательств».

Фактическое наличие тела: есть.

Фактическое наличие жизни в теле: под вопросом.

Горячая вода обжигает плечи. Я подставляю лицо под струю. Слезы смешиваются с водой, уже не разобрать, что от температуры, что от боли.

Кирилл сказал правду грубо. Небережно. Своими грязными руками, с калькулятором за сто двадцать рублей. Но он ткнул в дыру, которую я заклеивала серыми кардиганами, отчетами, деньгами родителям и фразой «мне нормально».

Мне не нормально.

Я выхожу из душа, заворачиваюсь в полотенце и подхожу к зеркалу еще раз. Волосы мокрые, седина почти не видна. Кожа порозовела. Глаза красные.

Смотрю на отражение.

Не красиво. Не вдохновляюще. Не «новая я».

Просто я.

– Я есть, – говорю тихо. – Не только как главный бухгалтер. Не только как кошелек. Не только как функция.

Голос дрожит.

Но фраза остается.

– Я есть.