Покой нам только снится

Пролог

Зал Малого Трона пахнет застарелым сандалом, пылью вековых амбиций и легким, едва уловимым духом гниющей бюрократии. Сквозь резные решетки окон пробивается тусклый зимний свет, ложась на горы свитков, что возвышаются на столе из черного дерева подобно миниатюрным горным хребтам. Шея нещадно ноет от тяжести золотых шпилек, удерживающих сложную конструкцию из накладных волос и нефритовых гребней, а парадное платье, расшитое девятью фениксами, тянет плечи к земле, словно соткано не из шелка, а из свинцовых пластин. Быть будущей императрицей Великой Янь – значит не слушать придворных поэтов и не вкушать засахаренные лепестки лотоса, а сводить дебет с кредитом, пока остальной двор предается бесплодным мечтаниям о величии.

Пока Сын Неба медитирует в саду, созерцая игру карпов, а министры спорят о длине рукавов на церемониальных халатах, кому-то приходится закупать зерно для северных гарнизонов, латать дыры в бюджете Министерства Ритуалов и рассчитывать логистику чайных караванов. И этот «кто-то» последние пять лет – я. Кисть из волчьего волоса выводит ровные столбцы цифр на шершавой бумаге, подсчитывая убытки от недавнего наводнения в провинции Хунань. Мысли предательски соскальзывают с государственных дел к образу мягкой пуховой перины, теплого одеяла и абсолютной, звенящей тишины, не нарушаемой стуком счетов.

Тяжелые створки дверей с грохотом распахиваются, впуская в душное помещение порыв ледяного ветра и клубы сухих листьев.

Я инстинктивно прикрываю ладонью свеженаписанный отчет, спасая его от чернильных клякс, и лишь затем поднимаю взгляд. На пороге, замерев в театральной позе, стоит Наследный Принц Ли Цзянь. Его грудь вздымается под парчовым халатом, глаза горят праведным огнем мученика, готового бросить вызов самому Небу ради высшей истины. В своей правой руке он трепетно, почти благоговейно сжимает хрупкие пальцы Су Ваньэр. Девушка облачена в струящиеся одежды цвета первого снега, ее плечи опущены, а в огромных, бездонных глазах дрожат непролитые слезы, способные растопить даже ледники Куньлуня.

Принц выглядит как герой-любовник из дешевой балаганной пьесы, решивший сразиться с драконом, коим в его воспаленном воображении являюсь я.

– Юньси! – голос Ли Цзяня звенит от надрыва, эхом отражаясь от высоких сводов. – Хватит притворяться! Я больше не могу жить во лжи, задыхаясь в золотой клетке политического брака, выкованного амбициями наших семей!

Я аккуратно откладываю кисть на нефритовую подставку, мысленно благодаря небеса за то, что тушь не успела капнуть на сводку налогов с соляных копей. Взгляд скользит по фигуре моей соперницы, оценивая детали с холодным прагматизмом аукциониста. Су Ваньэр падает на колени, изящно заламывая руки так, чтобы широкие рукава скользнули, обнажив фарфоровую белизну запястий.

– Сестра Чжао, простите мою ничтожную дерзость! – ее голос дрожит, как струна пипы перед разрывом. – Я не смею отнимать у вас статус, принадлежащий по праву рождения. Позвольте мне быть хотя бы просто служанкой при Его Высочестве, поливать цветы в его покоях и стирать его одежды, лишь бы изредка видеть его божественный лик!

Евнухи, прибежавшие на шум, замирают у косяков, затаив дыхание. В воздухе повисает ожидание женских слез, битья посуды или угроз призвать на помощь грозного отца-генерала. Ли Цзянь шире расправляет плечи, готовый грудью защитить свою хрупкую возлюбленную от моего неминуемого гнева.

Вместо этого я продолжаю разглядывать платье «скромной служанки». Ткань, из которой оно сшито, называется «шелк лунного света». Ее ткут в южных провинциях, добавляя в нити толченый жемчуг и серебряную пыль, чтобы материя мерцала при каждом вздохе. Стоимость одного такого наряда на столичном рынке составляет около восьмисот лянов серебра. Годовое жалованье роты пехотинцев, проливающих кровь на северных рубежах, едва дотягивает до шестисот. Какая восхитительно дорогая служанка. Какая безупречная, отточенная годами тренировок лицемерная бедность.

– Ваше Высочество, – мой голос звучит ровно, без единой трещинки, нарушая повисшую тишину. – Небеса даровали вам прозрение, а мне – избавление от бремени, к которому я, признаться, не питала должного пиетета.

Я медленно поднимаюсь. Тяжелая парча шуршит, подобно осенней листве под ногами слона. Движения выверены до миллиметра: ни одного лишнего вздоха, ни одного дрогнувшего мускула на лице. Сделав шаг вперед, я складываю руки и опускаюсь в идеальном, математически безупречном придворном поклоне. Спина прямая, угол наклона ровно сорок пять градусов, пауза на три удара сердца.

– Желаю вам обоим долголетия и гармонии, подобной союзу Феникса и Дракона. Пусть ваша истинная любовь станет тем фундаментом, на котором возведется процветание Великой Янь.

Ли Цзянь моргает, его праведный пыл натыкается на невидимую, но абсолютно непробиваемую стену моего равнодушия. Су Ваньэр, все еще стоящая на коленях, на секунду сбивается с ритма, и в ее глазах, наполненных слезами, мелькает тень растерянности. Сценарий пошел не по плану. Жертва не сопротивляется, а значит, триумф палача теряет всякий смысл.

Разогнувшись, я поворачиваюсь к столу и беру в руки увесистую стопку недописанных свитков, перевязанных алым шнурком. Подхожу к Принцу, чье лицо начинает приобретать пунцовый оттенок от непонимания, и с вежливой улыбкой вкладываю бумагу в его свободную руку.

– Раз уж я больше не будущая хозяйка этого дворца, смею вернуть эти мелкие заботы истинному правителю, – произношу я, глядя прямо в его расширенные зрачки. – Здесь отчеты о прорыве дамбы на юге и сметы на закупку камня для укрепления берегов. Не забудьте подписать указ до заката, Ваше Высочество. Иначе воды поглотят рисовые поля, и дворцу придется питаться одними лишь высокими чувствами, а они, как известно, плохо утоляют голод.

Пальцы Принца инстинктивно сжимаются вокруг свитков, словно он ловит падающий кирпич. Вес государственной машины, о котором он предпочитал не думать, физически давит на его ладони.

– Юньси... что это значит? – бормочет он, растерянно глядя на бумагу, а затем на меня.

– Это значит, что ваша помолвка расторгнута по вашему же настойчивому требованию, – мягко напоминаю я, поправляя широкий рукав. – А теперь, если позволите, меня ждут дела, не терпящие отлагательств.

Развернувшись на каблуках, я направляюсь к выходу. Шаги гулко отдаются в просторном зале, отмеряя ритм моего освобождения. Никто не смеет преградить путь. Евнухи расступаются, вжимаясь в резные колонны, а Су Ваньэр так и остается стоять на коленях, ее безупречная мизансцена разрушена моим полным отсутствием интереса к ее персоне.

Тяжелые двери Малого Трона закрываются за спиной с глухим, окончательным стуком, отсекая запахи сандала и чужого безумия.

Оказавшись в прохладных сумерках крытой галереи, ведущей к внешним воротам Запретного города, я останавливаюсь. Вокруг нет ни души, лишь ветер шелестит сухими ветвями старой сливы. Медленно, с наслаждением, которого не испытывала годами, я вынимаю из прически одну за другой тяжелые золотые шпильки. Невидимый обруч, сдавливающий виски, исчезает. Волосы тяжелым водопадом рассыпаются по плечам. Я разминаю затекшую шею, вдыхая морозный, чистый воздух, пахнущий снегом и свободой.

Одиннадцать лет. Одиннадцать лет зубрежки устаревших законов, бесконечных махинаций с поставщиками, умиротворения капризных министров и борьбы за чужой, шаткий престол, который держался исключительно на золоте моей матери и мече моего отца. Все это окончено. Одним нелепым, театральным жестом инфантильного мальчика, возомнившего себя творцом своей судьбы.

Интересно, обрадуется ли матушка, если я сообщу ей, что мы наконец-то закрываем наш самый убыточный благотворительный фонд под названием «Великая Янь»? Брат, несомненно, составит безупречный с юридической точки зрения акт о ликвидации, а отец устроит по этому поводу пир, заколов трех откормленных свиней.

Но все это потом. Сначала мне нужно добраться до дома, забраться в свою кровать, укутаться в одеяло из гусиного пуха и проспать ровно двенадцать часов. А если кто-то посмеет разбудить меня раньше – ему не позавидует даже сам Император.

Глава I. Утренний чай со послевкусием оскорблений

Утренний свет, процеживаясь сквозь резные решетки из красного сандала, ложится на нефритовые плитки пола узорчатыми пятнами, напоминающими чешую спящего дракона. Я лежу, завернувшись в одеяло из пуха снежных гусей, и с наслаждением вдыхаю аромат тлеющего в бронзовой курильнице алойного дерева. Покой в поместье Чжао – категория не философская, а сугубо экономическая: он оплачен звонким серебром, надежными караванными путями и монополией на чайные плантации южных провинций.

Но покой, как известно, длится лишь до тех пор, пока не вмешиваются те, кто не умеет считать.

Двери моих покоев распахиваются без стука. На пороге возникает матушка, на ней халат цвета осенней листвы, сшитый из той самой шу-парчи, что в этом сезоне доступна лишь трем самым богатым торговым домам столицы, и, разумеется, самой матушке. Никаких вышитых фениксов, никаких кричащих узоров – только безупречная фактура ткани, стоящая дороже, чем годовое жалование министра ритуалов. В руках она сжимает гроссбух в акульей коже.

– Вставай, Юньси, – голос матушки звучит ровно, с той самой пугающей спокойной интонацией, которая обычно предшествует банкротству конкурентов. – К нам едет Императрица.

Я медленно сажусь, позволяя служанкам тут же подхватить тяжелые шелковые пологи.

– Императрица? В час, когда двор только начинает отходить от вчерашнего пира в честь цветения сливы? Должно быть, казна вновь обнаружила, что золото не размножается само по себе в темных сундуках.

Матушка усмехается, пробегая пальцами по столбцам цифр.

– Хуже. Она едет с милостью. С той самой, что тяжелее свинцовой руды. Твой отец, к слову, уже начал харкать кровью в восточном павильоне.

Из открытого окна доносится театральный, надрывный кашель генерала Чжао. «Увы! – разносится по саду зычный, полный страдания баритон, способный перекричать барабанный бой на поле брани. – Сырость столичных ветров вновь открыла мои старые раны, полученные в битве при Лояне! Я не смогу присутствовать на утреннем приеме, ибо моя грудь пылает огнем!» Я закатываю глаза. Отец получил эту «рану» от пьяного солдата, уронившего ему на ногу бочонок с вином, и случилось это позавчера. Но забастовка в исполнении великого полководца – это искусство, недоступное пониманию дворцовых евнухов.

– А как же брат? – спрашиваю я, позволяя горничным укладывать волосы в строгую, безупречную прическу, закрепляя их шпильками из белого нефрита.

– Твой брат заперся в архиве и притворился свитком с указами династии Хань, – сухо отвечает матушка. – Он сказал, что логика дворцовых интриг нарушает его понимание причинно-следственных связей, и ушел в отпуск. Нам придется развлекать высокую гостью вдвоем.

Главный зал нашего поместья не сияет позолотой, как тронный зал. Здесь царит тяжелое, давящее великолепие древнего черного дерева, антикварного фарфора и свитков, за которые императорская библиотека продала бы половину своих наложниц. Когда носилки Императрицы, окруженные тощей свитой, пересекают наши ворота, я замечаю, что золотая фольга на деревянных шестах носилок местами облезла, а халаты евнухов выцвели на солнце. Империя Великая Янь напоминает мне лавку, хозяин которой проел оборотный капитал, но продолжает нанимать глашатаев, чтобы те кричали о мнимом величии.

Императрица восседает на гостевом помосте, старательно выпрямляя спину, словно корсет из гордости – единственное, что удерживает ее от распада. Я опускаюсь на колени, касаясь лбом прохладного пола, изображая безупречную покорность.

– Ваша Величество озаряет наш скромный дом подобно весеннему солнцу, – произношу я, вкладывая в голос ровно столько трепета, сколько требуется по протоколу, и ни каплей больше.

– Встань, дитя, – милостиво кивает Императрица. Ее взгляд скользит по моему лицу, оценивая, а затем переходит к матушке, чье присутствие в комнате ощущается как тяжелый мешок с серебром, упавший на весы. – Я пришла не как повелительница, а как женщина, пекущаяся о благе тех, кто верен трону.

Служанки подают чай – «Белый Пион», собранный с туманных пиков до того, как солнце коснется листьев, заваренный на талой воде. Императрица делает глоток, и на долю секунды ее маска безразличия трескается – она никогда не пила ничего подобного во Внутреннем Дворце. Дворец пьет чай, который мои корабли продают оптом в северные варварские степи.

– Помолвка Юньси и Наследного Принца была расторгнута по воле небес и... нежного сердца Цзяня, – начинает Императрица, тщательно подбирая слова, словно ступая по тонкому льду. – Принц нашел утешение в лице Су Ваньэр. Девушки кроткой, как лань, и чистой, как лотос, пробившийся сквозь ил.

Я опускаю ресницы, пряча холодную усмешку. «Лотос, пробившийся сквозь ил». Как поэтично. Жаль только, что этот лотос тайно скупает долговые расписки мелких чиновников через подставных евнухов, но кто же будет говорить о таких прозаичных вещах за чашой божественного чая?

– Однако, – продолжает Императрица, и в ее голосе прорезается сталь, закаленная в бесконечных гаремных интригах, – Ваньэр обладает душой, полной сострадания. Она плакала всю ночь, терзаясь мыслью о том, как сестра Чжао будет жить с позором разорванной помолвки. Какой жених посмеет взять ту, кого отверг будущий Сын Неба? И тогда наша добрая Ваньэр предложила решение, продиктованное истинной сестринской любовью.

Матушка медленно ставит фарфоровую чашу на стол. Звук соприкосновения обожженной глины с деревянной столешницей звучит как удар судейского молотка.

– И каково же это решение, Ваше Величество? – спрашивает матушка. Ее голос бархатен и мягок, как петля палача.

– Восточный Дворец обширен, – торжественно изрекает Императрица. – Юньси войдет в него не как отвергнутая, а как благородная наложница второго ранга. Под крылом и защитой самой принцессы Су. Ее положение будет безупречным, а честь – сохранена. Воистину, милосердие Ваньэр не знает границ!

Тишина в зале становится такой густой, что ее можно резать ножом для бумаги.

Я смотрю на свои руки, сложенные на коленях. Наложница второго ранга. Су Ваньэр не просто хочет унизить меня, она хочет сделать меня своей живой декорацией, ручным зверьком, которого можно гладить по головке на приемах, демонстрируя всем свое великодушие. Она хочет, чтобы я каждый день смотрела, как она носит мои цвета, живет в моих покоях и тратит мое приданое, улыбаясь той самой кроткой улыбкой, за которой скрывается ненасытная алчность. А Ли Цзянь... инфантильный щенок, искренне верящий, что он «спасает» меня от одиночества, позволяя греться у огня его величия. Они думают, что мир вращается вокруг их высоких чувств и дворцовых рангов.

– Какое... беспрецедентное великодушие, – тихо произношу я, поднимая глаза. – Принцесса Су заботится о моем крове. Но позвольте спросить, Ваше Величество, а заботится ли кто-нибудь о крове самого Восточного Дворца?

Императрица хмурится, не понимая, куда я клоню. Матушка же едва заметно улыбается уголком губ, передавая мне невидимую эстафету.

– Я слышала, – продолжаю я, и мой голос звенит в тишине, как хрустальный колокольчик, – что уголь для обогрева полов в покоях Наследного Принца в этом месяце не доставили. Угольщики из Шаньси отказались отгружать товар, поскольку Министерство Дворцовых Дел задолжало им за три сезона. Неужели принцесса Су предлагает мне разделить с ней холодные ночи, завернувшись в сострадание? Боюсь, оно плохо греет.

Лицо Императрицы покрывается багровыми пятнами.

– Дерзкая девчонка! Как ты смеешь говорить о делах казны в присутствии...

– Она говорит о делах казны, потому что казна говорит с нами каждый день, Ваше Величество, – мягко, но непреклонно перебивает матушка, открывая свой гроссбух. – Позвольте мне, невежественной торговке, освежить память Вашего Величества. В прошлом месяце дом Чжао выкупил долговые обязательства императорских шелковых мануфактур. Если бы не наши вливания, наложницы Внутреннего Дворца носили бы крашеную мешковину. Су Ваньэр предлагает моей дочери место под ее крылом. Но чье крыло, позвольте спросить? То, что соткано из долговых расписок, которые лежат в моем сейфе?

Императрица замирает, ее губы беззвучно шевелятся. Дворец привык повелевать, требовать, казнить и миловать. Но Дворец совершенно не умеет разговаривать с теми, кто держит в руках нити, на которых этот самый Дворец болтается над бездной.

– Наследный Принц, – продолжает матушка, не повышая голоса, – человек высоких идеалов. Но идеалы не оплачивают счета за рис и соль. Моя дочь не пойдет в Восточный Дворец наложницей. Хотя бы потому, что приданое, которое я за ней дам, превышает годовой доход всех восточных провинций вместе взятых. И я не желаю, чтобы мои деньги тратили на содержание той самой «кроткой лани», которая возомнила себя хозяйкой чужого кошелька.

– Вы... вы отказываете Самому Трону? – шепчет Императрица, и в ее глазах впервые проступает не гнев, а животный страх. Страх человека, осознавшего, что он пришел просить милостыню, но забыл надеть лохмотья.

– Мы не отказываем, Ваше Величество, – я склоняю голову в идеальном, издевательски безупречном поклоне. – Мы лишь заботимся о престиже короны. Подумайте, как это будет выглядеть? Дочь генерала, чья армия кормится из наших зернохранилищ, и дочь купчихи, чьи корабли возят ваш чай, идет в наложницы к девушке, чей отец был изгнан со службы за казнокрадство? Народ не поймет такой... щедрости. Народ решит, что Трон продался. А мы, ничтожные торговцы, слишком уважаем Сына Неба, чтобы позволить его репутации пострадать из-за капризов маленькой интриганки.

Императрица встает, ее руки дрожат, прячась в широких рукавах – она понимает, что попала в капкан. Любое ее слово сейчас – это признание слабости.

– Ваше Величество устала, – говорит матушка, поднимаясь и элегантно указывая на выход. – Наши носилки, обитые соболиным мехом, уже ждут, чтобы отвезти Вас обратно. И, пожалуйста, передайте принцессе Су, что дом Чжао ценит ее заботу. В знак благодарности мы прощаем ей тот небольшой долг в три тысячи лянов, который ее дядя взял у наших ростовщиков в прошлом году. Пусть это будет нашим свадебным подарком.

Когда за Императрицей закрываются тяжелые двери, а стук колес ее обшарпанных носилок затихает за воротами, я подхожу к окну. Ветер колышет ветви бамбука, шелестящие, словно пересчитываемые медные монеты. Су Ваньэр думала, что играет в дворцовую драму, где слезы и кротость – главное оружие. Она хотела сделать меня своей тенью, чтобы на моем фоне ее фальшивый свет казался ярче. Ли Цзянь думал, что он герой любовного романа, великодушно спасающий брошенную невесту.

Они оба ошиблись. Это не роман и это не драма. Это бизнес.

Я оборачиваюсь к матушке. Она уже закрыла гроссбух и с удовлетворением поправляет нефритовую застежку на рукаве.

– Они не отступят, – говорю я. – Уязвленная гордость «белого лотоса» опаснее, чем стая голодных волков. Ваньэр начнет плести интриги, шептать на ухо Принцу, настраивать двор против нас. Она попытается разрушить наши торговые пути руками чиновников.

– Пусть пытается, – фыркает матушка. – Глупость – это налог, который они платят за свою власть.

Я смотрю на свои руки. На них нет мозолей от меча, как у отца, и чернильных пятен, как у брата. Но в моих венах течет та же холодная, расчетливая кровь семьи Чжао. Просто уйти, захлопнув дверь перед носом Императрицы – этого мало. Это лишь защита. А я ненавижу защищаться.

Су Ваньэр хочет держать меня рядом, чтобы вечно унижать? Отлично. Я не стану ее наложницей. Я стану ее кредитором. Я скуплю все долги Восточного Дворца, все закладные на земли ее родственников, все векселя, на которых держится ее хрупкий мирок из белого шелка и притворных слез. И когда придет время, я не буду плакать и строить козни в гареме. Я просто пришлю судебных приставов моего брата, чтобы они описали ее имущество.

Покой нам только снится, но если уж просыпаться, то лишь для того, чтобы скупить этот мир по частям и перестроить его по своему вкусу.

Глава II. Семейный совет генерала-симулянта

Ужин в главном зале поместья Чжао никогда не бывает просто трапезойт – это еженедельное заседание совета директоров, замаскированное под семейное застолье, где звон фарфоровых чашей заменяет стук молотка аукциониста, а аромат тушеной утки в камфорном соусе маскирует запах больших денег. За окнами завывает северный ветер, срывая последние лепестки зимней сливы, но внутри, за столом из цельного ствола хайнаньского хуанхуали, царит безупречный климат-контроль, оплаченный лучшими углями из шахт Шаньси.

Отец с театральным стоном опускает нефритовые палочки на подставку и прижимает ладонь к левому боку, прямо поверх расшитого золотыми нитями домашнего халата.

– Сырость, – басит отец, и его голос, способный перекричать барабанный бой на поле брани, теперь дрожит от напускной слабости. – Столичная сырость пробирает до костей. Старая рана от отравленной стрелы кочевников снова ноет. Боюсь, завтрашний утренний прием у Императора мне не пережить. Придется отправить прошение об освобождении от службы по состоянию здоровья.

Я неспешно наливаю себе бокал сливового вина, наблюдая за этой великолепной игрой. Генерал Чжао, чье имя заставляло степные орды бледнеть и отступать за Великую Стену, дома превращается в безобидного, слегка трусоватого медведя, панически боящегося дворцовых интриг и, что еще важнее, гнева собственной жены. Шрам на его боку действительно есть, но получил он его не от отравленной стрелы, а поскользнувшись на мокрой черепице, когда пытался тайком протащить в дом бездомного котенка для меня.

Матушка, даже не отрывая взгляда от гроссбуха в сафьяновом переплете, который она читает вместо молитвы перед едой, элегантно придвигает к нему пиалу с дымящимся отваром.

– Выпей, муж, – голос матушки сладок, как мед, и холоден, как ледник Тибета. – Это отвар из корня горького женьшеня и желчи змеи. Чрезвычайно полезен при фантомных болях от стрел, которых не было. И отбивает всякое желание посещать места, где слишком много сквозняков и пустых разговоров.

Отец сглатывает, глядя на черную жидкость с нескрываемым ужасом, но под тяжелым, не терпящим возражений взглядом супруги покорно подносит пиалу к губам. В доме Чжао иерархия выстроена не по воинским званиям, а по размеру годового оборота. А матушка, глава самого могущественного торгового дома Империи, находится на самой вершине этой пищевой цепи.

– Кстати о пустых разговорах, – матушка аккуратно промокает уголки губ шелковой салфеткой и закрывает гроссбух. Звук захлопывающейся обложки звучит в тишине зала, как приговор. – Сегодня ко мне явился главный евнух Министерства Дворцовых Дел. Слезно умолял продлить кредитную линию на закупку юньнаньского нефрита и шу-парчи. Якобы для обустройства покоев новой фаворитки Наследного Принца.

Я делаю глоток вина. Сладкая терпкость сливы обжигает горло, заставляя улыбнуться.

– И что ответила моя бесконечно щедрая матушка бедному слуге трона?

– Я ответила, что торговый дом Чжао больше не занимается благотворительностью, – усмехается матушка, и в ее глазах вспыхивают хищные, золотистые искры. – Слезам «белого лотоса» не свойственно конвертироваться в слитки серебра. Я заморозила все счета Восточного Дворца. Пусть Его Высочество Ли Цзянь оплачивает капризы своей возлюбленной из личного жалованья. Если, конечно, он вспомнит, где оно хранится.

Отец, допивший горькое зелье и теперь с отвращением жующий ломтик имбиря, одобрительно кряхтит.

– Правильно. Пусть мальчишка учится считать медяки. А то возомнил, что рис на столах растет сам по себе, пока он сочиняет стихи о луне. Моя армия на северных рубежах второй месяц сидит на половинном пайке, потому что казна задерживает субсидии, а они хотят нефритовые полы для девки, чей отец был уличен в казнокрадстве!

В этот момент в зал бесшумно входит мой старший брат, Чжао Чэнь. На нем строгий халат цвета грозового неба, без единой лишней складки, а его лицо, как всегда, лишено каких-либо эмоций, напоминая маску из белого фарфора. Он садится на свое место, берет палочки и с геометрической точностью отмеряет себе порцию овощей. Брат – главный судья столичного трибунала, человек, чей ум острее меча палача, а логика безжалостнее голода.