Пламя Черной Звезды. Великий Отбор

– Я пойду сменю одежду и посмотрю что-то подходящее тебе, можешь осваиваться. – Протягивает глиняную кружку с горячей жидкостью внутри.

– Спасибо, – едва успеваю произнести, как гвардеец скрывается за огромной завесой из шерсти дикого зверя.

– Тебе ведь тут будет зябко в мокром, – услышать подобного рода слова от Целестина было крайне неожиданно. – На постели сорочка, должна подойти, свою оставь на полу, позже с ней разберусь.

Гвардеец заканчивает говорить и резким движением откидывает в сторону грубую шкуру, закрывающую проход. Взгляд его скользит по мне, задерживаясь на мгновение, но после он торопливо уходит, словно боится нарушить что-то негласное. Я переступаю порог. Спальня оказывается куда уютнее, чем холодная каменная прихожая. В центре комнаты – массивная кровать, на которой аккуратно сложены льняная рубаха и простое мужское исподнее. Запах дерева и чего-то травяного витает в воздухе.

Чтобы переодеться, прячусь за огромным, почти черным шкафом, возвышающимся посреди комнаты. В полумраке за его спиной я замечаю на стене что-то знакомое. Прищуриваюсь. Сердце бешено колотится.

Это «Слезы осеннего леса» – моя самая первая проданная работа.

В памяти яркой вспышкой всплывает тот промозглый день на площади Страданий много лет назад. Высокий юноша в строгом мундире патрулировавших гвардейцев. Он не торговался, не придирался к мазкам, просто кинул на пол мешочек с монетами и забрал холст. А когда я передавала ему картину, его пальцы случайно коснулись моих. Я вспомнила этот контраст: мои ледяные руки и его обжигающий, пронизывающий до костей жар, от которого телепатия взвыла диким аккордом из-за чего тут же захотелось сбежать.

Я медленно перевожу взгляд с картины на тяжелую дверь, за которой сидит Целестин. Те руки... Они были точно такими же… У меня перехватывает дыхание.

«Так это был... он? Все это время? Он знал меня до Отбора? Да нет, это, наверное, просто похожие работы… Не могут же у него быть мои картины»– пытаюсь себя убедить, мысли роятся... Переодеваюсь быстро, почти не глядя на рубаху, натягиваю ее на себя. Ткань пахнет костром, сыростью и чем-то диким, неуловимым.

Выхожу обратно к гвардейцу. Целестин сидит у камина, подбрасывая в огонь поленья. В отблесках пламени его глаза кажутся янтарными, живыми.

– Ты не против? – спрашиваю я, опускаясь рядом с ним на пол. Ноги сами собой тянутся к теплу.

Целестин качает головой, не отрывая взгляда от огня.

– Это моя плата, – говорю я, проводя по месту, где когда-то был указательный палец на левой ноге. Целестин смотрит не отрываясь, и я продолжаю, стараясь говорить ровно: – Как ты уже заметил, я живое доказательство того, что магия бывает бесполезной. Чтобы вырваться из тени матери и просто жить спокойно, я перепробовала, казалось, все. Пока в одном темном гримуаре не наткнулась на один способ… требующий, разумеется, платы.

Замолкаю на мгновение, делая глоток отвара.

– Дело было у Тиховерского леса. Помню, как сейчас, хотя прошло уже немало эонов… Это произошло в середине багрового затмения, в тот день ветер выл, словно стая голодных оборотней. Я долго брела по заросшей мхом дороге к Великому Древнему древу друидов. Оно было… прекрасным. Ствол, покрытый морщинистой корой с золотыми прожилками вен, которые переходили в тонкие, дрожащие на ветру ветви. В самой сердцевине бился живой источник магии Бладистана – пульсирующее сердце. Там переливалась энергия всего живого: от бесшумных теней до могущественных драконов.

Я делаю паузу, глотая подступивший к горлу ком.

– В качестве платы на черном рынке я прикупила крови разных фейри и окропила ею корневища. Знаешь, какое-то время я просто стояла, ожидая, что внутри меня что-то изменится. Пыталась ощутить прилив маны, но ничего не происходило, и искренне не понимала почему. Плата внесена, а изменений нет. Самое забавное, что тогда я думала, раз это место силы, оно насытит меня через кожу или еще как-то… Отчаявшись, я уже хотела спалить то чертово место и Древо.

Уголки губ дергаются в усмешке.

– И вдруг… ветви стали оплетать меня. Сначала нежно, обманчиво. Потом – сжимали все сильнее, ломая кости. Связывали руки, ноги, проникали в рот… в глотку… в пищевод… Оплетали органы внутри и снаружи живым, сучковым коконом. Мне казалось, я провела внутри вечность. Боль сначала сводила с ума, а потом просто стала частью меня.

Отворачиваюсь, глядя в огонь. Пламя потрескивает, будто вторя моей истории.

– В какой-то момент все пошло наперекосяк. Ветви начали разрушаться прямо во мне. Их пепел плотным слоем покрывал все слизистые оболочки, разрушая органы. Мать позже сказала, что я просто недостойная, и я дура, раз у меня хватило ума отправиться к священному древу…

Молчу, собираясь с духом.

– Потом кокон распался. Я выпала на землю, вся в смоле и покрытая древними рунами, высеченными на коже, которые непрерывно кровоточили. Пытаясь подняться, падала снова и снова. И тут из-под земли вылезло корневище. Прижав мое тело к почве, тонкие ветви потянулись к моей левой ноге и, переплетя средний и указательный пальцы, начали тянуть их вверх. От боли я отключилась. А когда пришла в себя, увидела прежнюю «чистую» кожу, но уже без пальца. Земля жадно поглощала кровь.

Замолкаю, вспоминая крупицы тех дней.

– Чудом я добралась до дома… Придя в себя, начала пробовать простейшие заклинания. И ничего не выходило… Неудивительно. Нигде не было сказано, как использовать рунную магию. Пришлось разбираться в одиночку. Через подобные гримуары, – киваю на полку за спиной Целестина. – Только через время я смогла понять, что руны – это ключ к определенному виду магии. Но чтобы ее использовать, их нужно вырезать на своем теле.

Делаю паузу, наблюдая за Целестином. Он слушает внимательно, не перебивая.

– Поначалу я тратила силы на всякую ерунду: уборку дома, быстрый сбор урожая, приготовление ужина. Но чем больше использовала руны, тем слабее становилась моя физическая оболочка. Кожа просто не успевала заживать, глубокие шрамы покрывали все открытые участки, и залечить их уже не выходило. В конце концов, я впала в сон на неделю. Организм просто истощился. И в этот период меня коснулось… это уже другая история.

– У любой магии есть цена, – голос Целестина глубокий и ровный. – Я это уж точно знаю… Не думаю, что ты недостойна магии древнейших, иначе бы лес даже не подпустил тебя к Древу. Понимаешь? Не каждому дано его увидеть, не то, чтобы с ним войти в такую связь. Мне кажется, ты просто созрела и, подобно фее, вылупилась из своего кокона.

Прикусываю губу, обдумывая его слова.

– Ведь раньше я даже не смотрела с этой стороны, – подмечаю. – Ты мудрец, гвардеец. А какой вид магии у тебя?

Целестин ухмыляется, смотрит на меня изучающе, будто взвешивая, стоит ли открываться.

– Ты все еще не разгадала? Разочаровываешь, Пугало.

– Если бы это было так просто! – Вскидываю руки, изображая отчаяние. – Ты будто под пеленой защиты, сколько бы ни пыталась разглядеть, ничего не выходит.

– Не расстраивайся, у всех есть секреты, которые лучше не знать. – Гвардеец откашливается, и в голосе проскальзывает какая-то горечь: – Возможно, это и к лучшему.

– Так нечестно, ты о моем знаешь! – Наигранно складываю руки на груди, дуясь.

Целестин самодовольно улыбается, разглядывая мое лицо. Выжидая, каким будет мой следующий шаг.

– Ты о родинке на левой ягодице или о родимом пятне под пупком? – спрашивает он, ехидно улыбаясь.

Мое лицо вспыхивает. Наглец! Недолго думая, подползаю к нему на коленях, пока между нами не остается почти никакого расстояния. Заглядываю прямо в глаза.

– Господин Фрейгус, вам не кажется, что вы знаете слишком много о моем теле? Может, вам тоже стоит меня посвятить в детали своего?

Целестин застывает, словно громом пораженный. Его глаза расширяются, и я вижу, как расширились зрачки.

– Лед, – хриплым голосом произносит он. – Кхм, я маг льда…

Отстраняюсь, задумчиво нахмурившись.

– Хм, наверное, тебе тоже было нелегко… Это редкое… проклятие.

– Проклятие? – удивляется парень, приподнимая бровь.

– Разве магия может быть даром? Для меня она проклятие с рождения, – вздыхаю, разглядывая свои грязные ноги и место, где раньше был палец.

– Один дорогой мне человек говорил: «Магия, рожденная из боли, всегда ярче светит». Не смотри на весь мир через призму низших эмоций и побуждений. Мне тоже она далась нелегко, из-за определенных обстоятельств спрос с меня на порядок больше, чем с моих братьев. – Целестин ненадолго замолкает, глядя в огонь. – Знаешь, я не готов отказаться от всего пройденного пути, потому что могу что-то поменять в будущем… но и не могу отказаться от…

– Не думал, что ты просто хочешь верить, что способен что-то поменять? – выпаливаю, не сдержавшись.

Целестин резко поворачивается ко мне, его взгляд становится пронзительным и настороженным.

– Что ты имеешь в виду?

– Допустим, Отбор, неужели он действительно так нужен? – спрашиваю, чувствуя, как во мне закипает гнев, а вместе с ним и обида.

– Возможно, не в таком виде… – начинает Сти, но я перебиваю, не давая ему закончить.

– Ах, не в таком… В каком виде можно преподнести лишение свободы и собственного пути? В каком виде можно преподнести смерти тех, кто его не прошел? Может, я хотела бы вот так сидеть с мужчиной, которого люблю, а не того, кого назначит кучка кровожадных тварей… – выпаливаю на одном дыхании и отворачиваюсь, прикрывая глаза. Чувствую, как ком отчаяния подступает к горлу, мешая дышать.

– Возможно, ты в чем-то и права, но любовь – это приходящее чувство, а вот для равновесия нужен порядок, именно он основа всего. Ты представляешь тот хаос, в который был погружен наш мир без того же Отбора? – Получив отрицательный кивок, Целестин продолжает: – Ты не глупая, историю Бладистана знаешь, но задумывалась ли ты, сколько желающих отправиться на пиршество к вампирам в виде главного блюда? В те дни пираты мародерствовали в селах, крали женщин, детей и продавали их души за бесценок, чтобы порадовать чревоугодие, как ты выразилась, кровожадных… чудовищ. А сколько кровосмешений было в высших кругах… Да на эту лунную фазу не осталось бы и одной здоровой расы… Возможно, где-то это осталось и до сих пор, но мы пытаемся это исправить. Отбор – это вынужденная жертва во имя порядка.

В голове роятся вопросы, но я не могу остановиться.

– Но почему этой жертвой становятся лишь слабейшие, которые даже не выбирали, кем им стать?

Целестин глубоко вздыхает, запуская руки в спутанные волосы. Его лицо становится непроницаемым, словно каменная маска.

– Ты не бывала в высших кругах, поверь, там тоже не все так однозначно.

– Мне не нужно бывать среди других сословий, чтобы понимать разницу жертвенности. По крайней мере, им не нужно выходить замуж и вечно прислуживать нелюбимому… – Обиженно поджимаю губы.

– Как бы не так.

– М? – многозначительно спрашиваю, делая вид, что не расслышала, надеясь, что он промолчит.

– Говорю, как бы не так, – голос Целестина звучит глухо, он сжимает кулаки. Кажется, что у него даже зубы скрипят.

В этот момент все внутри меня сжимается от плохого предчувствия.

– Ты обручен? – неожиданно для нас обоих задаю вопрос, на который мне совсем не хочется слышать ответ. И, кажется, ему – отвечать тоже.

Пауза кажется оглушительной. В тишине слышно только потрескивание дров в камине.

– Да…

В первую секунду я жду, что мир рухнет. Что я задохнусь от боли, как пишут в дешевых романах бабушки. Но вместо этого внутри меня с лязгом опускается тяжелая, стальная решетка. Ну конечно. Чего еще я ожидала? Благородный лорд и уличная девчонка-телепатка. Я сама придумала сказку, сама нарисовала ему ореол героя, спасающего меня из леса. А он просто типичный аристократ, играющий с занятной, некрасивой игрушкой перед тем, как вернуться к своей идеальной жизни.

– Это был твой выбор или это вынужденный брак? – хриплю, не отрывая взгляда от пола. Пытаюсь хоть как-то держать себя в руках, чтобы не разрыдаться прямо здесь.

Он молчит, словно борясь с самим собой.

– Если бы это имело значение, то я бы рассказал.

– До или после? – резко, холодно спрашиваю, встречаясь с его вопросительным взглядом. – Это не имело для тебя значения до или после того, как ты решил поиграть чувствами наивной низшей?

Вижу, как он вздрагивает.

– Я не это имел в виду… – начинает оправдываться гвардеец, но я его перебиваю, не давая сказать ни слова больше.

– Благодарю за гостеприимство, господин Фрейгус. Не могли бы вы открыть портал до ближайшего леса вблизи моей лачуги? – сквозь плотный ком в горле произношу эти слова, до конца не осознавая всего, что произошло за сегодня.

Он делает шаг ко мне, его глаза полны смятения и вины.

– Фел. – Аккуратно взяв меня за кисть, гвардеец хотел было что-то сказать, но я с силой вырываю руку.

– Ах, да, – освободившись, быстрым шагом отправляюсь в соседнюю комнату, хватаю свою запачканную одежду, возвращаюсь к камину и бросаю вещи в пламя. Портал уже открыт. – Благодарю за службу, господин Фрейгус, веселой свадьбы.

Немного присев, кланяюсь в реверансе стоящему спиной ко мне гвардейцу.

«И ты опять все не так истолковала», – проносится знакомый мужской голос, когда спасательный свет уже окутывал мое тело.

В следующее мгновение я оказалась в своей комнате. Кажется, будто стены движимы, они сжимаются и давят на сознание. Впервые тишина такая звонкая, сейчас так хочется услышать что-то кроме писка в ушах. Слезы пытаются вырваться, пленить сознание и контролировать чувства, но ком в горле сдерживает их.

«Глупая, глупая девчонка! Как можно было себя тешить фантазиями в очередной раз? Такая, как я, обречена на ужин для вампира или в качестве гувернантки отправиться на Острове Проклятых. Да, там мне самое место!» – срываюсь на крик в мыслях.

Моя беда не в том, что я его недостойна. Моя беда в том, что я на секунду забыла, кто он такой. Больше этой ошибки я не совершу. Сквозь бардак в комнате, подхожу к большому местами выцвевшему зеркалу, из него на меня смотрят испуганные глаза с глубокими темными мешками, спутанные волосы больше похожие на солому для телят, худощавое тело, скрытое под мужской сорочкой.

«Вот она заслуживает работы гувернантки, для нее этот путь. Она не я!» – продолжаю разговаривать сама с собой.

Снимаю изувеченный временем амулет и долго рассматриваю его в ладони. Мелкие трещины покрывают его поверхность, скопившаяся грязь забила узкие пространства, а веревка давно посеклась. Какой долгий путь с ним пройден, сколько благодаря ему вылито на меня желчи и помоев, сказано оскорблений – так сразу и не счесть.

***

Материнская рука протягивает мне амулет. Камень тускло поблескивает в полумраке комнаты.

– Надень, Фелиция. Это для твоей защиты. – говорит матушка, предлагает артефакт.

Защиты? Смысл этого оберега прост – скрыть истинный облик.

– Красота становится проклятием, приманкой для тварей, живущих во тьме, – говорит мать.

Но, сквозь ее слова, врываются мысли, словно не закрытая дверь в чужую комнату.

«Надень его! Надень! Сейчас она его наденет, и тогда мне станет легче. Не могу больше видеть эти глаза. Забыть. Хочу их забыть...»

***

Вспоминаю бесчисленные попытки заслужить ее одобрения.

***

Это уже пятые прописи, смеркается, а я старательно вывожу буквы в прописях, чтобы не слышать укоризненного:

«Неуклюжая! Только позоришь имя семьи!» – писклявым голосом матери.

***

Юная я, часами репетирующая игру на арфе, чтобы не видеть разочарования в материнских глазах:

«Недостаточно хорошо. Нужно больше практики», – вторила себе каждый раз.

***

Повзрослевшая я, сжимающая кулаки от бессилия, когда слышу, как мать жалуется подругам на мои «необычность», «дар», «слабость».

Мать откинулась на резную спинку кресла, нервно теребя кружевной платок. «У нас все как обычно! – процедила она сквозь зубы, обращаясь к собравшимся подругам. – Фелиция то и дело выбирает самые неподходящие моменты! Это же месяц багрового затмения, а эта выскочка, с ее проклятым даром лезть в чужие мысли, видите ли, вознамерилась рунную магию себе обрести! Представляете, полезла в старые свитки и вбила в голову, что сможет обрести магию. Девчонка затеяла ритуал, который не только ее может уничтожить, так еще и разрушит все мои планы! Рунная магия ей, идиотке! Хотя... пусть проводит будет ей урок..»

***

Однажды украдкой подслушиваю разговор. Солнечный луч проскальзывает сквозь щель между шторами, высвечивая пылинки в воздухе.

– Она совсем как ее дед. Замкнутая, нелюдимая. Боюсь, мою дочь ждет та же участь. – Слова матери режут, словно осколки стекла.

– Может, стоит попробовать… что-то изменить? – робко предлагает подруга.

Мать вздыхает.

– Бесполезно. Она упрямая. И этот ее дар… лучше бы его не было. Тогда все было бы проще.

***

Бал... Я мечтала о нем несколько Солнцестояний, как и все девочки моего возраста. Предвкушала красоту платьев, музыку, танцы, возможность привлечь внимание достойного молодого человека. Я сшила для себя платье. Кружева, шелка, нежные цвета. Но, когда оно было готово, мать посмотрела на меня с какой-то странной грустью.

– Тебе не стоит идти, Фелиция. Ты слишком… уродлива. Ты же не хочешь пугать Фейри?

Вместо бала – вечер взаперти. Вместо танцев – слезы в подушку. Вместо надежды – горькое осознание: для матери лучше, чтобы я оставалась невидимкой, ее тенью.

***

Боковым зрением замечаю выглядывающую из зеркала юную девушку куда привлекательнее иллюзорного облика. Ее длинные, белоснежные волосы, со спутавшимися вьющимися локонами, обрамляют бледное, как зимнее небо, лицо, а потускневшие холодные серо-голубые глаза выражали лишь разочарование. Вздернутый нос покраснел и распух, выдавая недавние рыдания. Искусанные сухие губы скрывают неровные зубы. А истонченная бледная кожа испещрена незалеченными шрамами от рун.

«Вот в ней что-то есть, быть может не королева, но не служанка точно», – подчеркиваю во внутреннем диалоге с собой.

– Моя безопасность не в том, чтобы быть уродливой, – шепчу своему отражению. – Моя безопасность – в том, чтобы быть собой.

Скоро Второй рубеж, до этого момента нужно успеть собраться. Я больше не буду скрывать себя, если мне суждено умереть от клыков кровожадного чудища – пусть так. Уж лучше, чем жизнь сейчас.