Инородец

Глава 3 (Дюран)

Поле. Бескрайнее поле, которому нет ни конца, ни края, покрытое разнотравьем. Основной цвет поля бежево-золотистый, как обычно бывает у подсохшей травы. И на этом фоне масса цветов - синие, малиновые, белые, голубые, желтые. Они такие разные, и по размеру, и по цвету, и по форме лепестков. И вся эта разноцветная масса колышется от лёгкого, почти нежного ветерка.

Поле кажется бесконечным, потому что куда-бы я не повернулся, до линии горизонта тянется бежево-разноцветное поле. Я, как специально-обученный человек понимаю, что это может быть просто зрительным обманом, в результате особенностей рельефа. Но избавиться от ощущения бесконечности не могу. Завораживает.

И я иду в этой траве, которая мне по пояс, в выбранную наобум сторону. По-хорошему, надо было сориентироваться по солнцу, определить стороны света, но я не смог найти даже собственной тени. Странно, но я не удивился, никто же не может точно сказать, что именно происходит там, на другой стороне жизни. Быть может тут и стороны света не работают, только твоя личная интуиция. Вот ей-то я и последовал. И пошел не спеша в одну из сторон, пытаясь разглядеть, есть ли у этого бескрайнего, завораживающего поля край. И что там за этим краем: деревня, лиственный светлый перелесок, или, может, темный мощный лес, похожий на тот, куда я едва не упал на катере?

Странное место. А самое странное, что на мне нет ни поясов, ни формы, ничего, я абсолютно голый. И я иду в траве по пояс, а все эти метёлочки, веточки, листики и лепестки гладят моё тело, осторожно касаясь кожи, ни капли не царапая её. Я иду и не останавливаюсь, желая увидеть, есть ли у поля край. У бесконечного поля край, за которым, возможно, есть что-то такое же завораживающее и бесконечное, как это поле. Я не чувствую усталости. Шаг за шагом - моё бесконечное движение вперёд, и трава раз за разом гладит и гладит моё тело, почти лаская. Это приятно, но этим и раздражает. И я не могу понять, нравится мне это или нет, но при этом, я не хочу останавливаться. Я хочу дойти за край этой бесконечности.

Я не думал, что меня что-то остановит в моём стремлении, но это был голос, вернее песня. Звонкий девичий голосок, легкий, звенящий словно колокольчик, без напряжения, легко пел песню на незнакомом мне языке. И я остановился, слушая, и стараясь определить, откуда идёт звук. Я знаю, где находится край бесконечности, за которым начинается новая - там, откуда идёт этот звук. И я должен точно понять откуда. Я крутился на месте, пока не догадался закрыть глаза. Элси всегда говорил, чтобы лучше слышать, нужно хуже видеть. Хотя бы временно. Я стоял в траве по пояс, обнаженный, с закрытыми глазами и слушал, но не мог понять, откуда идёт песня. Как ни повернись, казалось, что звук идет оттуда, куда направлено левое ухо. Лёгкий ветерок временами пробегал, нежно колыхая траву, но я не ощущал его дуновения, словно движение воздуха тут касалось только травы. Я ощущал лишь, как травинки, колыхаясь, щекочут мне живот.

И вдруг песня стихла. И я открыл глаза, ощущая досаду - я хотел этой песни ещё. Слушать, закрыв глаза этот звенящий голосок это было особое удовольствие: чувствовать, как трава гладит моё тело, как звонкий голос гладит мой слух, не хватало только родниковой воды на языке, чтобы растекалась, казалась сладкой, прохладная, вкусная, живая. Не та, мёртвая, тысячу раз очищенная в системах корабля, настоящая вода, из земли, живая. И я готов буду остаться тут навечно. Стоять посередине поля и наслаждаться лаской травы, звуком голоса, вкусом воды, превратиться в ощущения, раствориться в этом пространстве. Самому стать бесконечностью, бескрайней, вечной....

Но голос стих. И только теперь, когда голос умолк я точно понял направление, откуда он шел. Я знал теперь, куда мне идти. Открыл глаза и повернулся по-военному через правое плечо. И тут ветер коснулся моего виска, словно рукой погладили, ласково взъерошив волосы. Я отчего-то замер и глубоко вдохнул, пытаясь поймать движение воздуха. Но ветер ускользнул, будто дразнился, и колыхнул траву. Одна из метёлочек коснулась моей ладони, и я автоматом сжал её в кулаке, но отчего-то не оторвал, как это бывает обычно, а замер. Мне показалось, будто травинка охнула от страха и замерла в ожидании. Я плавно разжал руку, отпуская её из ладони. И решительно шагнул вперед.

Я не знаю, сколько я так шёл, в надежде найти звенящий голос и его песню, потому что в бесконечности время спит. Его просто нет, оно не ощущается. Но в какой-то миг земля под ногами ушла вниз, и я рухнул в тёмную яму, где не было ни света солнца, ни ласковой травы, ни бескрайнего поля, только непроглядная, жаркая, выламывающая кости тьма. Полярность ощущений резко сменилась от приятных до болезненных. Тут не было света, не было огня, жар которым меня поджаривали, шел изнутри.... Изнутри меня. Словно внутри моего тела что-то нагревалось. И этот жар выламывал мои кости, крутил до боли мышцы, и не одну за другой, а все сразу, сдавливал болью мне голову, и я закричал. Мне хотелось света, ласки травы, бесконечного поля, но вместо этого тьма выкручивала меня, словно стираные тряпки. Я почувствовал, что я весь мокрый, от этого жара который меня ломает. Волосы липнут влажными прядями на лоб, капельки пота сбегают по телу. Тьма крутит мои кости, мышцы, давит голову, почти сводя с ума. И я снова кричу.

И вдруг - лучик света. Я силюсь его разглядеть, открываю глаза. Тьма оказывается сном. Деревянные стены. Или это потолок? Огонёк пламени - кажется свеча. Лепесток пламени небольшой и пляшет на своём месте, будто красуется передо мной. Два человеческих силуэта: крупный мужской и небольшой, худенький, то ли подросток, то ли женщина. Они говорят между собой, но я не понимаю ни слова. Тьма исчезла, оказавшись мороком, наваждением, но жар остался. Он всё так же сушит меня изнутри, крутит болью, мутит моё сознание. Мокрые волосы липнут ко лбу, всё моё голое тело мокрое, липкое, горячее. У меня болит всё, что только может болеть - каждая косточка, каждая мышца, каждая связка, словно натянутая струна, на которой пляшут черти. Пожар горит внутри меня, и я весь горячий и мокрый. Только во рту сухо. Я облизываю губы и прошу пить. Это получается почти стон, едва слышный стон. Услышали они или нет? Эти двое, что вырвали меня из тьмы.

Худенький силуэт возникает перед моими глазами. Женщина..., девочка…? Девушка? Я точно знаю только то, что она не мужчина. У неё нежное лицо и любопытный взгляд, в котором сострадание. Я вижу через ресницы. Капли воды на моих губах, я ловлю их, слизывая, стараясь поймать то, откуда они капают.

Тонкая рука осторожно скользит под мою шею, приподнимая голову, прохладные пальчики, приятные. Край кружки у моих губ и я набрасываюсь на жидкость, с жадностью глотая её, пока эта реальность не оказалась другим мороком или сном. Я выпил всё, что было в кружке, но Космос, как же я устал. Словно отпрыгал пару тренировок с наставником подряд.

- Спасибо, - говорю я, расслабляясь на подушках. Сейчас меня снова кинет из этой реальности в другую. Я проваливаюсь в дрёму, накатывает какой-то странный сон, бредовые картинки, у которых нет описания и названия. Они пугают, запутывая твоё сознание, заставляя стонать. Вздрагиваю - что-то холодное разлилось по груди и животу. Бред отступает на считанные секунды, я приоткрываю глаза. Ночной полумрак, мерцание свечи рядом, мужской силуэт над кроватью, в которой я лежу. Одеяло откинуто в сторону, он растирает резко пахнущую жидкость по моему голому телу. Принюхиваюсь: спирт или что-то ему родственное. Мне внезапно становится холодно, по телу пробегает дрожь, хочется завернуться во что-нибудь тёплое и уснуть. Только так уснуть, чтобы ничего больше не снилось. Глаза закрываются сами, и я снова проваливаюсь в дрёму. На этот раз спокойную, ровную. Мужской голос на фоне ритмично что-то читает. По рисунку слов похоже на стихи, либо молитву в стихах. Эти слова плетутся в моем сознании, словно узор. Я вижу эти узоры перед закрытыми глазами, словно тьма закрытых глаз, это полотно, на котором можно вышить узоры. Сознание пытается сорваться в бред, но ритмичный мужской голос не даёт. И я засыпаю без снов.

Утро. Я чувствую даже с закрытыми глазами, что вокруг меня утро. Другие звуки, другой свет - белый, легкий, прозрачный. Это ощущается даже через закрытые глаза. И песня. Мне было так больно, что я почти забыл о ней. Забыл о том, что она была эта песня. Звонкий девичий голосок, словно колокольчик, летящий легко, словно пушинка в летнем воздухе, что ускользает, когда пытаешься поймать и поднимается выше и выше, гонимая легким, ласковым ветром. Я слышал этот голос, ту же песню, что я слышал там, в бесконечном поле, и боялся открыть глаза. Вдруг, как только я открою глаза, песня исчезнет? И я слушал: звонкий девичий голосок, шорох веника по деревянному полу, и лёгкая девичья поступь.

Не выдержал, всё-таки посмотрел на неё - хозяйку чудесного голоса. Худенькая, невысокая, узкие плечики, тонкие руки и две светло-русые косички. Подол бежевого платья прикрывает коленки ещё на целую мужскую ладонь. В руках веник, туго связанный из каких-то светлых ветвей или травы. Отчего-то вспомнил то самое поле, по которому бродил во сне, цвет травы был точно такой же. Бежево-золотистый. Я бесконечно могу слушать эту песню, но я ужасно хочу пить. Надо окликнуть её, чтобы эта маленькая певчая птичка обернулась, а там я и жестами объясниться могу. Уверен, что мы друг друга сейчас вряд ли поймем. Вот пройдёт пара недель, я бегло смогу понимать тот язык, на котором вокруг меня говорят. Это одна из врожденных способностей Детей Космоса, в нас способность к разным языкам и наречиям генетически с рождения зашита. Для близкой языковой группы мне и нескольких дней достаточно, но тут не тот случай. Если только эта маленькая птичка не станет щебетать днями напролёт.

- Девочка, - осторожно позвал я, но голос был слабым, измученным тихим. Таким же страдающим и измученным, каким сейчас был я сам. Жар, который сжигал меня изнутри и выкручивал так недавно, притаился и ждал момента. И я чувствовал его внутри себя. Если пока меня не нашли, а костюм был в аварийном режиме, я успел подмёрзнуть, то мой организм точно начнет выдавать фокусы с температурой. Из-за постоянного ношения формы, которая регулирует климат сама, тело подзабывает как оно - отвечать на внешние невзгоды самому. И начинает выдавать фортеля со скачками температуры.

Птичка замерла от неожиданности, услышав мой полустон, но веник из рук не выпустила. И тогда я позвал снова, попытавшись сделать голос более живым, громким.

- Девочка, - снова повторил я, и она обернулась. Космос, она совсем ещё ребенок, подросток, лет 13-14 от силы. Тело уже начало формироваться, а лицо ещё детское. Я поймал её взгляд, главное, чтобы она смотрела на меня, чтобы поняла. Медленно поднял руку к лицу, будто кружку держу в руке. Тем более, на столе как раз стояла кружка, и я просто сделал нужный жест, будто держу её в руке и отпиваю глоток…. Черт, даже горло спазмом свело от желания этот глоток сделать. Хлопнул пару раз по своей груди. И продолжаю смотреть в юное лицо, прямо в глаза.

Спохватилась, бросила веник и метнулась куда-то в угол, где висел умывальник. Я мысленно поставил плюс данной цивилизации за любовь к гигиене. Убираться в доме и помыть руки, чтобы налить мне воды - говорит об определённом уровне развития. Птичка подскочила ко мне с кружкой, которую наполнила из кувшина. На столе их стояло три. Я рванулся было сесть, но боль выстрелила в голову с такой силой, а изображение перед глазами провернулось, словно я в воздухе бочку прокрутил на истребителе, я закрыл глаза и упал обратно на подушку.

- Чтоб тебе..., - вырвалось из меня, и я продолжил уже мысленно, - Всю жизнь с женщинами не везло, - а вслух застонал.

Прохладная девичья ладонь скользнула мне под шею и помогла мне приподнять голову, чтобы я не захлебнулся, когда пью. Я приник к кружке, ожидая родниковой воды и рванулся, бросая пить, когда почувствовал травяной чай. Вспоминая науку Элси, что нельзя пить и есть то, в чьих свойствах ты не уверен. То, что полезно местным, может быть смертельно для тебя. И наоборот - их яд, может сработать на тебе как наркотик и не более. Птичка снова что-то защебетала на своём языке, я думал недолго. Жажда была сильнее моей осторожности. Жажда и любопытство - Элси был прав, когда сказал, что я обычный лесной кот. И я выпил всю кружку до дна, а потом попросил добавки.

О, Космос! Наконец-то я получил то, чего хотел! Обычной, прохладной, чуть сладковатой воды! Вода, которая родилась в земле, трудом проделала свой путь на поверхность, очистившись от всего постороннего сама, без помощи человека. Она живая! Настоящая вода, вкус которой совершенно другой, чем у той, что сотни тысяч раз умирала в очистных системах корабля. Той, что томилась в герметичных полутонных цистернах, так что приобрела привкус этого заключения. Живая вода! Настоящая! Спасибо, Космос! Спасибо, маленькая птичка.

Глава 4 (Дюран)

Рано я радовался. Болезнь ломала меня ещё несколько дней. И как только поднималась температура, меня начинало ломать болью. Я стонал, ругался (благо, что они не понимают чем именно), бредил и боялся провалиться в какую-нибудь иную реальность. Что-то зацепило меня в этой реальности: с маленькой певчей птичкой, суровым дедом-знахарем, что читал надо мной заговоры или молитвы, я точно не понимал, что это было. Главное, что это ритмичное чтение удерживало меня на грани бреда, не давало уйти в другой мир, провалиться в ломающую меня без жалости горячую тьму, как это было с полем. Да. Так оно и было: как только я начинал стонать, дед подходил и клал свою широкую ладонь мне на лоб, проверяя жар, и если он был, то доставал спирт, растирал моё тело, так что я начинал подрагивать от холода, и укрывал снова. А сам садился рядом и читал ритмично свои молитвы, или чем оно там было? Жар плавно отступал, боль стихала, и я засыпал без снов, слыша мужской голос на фоне, и цепляясь за него, как за путеводную нить. Не уйти. Не провалиться снова во мрак. Космос, как же я не хочу умирать! – то, что я не успел подумать, когда падал на катере вниз. Но в один прекрасный день жар отступил и больше не возвращался. И многие вещи, что в бреду смешались в моём сознании, я стал осознавать заново.

Например, что кормили меня перемолотой в жидкое пюре пищей. Вернее будет сказать, что меня ею поили из кружки. Что вместо больничной утки у меня между ног находился местный аналог, сделанный из какого-то растения, из которого выдолбили внутренний слой. Что с тех пор, как я упал с небес, прошло ни день, ни два, и даже ни неделя, и за это время на моей морде отросла чёрная, густая борода. Но судя по внешности деда, бритьём тут никто особенно не заморачивается. И главное: каждое утро, когда девчонка уходит кормить животных, дед приносит теплую воду, мягкую тряпочку, сложенную в несколько раз, снимает с меня одеяло, и осторожно, бережно, заботливо обтирает моё измученное болезнью тело, чтобы я был чистым. Не забывает даже складочки на местах сгиба конечностей. И когда впервые это произошло со мной не в бреду, а в нормальном уже сознании, дед откинул одеяло, а я увидел своё тело, то обмер от страха. Нет, я испугался не деда, а того, как я теперь выгляжу. Похоже, что за время болезни с меня сошло килограммов пятнадцать веса. Вместо крепкого живота, на котором обычно были кубики мышц пресса, была впадина. Я видел, как просматриваются очертания рёбер сквозь кожу, мышцы ног, похоже, так же поубавились в объёме. И я осознал одну вещь: большей частью, я валялся или без сознания, или в бреду, и всё это время лишённый питания организм, ел сам себя. И как водится, в жертву приносится тот орган, который в данный момент не используется и не считается таким важным для выживания в конкретный момент. Собственно, этим органом были признаны мои мышцы, после того, как скромные запасы жира закончились.

Когда дед плавными осторожными движениями стал обтирать меня, я почувствовал себя полудохлым придурком, который даже содержать себя в чистоте не в состоянии. И правда, весь оброс - подмышки, низ живота, лицо! Даже бесит! Но побриться в таком состоянии, когда устаешь уже от того, что выпил кружку еды, я точно не смогу. Но хотя бы обтереться самому можно? И я попытался забрать у деда влажную тряпку, чтобы самостоятельно привести себя в порядок. Но дед перехватил другой рукой моё запястье, тяжёлым взглядом посмотрел мне в глаза и что-то сказал. Я пока не понимал, что он говорит, но судя по интонации и взгляду, лучше было послушаться. И я послушался, решив, что для начала надо набраться силёнок, окрепнуть, а потом уже пытаться самому что-то делать.

Дни потекли, словно река, в которой одна капля воды похожа на другую, так же как мои дни были похожи один на другой. Обтирания, сон, еда, лечебное питьё, девичьи песни и щебетание её голоска. Она всё время что-то рассказывает мне, невзирая на то, что я не понимаю ни слова. Но надо отдать ей должное, девчонка (кажется, она называлась Мирой) пыталась меня учить их словам. Показывала предмет и называла, я повторял. Это было единственным моим развлечением, кроме смотреть в окно, как падают снежинки. Скоро я заметил, что стал бегло их понимать, даже когда дед и девчонка разговаривают друг с другом. Деда звали Назар, и он не лекарь, как я подумал вначале, а лесник. Других людей, кроме Назара и Миры я за это время не видел ни разу. И не слышал чужих голосов на улице, только Назар, Мира, крики домашних птиц по утрам и собака - она тявкала от радости, когда ей утром давали еду.

Так незаметно прошел месяц. Я уже мог садиться в постели, ел нормальную еду, которую можно жевать, всё так же пил лекарственные отвары, повторял за Мирой слова, и смотрел в окно, видя, как снег на подоконнике чаще и чаще подтаивает от света солнца. Я жил как растение в кадке. И понял, что пора что-то менять, только когда чудесным утром мне приснился Элси.

Во сне я лежал уже не на деревенской кровати, а на траве под открытым небом, прямо на спине. И рядом стоял Элси.

- Ты чего разлегся? Умер что ли? - поддел меня Элси, вставая прямо надо мной, в районе моих бёдер. Одна нога с одной стороны, другая с другой. Смотрит на меня глазами полными задора и улыбается весело, будто сейчас засмеётся.

- И не собирался, - ответил я ему, и тогда Элси протянул мне руку.

- Тогда вставай, - я ухватился за его крепкую кисть и Элси дёрнул меня на себя, ставя на ноги. Но поскольку он стоял надо мной, когда я лежал, то поднявшись на ноги, мы с Элси оказались нос к носу, так что я ощутил от него запах клубничных карамелек, - Запомни, кто в бою не встал, тот умер, - сказал он, и его взгляд стал серьезным. Это было похоже на одну из наших первых тренировок с наставником. Он приучал меня к этому - падать нельзя, а если упал, тут же оказался на ногах. Я ещё тогда шутил, что если притворишься мёртвым? А Элси в ответ передразнил даже мою интонацию - что если кто-то решит добить. Но тогда мы шутили. Элси много шутил, цеплял своими шутками и порой мог довести до злости.

Элси всё ещё держал меня за руку и смотрел в глаза, этот его взгляд держал, не давая посмотреть в сторону. Он чего-то ждал от меня. И я подтвердил, что услышал: "Я помню". И на лице Элси снова расцвела улыбка, а я проснулся. Деревенский дом, деревянный потолок, шорох веника по половицам и тихая девичья поступь. А у меня перед глазами стоит его взгляд: карие глаза, полные задора и весёлая улыбка. Элси... Я даже думать не хочу, что с тобой стало, с вами со всеми. И вдруг острая, как нож мысль - а ведь Элси не просто так мне приснился! Я же до сих пор лежу, как бревно! За этот месяц весь мой прогресс - это сесть в постели, опираясь спиной на подушки, чтобы поесть. Ну, плюс ещё есть стал сам, раньше девчонка кормила. Но в целом, я лежу бревном и даже до нужника дойти не могу. Ладно, даже от постели до стола хотя бы! И ведь, скотина ленивая, я даже через «не могу» не пытаюсь это сделать! Да, голова начинает кружиться и виски давит болью, но Элси прав - будешь лежать, так мертвецом и останешься. И тут меня заклинило. Мысль о мертвецах в сочетании с Элси дало странный эффект: всё это время я запрещал думать себе о том, что они умерли, вся наша команда. А тут вдруг вспомнил. И во сне Элси предстал передо мной так натурально, словно я видел его живьём. Я уже не сплю, а его взгляд, улыбка и запах клубничной карамели так и стоит передо мной.

Девчонка метёт полы, то и дело поглядывая на меня, ещё не хватало, чтобы она видела меня таким. Даже если бы её не было в доме! Ещё не хватало раскисать! Я отвернулся к стене, зажмурился, закусив губу до боли, и заставляя себя снова не думать, обманывая сам себя, запирая эту мысль в глубинах сознания. То ли это моя первая потеря, то ли я настолько сильно привязался к Элси, Терру, ребятам, но мне было очень сложно не поддаться слабости, и загнать эту мысль обратно в дальний угол. Я должен думать о них, как о живых. Потому что, я нахожусь на далёкой планете низкого уровня развития, с которой для меня нет выхода. И одна эта мысль, поверьте, угнетает достаточно, ведь твой привычный мир навсегда остаётся для тебя сказкой, чудесным сном, мечтой, которая никогда больше не станет явью. И если в плюс к этому, я разрешу себе убиваться по команде, с которой летал (а это считай семья), то с великой долей вероятности у меня может уехать крыша.

Дверь в сенях хлопнула, я слышал, как дед обметает снег с ног. Потом он зашёл в дом, перекинулся парой слов с девчонкой. Я не прислушивался. А если я специально не слушаю, то фразы уходят мимо меня, то есть без перевода. Дед подошёл к столу, громыхая кувшинами, из которых меня поили травяными отварами. Раньше послушно пил, что дают, теперь стал капризничать, особенно, если их приносит девчонка. С дедом не забалуешь, таким взглядом посмотрит, что понимаю - силой зальет, и никакая спецподготовка не поможет. Отвары не горькие, вкус у них интересный, необычный, непривычный для моего языка, и в принципе даже за чай сойдёт, если напрячь фантазию. И не такое на чужих планетах, под началом Элси ел. Дело не во вкусе и моей привередливости. Просто с этих трав очень сильно гоняет в туалет. А я ведь не могу встать с постели. И если раньше, когда я лежал пластом в полубреду, так что сил моих едва хватало приоткрыть глаза и простонать "дайте пить", эта ёмкость, выдолбленная из какого-то местного растения, отдалённо напоминающая бутылку, и предназначенная для этих самых дел, лежала у меня между ног. То теперь, когда я стал активно двигаться в постели, дед приносит её мне по мере надобности, и уносит наполненную. Я понимаю, что я болею, и что вообще-то должен был сдохнуть, и что совсем недавно, при попытке сесть, мир вокруг меня резко переворачивался, и я падал обратно на подушку со стоном и матюками. Но мне настолько до безумия стыдно, что дед выносит за мной это, что я терплю до боли внизу живота. И в этот самый момент ненавижу эти три кувшина с отварами сильнее, чем Черных Призраков.

Я повернулся на спину, взглянул в спину деду, стоящему у стола и позвал: "Зар". Я знаю, что он Назар, но привычка к сокращениям сильнее меня. Я могу называть полное имя, но если долго живешь с человеком в одном пространстве, или он мне зашёл в душу, то невольно начинаешь вычленять из его имени классный маленький кусочек. Что, собственно, и произошло. Он замер, словно прислушался, видимо пытается меня заставить называть его Назаром. Но я упрямый. Мы, Дети Космоса, все упрямые. И я снова позвал: "Зар".

Дед обернулся через плечо, и я махнул рукой, подзывая его ближе. Очень хотелось сказать - где мои брюки, но он всё равно не поймёт. И сейчас мне пойдут любые штаны, в которых я могу попытаться встать и сделать хотя бы пару шагов, не пугая непотребным видом девчонку. И я, как и всегда, объяснился с ним жестами. Изобразив движение, которым натягивают на себя брюки. Указал пальцем на девчонку, показал от пола полметра, тем самым дав понять, что она маленькая, и прикрыл на миг свою лицо. Не знаю, как изобразить, что я стесняюсь.