Пламя Черной Звезды. Великий Отбор
- -
- 100%
- +
– Мне тоже пора. – Бросив мешок с кровниками, он уходит. Остановившись рядом, Видогост оголяет гнилые зубы и добавляет: – Еще увидимся, госпожа Латебат.
По спине пробегает табун мерзких мурашек. Проследив, чтобы фейри не оставил никакую отметку до самого выхода, запираю дверь и наконец спокойно вздыхаю. Внезапно во входную дверь стучат, наивно полагая, что Видогост что-то забыл, без промедления открываю ее, но вместо зловонного мужчины, стоит юный письмоносец.
– Приветствую, мне нужна Ирия Латебат, – переминаясь с ноги на ногу, молодой человек пытается говорить уверенно, хотя в глазах видно растерянность.
Закрыв дверь и не желая ломать стену в сознании, не успеваю я закричать, как Ирия с укоризненным взглядом, уже стоит рядом, отталкивает меня в сторону, впечатывая в стену, и открывает дверь.
– Взаимного здравия, Богучар. – Показав ладонь с символом, матушка забирает письма и красивую, до боли знакомую, шкатулку, оставив все на столе в кухне, и так же молча уходит.
Любопытство к красивой вещи несомненно есть, но, как правило, они проклятые, и раз это передано матери, то мне от этого стоит держаться подальше. Поднявшись в свою комнату, натягиваю свежее полотно на готовую конструкцию. Желание испробовать новые краски побеждает усталость этого дня. Взяв новую кисть из единорожьего ворса, я макаю в баночку с синей краской, прикрыв глаза. Рука сама выводит узоры, а пряный аромат цветочных полей уносит все глубже в сознание. Пока не остаются только я и полотно.
– Фел… Фелиция… – эхо знакомого голоса раздается в голове, – Фелиция!
Жгучая боль растекается по щеке. Яркий свет неприятно касается глаз.
– Милая, почему ты не сказала, что приступы вновь начали мучить? – Бабушка обеспокоенно обнимает меня.
– Ба, все в порядке, просто решила немного расслабиться после прихода Видогоста.
– А я и не слышала, как он приходил. Уверена, ему понравилась твоя новая работа. – Поглаживая меня, Ведана с самыми прекрасными морщинами усмехается и целует в лоб.
– Сегодня он вел себя страннее обычного. – Не желая беспокоить бабушку зря, я замолкаю.
– Куда уж страннее. – Звонкий хохот раздается вдоль стен. – Дитя, я хотела с тобой поговорить. Сегодня ты видела боль... Но боль – это лишь тень, отбрасываемая светом.
– Каким светом, бабушка? – шепчу я. – Светом, который сжигает детей дотла?
Бабушка вздыхает, ее лицо особенно испещрено беспокойством. Каждая морщинка на лице рассказывала свою историю, с самого детства я любила их рассматривать, как карту жизни.
– Ты еще так молода, чтобы понимать, почему Черное Солнце требует свою жатву. Но ты должна знать, что это не просто жестокость. Это необходимость.
– Необходимость? Для чего? Чтобы нас оставалось еще меньше? Чтобы Арборея превратилась в пустыню?
– Население Бладистана убывает, это правда. – Бабушка кладет свою руку на мою. – Но подумай, что было бы, если бы каждый ребенок выживал. В каждом десятилетнем дитя Бладистана течет темное пламя. Без ритуала это пламя сожжет дитя изнутри. Сделает безумным, одержимым. Ритуал у пьедестала дает шанс этому пламени обрести форму, стать даром, а не проклятием.
– Но Бажен, Ильмара… Они были такими невинными! Почему их пламя не захотело формы?
– Невинность – не гарантия, милая. Черное Солнце видит глубже, чем мы. Оно взвешивает не только чистоту, но и силу, и судьбу. Те, кто проходят ритуал, становятся нашей опорой, нашими защитниками. Они познают тайны, недоступные простым смертным. Они несут на своих плечах бремя Бладистана. И те, кто уходят, они тоже исполняют свою роль.
– Какую роль?
– Освобождают место для новых. Предостерегают живущих. Напоминают о хрупкости жизни и о цене, которую мы платим за обладание магией. Без жертв не бывает силы, дитя. Это закон Бладистана, написанный кровью и пеплом. Ты не должна забывать об этом. Смотри, как измаралась вся. Приводи себя в привычный вид и спускайся, будем ужинать.
– Это в какой-такой вид?
– В божественный! – расхохотавшись вновь, кряхча, бабуля уходит.
На столе действительно бардак, все испачкано краской: стол, окно, стены, я… Подняв упавший на пол холст, осознаю, что бабушка права: холодное моргающее синее око ящера глядит на меня, словно живое. Шарлатанка с площади рассказывала, что видения с чешуйчатыми несут погибель увидевшему. Но тогда я бы погибла еще несколько эонов назад, когда это только началось. Потому она и оправдывала свое имя. Приведя в порядок лишь себя, спешу помочь с ужином. Спускаясь по лестнице, слышу голос матери на кухне, и желание спускаться исчезает.
– Доченька, дорогая моя. Что я тебе говорила о беспечном открытии дверей? – хмыкает мать и выжидающе смотрит. – Ты позоришь не только меня, всю нашу семью. Посмотри на свое отражение, что о нас подумают люди?!
Я стараюсь не смотреть на мать. Рыжие кудри, как всегда, небрежно собраны на затылке, хотя знаю, что перед зеркалом она провела не меньше часа.
– Просто… – Не давая мне продолжить, мать перебила:
– Меня мало интересуют твои оправдания, – перебирая почту, она отчитывала меня, словно маленькое дитя. – Я не желаю их слышать, как и видеть твои скатывающиеся слезы. Ты же знаешь, что меня это раздражает. У меня сегодня хорошее настроение, наказание за свой проступок можешь выбрать сама. А если продолжишь, то это бремя в очередной раз я взвалю на себя.
– Барьер кошмаров, – сдерживая слезы, едва слышимо произношу я.
– Внятнее, – абсолютно безразлично велит мать, переходя к последней посылке.
– Барьер кошмаров, матушка, – сквозь огромный ком злости и беспомощности произношу громче.
– Да будет так, моя дорогая. Это все ради твоего блага и во имя священного порядка в моем доме, – улыбнувшись, матушка продвигает маленькую склянку с жидкостью через весь стол. – Ты знаешь, что нужно делать.
Взяв в трясущиеся руки пропуск в пламенные «ласки» ящера, выпиваю залпом. Зелье неприятно обжигает стенки горла, впитываясь в каждую клетку организма, не давая и шанса выблевать все в уборной. Вытерев скатившуюся слезу и рот, смотрю на женщину, которая меня выродила в этот свет. Ее тонкие пальцы касаются верхней части на вид очень старой шкатулки и открывают ее. Алого цвета энергия, покружившись над кухней, подобно оковам, обвивает, впитываясь в запястье. Мать раскрывает золотой тубус, и ее глаза, на мгновение, увеличиваются.
– Фелиция, ты участвуешь в Отборе.
Уши поражает звон, а глаза предательски затягивает во тьму… Где я участвую?..
Глава II. Тубус из ложного золота
Можно спрятаться от чудовищ,
бродящих по лесу, но нет защиты от
тех, кто свил гнездо в твоей
собственной крови. Они всегда
приходят, стоит лишь закрыть
глаза.
– «Анатомия проклятий», том II. Найдено в руинах старой Арбореи.Подобно жертве в паутине, пытаюсь выбраться из лабиринта грез. Запах разложений плотно впитался в порванное платье. Оглядываюсь, вновь и вновь встречаюсь с пленяющей красотою синего глаза рептилии, он преследует меня, жжет, терзает. Поворот и еще один, и еще… Я пленница своего же сознания и, по ощущениям, тут целую вечность. С каждым шагом сердце бьется все быстрее, пытаясь вырваться сквозь пылающие легкие и раздаваясь гулким эхом в ушах. Холодные руки тревоги все сильнее сжимают горло, не давая сделать глубокий вдох. Сквозь растрепанные волосы стекает пот, покрывая и без того липкую кожу. Мышцы сжимает в спазмах, каждый сустав жалобно ноет, спина под бременем боли все больше напрягается, а из-под трясущихся ног уходит земля.
Синее око сверкает передо мной, словно огонь, который пожирает все на своем пути. Его пронзительный взгляд проникает все глубже в сознание. Я знаю только одно – этот глаз принадлежит существу, которое пытается меня поглотить, пленить мою душу. Новые искры попадают все в рану, незаживающую очень долгое время. Прерывистое дыхание не дает возможности закричать. Не в силах больше бежать падаю на колени. Страх парализует. Закрываю глаза всего на мгновение и... открываю их вновь. Я нахожусь в своей комнате, на мокрой от пота кровати, и лишь боль в лопатке напоминает о кошмаре.
«Это сон, просто сон…» – пытаюсь себя убедить, но сознание разрывает эхо.
«Отбор… Отбор… Грядет Великий Отбор!» – голос Банши13[13]разносится в голове, погружая в приступ безумства. – «Отбор! Отбор! Отбор…».
– Хватит! Прошу! – срываюсь в истеричном крике, голова невыносимо раскалывается. Закрываю уши руками, падаю на пол и шатаюсь из стороны в сторону, подобно полоумным.
– Фелиция, открой рот! – Бабушка пытается пробиться сквозь крики. – Все хорошо, милая, все будет хорошо.
Тихо плача, сжимаюсь в клубок на руках бабушки. В голове много вопросов, но все они несут одну суть – за что мне эти испытания? Почему Черное Солнце избрало именно такой путь для меня? Не успела я достигнуть и десяти лет, как Госпожа Скорбь прибыла утешать мою боль от потери: мой первый друг умер от рук жестоких киаск.
***
Холодный ливень защитного покрова барабанит по оконному стеклу, вторя буре внутри. В комнате темно, хоть глаз выколи. Страх сковывает тело, ледяными пальцами сжимая горло. Задвигаю стул под ручку двери. Бесполезно. Они все равно прорвутся. Искусанные губы кровоточат, пальцы немеют. Сердце бьется о ребра, как птица в клетке. Слезы застилают взгляд. Нельзя. Нельзя поддаваться и пусть бездна так притягивает.
Дыхание срывается, становится хриплым и неровным, словно за мной гонится невидимый преследователь, а в голове раздаются голоса, чужие, злобные, переплетающиеся в какофонию шепота, смеха и проклятий, заглушая мои собственные мысли, растворяя их в этом хаотичном потоке сознания. Чувствую себя загнанной в лабиринт, где каждый поворот ведет в тупик, где нет выхода, нет спасения от надвигающейся тьмы, и с каждым шагом надежда угасает, оставляя лишь леденящий ужас.
Из кромешной темноты появляется она – рептилия с чешуйчатой кожей, мерцающей в призрачных остатках света, с горящими синими глазами, полными невыразимой злобы. Секунда замирает, растягиваясь в вечность, а затем раздается резкий хлопок, и спину пронзает огненная боль, выжигающая каждую клетку, каждый нерв, словно раскаленным клеймом выжигают клеймо вечного страха и бессилия.
Утро встречает размытым светом. Мое ослабленное тело лежит на полу вздрагивая. Сознание проясняется, но кошмар не отпускает. Телепатия просыпается вместе со мной. Голоса не стихают, но приходит бабушка. Она подносит к пересохшим губам отвар, стылость металла. Горькое послевкусие обволакивает горло. Голоса притихают, но боль остается.
***
Все в точности как сейчас. Каждый раз. Ступор. Бессилие. И страх, от которого уже много эонов прячусь за привычными эликсирами, я понимаю, что мое злоупотребление ими опасно, но ничего поделать не могу.
За дверью слышатся шаги. Тяжелые, раздраженные. Дверь открывается. В комнату врывается свет. Мать стоит на пороге. Лицо искажено гримасой недовольства.
– Что здесь происходит? – спрашивает она. Голос резкий, холодный, а вздернутый нос скривился от презрения. – Опять разыгрываешь этот спектакль?
Молчу. Не могу говорить. Боль все еще парализует.
– Вечно ты создаешь проблемы, – продолжает мать. – У тебя совсем нет жалости к другим.
Слова падают, как камни. Каждое слово – удар.
– Тебе бы только о себе думать, эгоистка, – добавляет матушка и уходит, гулко захлопнув за собой дверь.
И вот я снова остаюсь одна. С болью, со страхом, с осознанием собственной никчемности. Холодность матери – не новость. За столько Солнцестояний привыкла к ней. Но каждый раз она ранит заново. Я понимаю, что ее безразличие сломало что-то важное во мне. Научило не доверять, не надеяться, не ждать помощи.
Это не любовь. Это… что-то другое. Что-то, что отравило мое детство и продолжает преследовать. Я знаю, что этот яд разъедает не только ее, но и меня, но ничего не могу с этим поделать.
– Бабушка, – едва коснувшись ее шеи, крепко обнимаю, на глазах слезы, которые трудно сдержать.
– Все, успокаивайся. Ты сильнее, чем Ирия думает. Я всегда буду рядом, пока тебе это нужно. – Похлопывает мою спину, ее ладонь теплая и шершавая от морщин. Ведана встает, обычно собранные шпилькой седые волосы качаются в такт движениям. – А теперь, собирайся, будем ужинать.
Ужин? На прежний распорядок можно было не рассчитывать. Похрамывая, добираюсь до ванной, я снимаю ночную окровавленную и пованивающую сорочку. Аккуратно развязываю амулет и оставляю его на раковине. Обнаженные грязные ноги осторожно ступают в объятия воды, едва ощутимый приятный табун мурашек пробегает по коже. Все тело окутывает расслабляющее тепло.
Беру кусочек мыла и люфы, нежно натираю его, создавая облако пены, аромат жасмина приятно витает в воздухе. Массируя тело, ощущаю, как мыло восстанавливает и увлажняет кожу, делая ее шелковистой, даже жаль, что никто ее не увидит. Закрыв глаза, я погружаюсь под воду, много маленьких пузырей взмывают на поверхность. В такие моменты забываешь о суете и проблемах, но каждый раз боль в лопатке возвращает в мрачную реальность.
Интересно, смогу ли я еще когда-то вот так насладиться ванной и чистотой? Навряд ли на отборе меня будут намывать и начищать. Скорее, после первого же испытания прикажут прислуживать клыкастым.
На полу остаются следы капель воды, когда я выхожу. Протираю ладонью запотевшее зеркало, смотрю через плечо на спину: тоненькая струя крови напоминает об уязвимости моего тела. Порой я даже жалею, что не вампир, сирена или прочая тварь, которой не страшно магическое влияние, кроме священного пламени, разумеется, перед ним никто не выстоит. Достав небольшой кусочек корпии14[14], окунаю ее в травяной бальзам. Пальцы плавно скользят по ране, заботливо ухаживая за ней. Затем накладываю маленькую повязку из старых тканей, чтобы не испачкать наряд, в этом эоне сукно особенно дорогое.
Нащупав руками амулет, наспех застегиваю его, надо поторопиться.
Сегодняшнее платье выбрало меня само, любезно упав мне на голову. Я ощущаю прохладу тяжелой ткани на своих плечах: наряд выполнен из плотного, приятного на ощупь бархата глубокого изумрудного цвета. Длинное платье свободного кроя ниспадает до пола, подчеркивая талию тонким, но заметным золотым поясом, а широкие, расклешенные рукава – из той же бархатной ткани – в области запястий обрамлены полупрозрачным серым шелком. Высокий воротник закрывает шею и украшен золотой вышивкой. Поверх платья я накидываю длинную черную мантель, расшитую золотыми нитями: узоры в виде звезд и созвездий мерцают тусклым светом. Мантель закрепляется на плечах полукруглой застежкой с чеканным орнаментом, а по окантовке тянутся золотистые нити-узоры. Вдоль подола платье украшено вышивкой, изображающей ветви и небесные символы. Над этим платьем мне пришлось сидеть несколько черных глубин, из-за обилия работы во время серебряных лучей.
Материнский голос проникает в сознание, словно теплый сироп, его приторность настораживает.
«Фелиция, милая, подойди, пожалуйста».
Сердце сжимается. Лесть из уст маменьки никогда не предвещала ничего хорошего. Взяв небольшой подсвечник, иду по узкому коридору к комнате матери.
В голове всплывает тот день…
***
Седьмой день рождения. Шум гостей, визг детей, гора подарков. Мама, наклонившись, что-то шепчет на ухо, поздравляет. Я отчетливо слышу ее слова, но одновременно… еще что-то. Не ее мысли, но в ее голосе. Смутное недовольство количеством свечей на торте, легкая зависть новой броши тети Розы. Отшатываюсь, словно меня обварили кипятком. Голова кружится. Мама хмурится.
– Что с тобой, Фелиция?
Я маленькая и не знаю, как объяснить, как рассказать о чужих мыслях, звучащих внутри меня. Мямлю что-то невнятное о головной боли и сбегаю в спальню. Всю ночь я боялась, что умираю, ведь слышать голоса не правильно…
На следующий день это повторяется. И потом снова и снова... Я завороженно смотрю на губы матери, когда она говорит, но слышу не только ее слова, но и течение мыслей. Сначала – отрывки, обрывки фраз, потом – целые предложения, полные тайных желаний и скрытых обид.
Однажды, во время завтрака, мать делает замечание бабушке о ее медлительности. Я, не выдержав, выдаю:
– Ты же сама терпеть не можешь, когда мы крошим хлеб на скатерть!
Мать застывает с чашкой в руке. Взгляд ледяной.
– Что ты сказала?
В панике отрицаю, бормочу о том, что слышала, как она вчера жаловалась тете о том, что бабушка медленная. Ложь звучит неубедительно даже для моих ушей. Мать молчит, сверлит меня взглядом.
– Фелиция. Как. Ты. Узнала? – режет слова в воздухе матушка, опуская чашку на стол. Звон фарфора черкнул слух.
Тогда-то мой мир и переворачивается, ведь она все поняла.
Затем пришел гнев. Ярость, обрушившаяся на меня лавиной обвинений. «Уродство», «проклятие», «позор семьи». Слова ранят больнее, чем пощечины.
Но... разве я виновата?
Да. Очень виновата.
За этот дар, за то, что он есть, за то, что он слабый. Потому что в нашем мире телепатия – признак слабости.
– Ирия, в чем вина ребенка? Ты же знаешь, что никто не может выбирать дар, – бабушка защищает меня.
– Дар? – шипит мать. – Проклятие – вот что это! Ты понимаешь, что с этим даром она никогда не выйдет замуж? Кто захочет связать жизнь с телепатом?
– Найдутся достойные, – возражает бабушка. – В конце концов, ее... – затем замолкает, через время добавив: – Был телепатом.
– И что хорошего из этого вышло? – кричит мать. – Он умер от рук собственного брата, презираемый всеми! Ты хочешь той же участи для моей дочери?
После этого спора в доме воцаряется напряженная тишина. Холодная и непроницаемая, как лед. В каждом взгляде – невысказанные упреки, затаенный страх. Это проклятие разделило нас. Разрушило то немногое, что осталось от нашей семьи. Теперь, каждый раз, когда мать смотрит на меня, я вижу в ее глазах лишь отвращение и ненависть. Я для нее одновременно и дочь, и причина ее несчастий. И эта мысль причиняет боль.
***
Долго не решаюсь постучать в громоздкую дверь, из темного заговоренного дуба, как она сама немного приоткрывается…
– Входи быстрее. – Потянув за руку, матушка резко затаскивает в комнату. – Почему так долго? Ладно, неважно. Молчи. Слушай меня внимательно и кивай. Я тебе не буду все повторять несколько раз. Ослушаешься – последствия ты знаешь...
Мать прислушивается к шороху в стенах.
– Хорошо, – отвечаю, когда меня тянут за рукав вглубь комнаты, я встаю около стола и косо разглядываю стоящие склянки.
– Я сказала кивать, бездарная чтица мыслей, – брезгливо взглянув на меня, мать продолжает: – Как только Солнце коснется земли, в трапезную залу откроется портал на первый рубеж Отбора. Войдешь в него с сопровождающим. Уже там перед тобой будет три испытания. Ты должна будешь пройти их и показать способности, но только те, которыми должна обладать сиделка. Ни при каких обстоятельствах не снимай амулет, никто не должен видеть твой истинный убогий внешний вид. Будь скромной и тихой, не груби и не влезай в конфликты. И, Фелиция, отнесись крайне серьезно к этому, а не как всегда.
– Мне больно. – К этому моменту мать сильно сжимает кисти рук.
– Больше не желаю на тебя тратить время, убирайся. – Она демонстративно отворачивается, глядя в окно, показывая всем своим видом, что разговор окончен.
Выхожу из комнаты, а в голове роятся вопросы: «Эта женщина любила меня хоть когда-нибудь?», «Интересно, как часто во время беременности она подумывала от меня избавиться?», «Должны ли дети задавать себе такие вопросы?», но главный, не отпускающий уже много эонов: «Почему ко мне такое отношение?». Это вроде и забота, но такая... жестокая. Каждая ступенька на пути в мою комнату раздается эхом новых теорий, сотен тысяч причин, чтобы не любить своего ребенка.
Плотно запираю двери и, погруженная в мысли, я собираю вещи. Открываю потрепанную дорожную сумку, кладу несколько книг о рунной магии и травологии, беру несколько склянок с зельями и плотно заворачиваю их в ткани, чтобы не разбились. Стоит положить наряды, но какие? Которые подчеркивают мой убогий вид или позволяющие выделить несколько достоинств? Слышала, что во дворец Старейшины приведут самых прекрасных девушек, а что насчет меня, в какую часть попаду я? Ответ очевиден…
Вглядываюсь в окно, первый день теневого плетения, а ветер гудит и беспощадно обрывает листья деревьев. Через потрескавшееся окно холод проникает по полу. Сегодня начинается Великий Отбор. На площади наверняка уже началась ярмарка с гуляньями и празднованием.
Внизу раздается грохот, а после бабушка громко кричит.
«Драконий случай», – ругнувшись в мыслях, отбрасываю сумку и бегу со всех ног вниз, замечаю витающие пряные ароматы вкусных блюд и нечто новое: тонкие ноты амбры и пачули.
– Драконьи угодники, что случилось, бабуль? – Замахиваюсь метлой, с серьезным выражением лица и оглядываюсь по сторонам.
– Испугалась рогомышь и разбила свою любимую пиалу, – размахивая руками в стороны, говорит бабушка. – А вот и метелка, спасибо, милая.
– Ммм, а чем так пахнет? – интересуюсь, помогая собирать осколки.
– А ты как думаешь?
Главное блюдо этого дома я узнаю из тысячи – запеченный сочный стейк пегаса15[15]в пряном сливочном соусе. Мясо томится в печи на протяжении нескольких часов в сопровождении веточек терпкого розмарина. Важно начинать есть сразу после приготовления, лишь тогда хрустящая корочка тает на языке, взрываясь пряным соком и заставляя на мгновение забыть обо всех тревогах внешнего мира. Вкус такой глубокий, что хочется просто закрыть глаза и дышать этим терпким розмарином.
– Бабуля, ты настоящая волшебница! Я уже предвкушаю стейк, а что за повод? Неужто...
Не успеваю договорить, как в наш разговор встревает кто-то третий.
– Приветствую с открытым сердцем, Фелиция Латебат, – хриплый мужской голос раздается за спиной, пугая до древнего лича16[16], заставляет вздрогнуть.
– Пламенно приветствую, госпо… – не успевая договорить и пытаясь поклониться, врезаюсь головой в грудь широкоплечего мужчины и из-за поклонения проскальзываю почти до паха.
– Любите вы поспать... – Поднимает меня за подбородок, обладатель хриплого голоса и аромата, который я ощутила на входе. Слегка пухлые губы расплываются в надменной ухмылке.
– Прошу прощения? – спрашиваю, рассматривая симпатичного, вышедшего на свет юного гвардейца. Его глаза цвета вороного крыла переливаются в свете свечей от черного к темно-синему.
– Достаточно меня рассмотрели? – выводит из мыслей парень, искажая улыбку в оскал.
– У вас крошки в уголках губ. – Хмыкнув, делаю несколько шагов от гвардейца. – Не замечала вас в наших краях, зачем пожаловали?
– Я ваш сопровождающий на Отбор. – Он осматривает меня сверху вниз надменным взглядом, совсем не обратив внимание на мое замечание. – Полагаю, вы еще не собраны.
– Для начала вам не помешало бы представиться, а уже потом оценивать мой внешний вид, – фыркнув, я складываю руки за спиной.
– Милая! – бабушка строгим голосом пытается меня урезонить.
Гвардеец делает шаг в мою сторону, его лицо остается холодной, непроницаемой маской презрения.Но в ту секунду, когда он нарушает мое личное пространство, в голове раздается оглушительный звон. Сквозь ментальные щиты, выстроенные зельями, прорывается чужая эмоция, не привычное презрение, скорее жгучая паника. Иррациональный, пульсирующий страх за свою жизнь, смешанный с таким первобытным, звериным голодом, что у меня подкашиваются ноги.
«Спрячь ее. Защити. Мое», – эхом отдается глухой рык где-то на задворках сознания.
Я зажмуриваюсь и впиваюсь побелевшими пальцами в юбку, проклятые зелья! Галлюцинации становятся все изощреннее, мой рассудок все больше трещит по швам.
– Не стоит, госпожа Ведана, действительно мой проступок. Гвардеец Целестин Фрэйгус, маг льда второго разряда. – Самое удивительное, что я не ощущаю его магию, парня словно покрывает пелена защиты. В момент, когда бабушка отворачивается, гвардеец делает шаг и шепчет возле уха: – Думал, телепатам представляться не нужно. – От его голоса моя кожа покрывается мурашками.
– Залезать в мысли людей без разрешения неприлично, – отступаю назад, отвечаю как можно быстрее.
– Интересная вещица. – Целестин протягивает руку к амулету, но бабушка вовремя окликает меня, спасая из лап проходимца:
– Фелиция, ты уже собралась?
– Да, дорожная сумка тоже собрана, – отвечаю, продолжая пялиться на гвардейца.
– Полагаю, я освобожусь раньше, чем планировал, – надменно вставляет свои пять кровников Целестин, усаживаясь около кофейного столика поближе к бабушке.
– Прошу прощения? – удивленно вытаращилась, а внутри закипает негодование! Может, я и не красавица, но зато у меня есть ум и... Ума тоже достаточно!
– Прощаю, но тебя, кхм, вас, госпожа пугало, это не спасет. В таком виде хоть сейчас в таверну под вампира, – усмехаясь, парирует гвардеец.