Клятва Мертвеца

От автора

В старых кельтских преданиях, которые не читают вслух у очага и не пересказывают детям, есть имя, произносимое шёпотом – Марвь бхео. Это имя выжжено страхом. Тот, кому отказано в смерти – живой мертвец. Это существо не рождается от проклятия, но существование Марвь бхео и есть проклятие.

Священники называют его порождением дьявола. Друиды – ошибкой равновесия. Марвь бхео обречён идти сквозь века, наблюдая, как рушатся королевства, зарастают дороги и стираются имена тех, кого он любил.

Только Солнце его судья. Свет разрывает плоть, превращая в пепел и дым его тело, сжигая все воспоминания. Но такие смерти очень редки и не один Марвь бхео не пойдёт на такой шаг, не имея на то очень веских причин.

И если когда-нибудь ты увидишь фигуру человека, что не отбрасывает тени, не ищи спасения в молитвах. Они не помогут. Они не спасут.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В сентябре погода уже становится неблагоприятной: дожди идут всё чаще и чаще, начинает веять прохладой. Земля замирает перед наступлением зимы.

Вся растительность сменила свои одеяния на жёлтые, оранжевые, золотистые и красные цвета. Порывы холодного, осеннего ветра жадно срывают листву, кружа её в воздухе и швыряя на землю. Небо затянулось свинцово-серыми тучами, которые то и дело подчёркивают красоту осени, но в то же время они словно тянут за собой беду. Изредка в эту пору бывают теплые и сухие деньки, но не сегодня. Ещё одна особенность этих мест – частые и густые туманы. Они всегда придают загадочности и волшебства любому пейзажу.

Закройте глаза и представьте.

Густой, седой туман стелется по земле тяжёлыми клубами, словно живое существо – он цепляется за корни деревьев, обволакивает камни, медленно ползёт по тропам, скрывая их очертания. Воздух пропитан осенью: в нём смешались запахи прелой листвы, сырой земли и холодной влаги, будто сама почва выдыхает усталость уходящего года.

Мелкий дождь моросит почти незаметно, но настойчиво – крошечные капли оседают на коже, вплетаются в волосы, превращают одежду в тёмные, тяжёлые полотна. Ветви деревьев скрипят и тихо стонут под порывами ветра, словно переговариваются между собой на забытом, первородном языке. Иногда где-то в глубине леса слышится треск – то ли ломается ветка, то ли лес делает шаг навстречу незваному гостю.

Вдали, сквозь завесу тумана, возвышается замок – тёмный, неприступный, будто выточенный из самой ночи. Его башни теряются в сером небе, а стены хранят молчаливые тайны и легенды уходящих веков. Он стоит, окружённый древним лесом, как страж между мирами, равнодушный к времени и человеческим судьбам.

За лесом раскинулись поля – пустынные, промокшие, с редкими стогами сена, которые не успели убрать до дождей. Они темнеют под серым небом, впитывая влагу, и от них тянется густой, сладковато – горький аромат мокрого сена – тёплый, живой, почти утешающий. Этот запах цепляется за память, будит странную тоску и ощущение чего-то безвозвратно ушедшего, но всё ещё близкого.

Городская суета по – тихоньку стала уступать место гулкому шуму дождя. Из печных труб жилых домов стал подниматься дым: люди начали топить свои дома. На самом деле, почти в каждом доме этого городка не было радости. За окнами можно было увидеть исхудавшие лица, для которых траур стал привычным состоянием. Черный цвет одежды всегда преобладал над другими цветами.

Из таверны доносился громкий и пьяный смех. Мужчины сидели вповалку, обнимая развратниц, чьи звонкие голоса и нарочито громкий смех смешивались с лязгом кружек и глухими ударами по столам. Запах дешёвого алкоголя, пота и табачного дыма стоял такой плотный, что казалось – его можно резать ножом. Он дурманил, тянул в себя, притупляя разум и совесть.

За стойкой, в стороне от этого хаоса, стоял хозяин таверны. Неспеша, с точностью, он протирал кружки, одну за другой. Это был человек в возрасте: плечи слегка ссутулены, движения спокойные. Его взгляд – усталый, выцветший – скользил по залу без интереса, словно он видел всё это уже сотни раз и давно перестал различать лица. В его глазах не было ни осуждения, ни участия – лишь немая привычка и тихая усталость человека, который слишком долго наблюдает чужие слабости и давно перестал удивляться человеческой природе.

Торговцы на рынке один за другим начинали сворачивать свои палатки, торопливо пряча товар от накрапывающего дождя. Полотнища тянулись вниз, верёвки ослабевали, деревянные прилавки скрипели, будто вздыхали с облегчением. Здесь не торговали диковинами – рынок был простым. В мешках лежало зерно, ещё пахнущее полем; на грубых столах – корнеплоды, покрытые комьями земли; связки сушёных трав источали терпкий, горьковатый аромат. Рядом висели отрезы плотной, жёсткой ткани – серой, бурой, такой, из которой шили рабочую одежду, а не праздничные наряды.

Дождь постепенно усиливался, превращая пыль под ногами в липкую грязь. Люди спешили разойтись, кутаясь в плащи, пряча покупки от дождя. Даже шумный гомон рынка начал стихать, уступая место стуку капель и глухому хлюпанью шагов.

У главных ворот, где ещё недавно толпилась кучка мужчин, тоже стало пусто. Они разбежались так же быстро, как и торговцы с прилавков. Эти люди тоже были продавцами – только их товаром было собственное тело. Крепкие руки, выносливые спины, готовность к тяжёлому физическому труду. Каменщики, грузчики, землекопы – они стояли здесь в ожидании найма, предлагая не вещи, а силу и пот. Теперь же, не дождавшись заказчиков, они растворились в дождливых улицах города, каждый унося с собой усталость и надежду, что завтра кто-то всё же протянет им руку с работой.

В доме пекаря царило тепло – не только от раскалённой печи, но и какое-то особенное, человеческое, редкое в этом промозглом городке. Воздух был густо наполнен ароматом свежего хлеба: тёплого, румяного, с хрустящей коркой, от одного запаха которого становилось спокойнее на душе. Пекарь один за другим доставал из печи горячие буханки, укладывал их на деревянные полки, и пар поднимался вверх, оседая на закопчённых балках под потолком.

У входа, прямо под дождём, уже выстроилась очередь. Люди терпеливо ждали, кутаясь в теплые одеяния и прижимая к груди последние монеты, словно не замечая сырости и холода. Ради этого хлеба стоило промокнуть – он был не просто едой, а утешением.

Само здание было неприметным: каменные стены, потемневшие от времени, маленькое оконце, из которого по вечерам лился мягкий золотистый свет. Но именно здесь было, пожалуй, самое тёплое и уютное место во всём городке.

Пекарь был человеком с большим сердцем. Его руки, огрубевшие от работы, двигались уверенно и бережно, словно он касался чего-то живого. Иногда он просто кивал тем, в чьих глазах читалась нужда, и протягивал буханку без платы. Для него хлеб был не товаром, а спасением – и он верил, что сытый человек всегда найдёт в себе силы пережить ещё один тяжёлый день.

Это сейчас в городе ощущается хоть какая-то жизнь, а ведь недавно тут царствовала смерть. На Королевство напал невидимый враг – чума. Каждый день гибло огромное количество людей. Их тела лежали везде: на улицах, во дворах. Со всех церквей трезвонили, что это дело рук самого Дьявола и его помощниц – ведьм. Все в буквальном смысле стали сходить с ума. Любого можно было внести в список слуг Дьявола. Массово стали устраивать суды над обычными людьми, обвиняя их в колдовстве и лишая жизни. Но эпидемия чумы никуда не отступала даже после публичных казней так называемых "ведьм". На фоне всех этих событий, один очень уважаемый человек в Королевстве, Эдуард, отправил своих детей, Агату и Артура, подальше от фанатичных людей, чтобы у них был шанс выжить. Ведь в колдовстве могли обвинять и женщин из знатных семей, да и чума тоже никого не щадила.

И вот сегодня, когда беда отступила, для Эдуарда был особенный день. Его дети возвращались домой. Это единственное, что осталось у него от горячо любимой супруги Анны. Скорее всего чума унесла её жизнь тоже и не пожалела их новорождённых сыновей Георга и Стефана. Эдуард настаивал, чтобы Анна уехала вместе с детьми, но в момент, когда Анна, Агата и Артур должны были покинуть замок, его не было рядом. Он был при короле и они всем советом уважаемых людей Королевства решали жизненно важные вопросы касаемо будущего своей родной земли и судьбу народа в этот нелёгкий период. Возможно Анна чувствовала, что больна и не хотела рисковать жизнями Агаты и Артура. Она попросила их поехать первыми, а сама Анна пообещала, что отправиться в путь через день после их отъезда. Но этому не суждено было быть. В ту же ночь она родила двоих мальчиков, но уже мёртвых и сама умерла через сутки. Это не была банальная смерть после родов. У Анны был недуг, связанный со здоровьем. Она чувствовала, что постоянно её бросает в жар последние дни. К любой смерти в тот период приписывали лишь одну причину – чуму.

Мир Эдуарда рухнул в этот момент. Он любил Анну больше, чем свою жизнь. Сколько раз он думал о самоубийстве после её смерти. Его не пугала загробная жизнь, где душа Эдуарда будет вечно скитаться и не знать покоя, больше всего нагоняло страх – будущее детей. Каждый раз он успокаивал себя своими детьми и откладывал мысли о самоубийстве в долгий ящик.

Агата была поразительно похожа на покойную Анну. Семнадцатилетняя, с тёмными, длинными, волнистыми волосами, голубыми глазами и бледной кожей, свойственной аристократам, она производила впечатление редкой, утончённой красоты. В ней не было вычурности – лишь естественная гармония черт, которая притягивала взгляд и надолго оставалась в памяти.

Голос у неё был звонкий и нежный, осанка – прямая, движения – спокойные и изящные, а женственная фигура лишь подчёркивала врождённое благородство. Но куда сильнее внешности в ней поражало сердце – открытое, тёплое, способное на искреннее сострадание. С самого детства Агата отличалась редкой добротой: она постоянно приносила домой брошенных животных, сама кормила их, поила, ухаживала, словно не могла пройти мимо чужой беды.

Анна часто бранила её за это, переживая за беспорядок и хлопоты, но Эдуард тайком поощрял стремление дочери помочь тем, кто был слаб и беззащитен. Он видел в этом не детскую прихоть, а отражение самой её сути.

Помимо всего прочего, у Агаты была удивительно тонкая интуиция. Ей с лёгкостью удавалось почувствовать, с какими намерениями стоит человек перед ней – добрыми или тёмными. Она не всегда могла объяснить это словами, но почти никогда не ошибалась, словно сердце её умело слышать то, что скрыто от глаз.

Артуру было всего двенадцать лет. Милый мальчишка со светлыми, вечно растрёпанными кучерявыми волосами и тёплыми карими глазами, он был словно уменьшенной копией Эдуарда – та же линия подбородка, тот же упрямый взгляд, который появлялся, стоило ему почувствовать, что что-то идёт не так.

На его руке бросался в глаза заметный шрам. В детстве, когда Артур с привычным упрямством лазил по деревьям, одна из веток сломалась, и он сорвался вниз. Острый камень глубоко рассёк руку. С тех пор этот шрам служил ему немым напоминанием о том, что даже в игре и порыве стоит быть осторожным и помнить о последствиях своих поступков.

В последние месяцы внутри Артура будто что-то изменилось. Эмоции кипели сильнее, чем прежде, вспыхивали резко и неожиданно. Возможно, это было из-за разлуки с родными местами и друзьями – ведь общаться он мог лишь через редкие письма. А возможно, причина крылась глубже: что-то в его душе постепенно перестраивалось, мальчик незаметно вступал в пору взросления.

Но главным в его характере оставалось одно – он совершенно не умел мириться с несправедливостью. Ни по отношению к себе, ни, тем более, к тем, кого любил. Любая обида, брошенная в сторону родных и близких, могла мгновенно вывести его из себя, пробуждая в нём горячность и решимость, несоразмерные его возрасту. В эти моменты в нём особенно ясно проступал будущий характер мужчины, который однажды научится не только чувствовать, но и защищать.

Агата и Артур уже почти подъехали к замку своего отца, к стенам своего родного дома. Четверо сильных скакунов домчали Агату и Артура раньше запланированного времени. Замок возвышался на небольшом холме. Величественные стены из серого камня были покрыты тёмно-зелёным мхом. Сейчас он выглядел особенно зловещим, в осенний период. Тут словно время застыло и слышалась только тишина. Может быть она была из-за того, что не было Агаты и Артура столь долгое время? Здесь каждый камень пропитан духом утраты и скорби.

– Ты скучала по этим местам? – спросил Артур у Агаты.

– Да. – ответила Агата. – Нас не было тут давно. Интересно, как там наш отец. Поскорее бы увидеть его.

Агата выглянула в окно кареты. Всё вокруг было до боли знакомо – эти места она знала с детства. Знала каждую тропинку, каждый изгиб дороги. Их не было здесь больше года, но ощущение возвращения домой настигло сразу, стоило лишь увидеть очертания замка.

Вплотную к его стенам подступал густой лес – тёмный, древний, полный тайн и загадок. Он начинался внезапно, без плавного перехода, словно сама природа решила провести чёткую границу. Высокие деревья стояли так близко к замковым стенам, что казалось, будто они охраняют его не хуже каменных бастионов. Их мощные стволы уходили в землю, а кроны устремлялись высоко в небо и переплетались между собой, скрывая свет и создавая вечный полумрак. Лес всегда внушал Агате двойственное чувство – и притягивал, и настораживал одновременно.

С другой стороны замка пейзаж менялся. Здесь лес отступал, уступая место открытому пространству. Земля становилась строже, тише, словно сама склонялась перед камнем и памятью. На этом месте возвышалась церковь – суровая и величественная, выстроенная из того же серого камня, что и замок. Её стены хранили холод и молитвы многих поколений.

Рядом с церковью располагался семейный склеп рода Бёркли. Он выглядел сдержанно и почти неприметно, но именно в этой скупой строгости ощущалась тяжесть времени и рода. Там покоились те, кто когда-то ходил по этим землям, любил, страдал, защищал и терял. Агата невольно задержала взгляд на этом месте, чувствуя, как прошлое и настоящее сплетаются в один тихий, почти осязаемый узел.

Тем временем в замке все с нетерпением ожидали Агату и Артура. Над воротами висел герб рода – потускневший, но всё ещё узнаваемый. Он будто сам скорбел по тем, кого уже не вернуть.

Внутри замок был холоден, как будто с каждым годом утрат терял тепло. Залы, некогда наполненные жизнью, радостью и светом, теперь казались пустыми. Гобелены на стенах выцвели, а тяжёлые бархатные занавеси – не раздвинуты. Свет едва пробивался сквозь витражи, отбрасывая на пол причудливые узоры, похожие на призрачные тени прошлого. В воздухе стоял запах воска, сырости и старинной древесины, пропитанной временем. По обстановке внутри было сразу понятно – у Эдуарда длительный траур.

И всё же, несмотря на суровость каменных стен и тяжёлое дыхание осени, перед входом в замок раскинулся маленький цветник – словно напоминание о том, что жизнь упрямо продолжается, даже среди руин горя.

Пожелтевшие листья с деревьев падали прямо в клумбы, укрывая землю пёстрым покрывалом. Ветер слегка шевелил осенние цветы, но они не гнулись, а будто танцевали, приветствуя возвращение детей. Это был живой уголок радости, любви и памяти о матери – ведь именно она когда-то посадила здесь первый куст роз.

Цветник не только скрашивал суровость обстановки, но и будто охранял вход в замок от полного забвения. Он жил – несмотря ни на что. За ним никто не ухаживал все эти долгие месяцы, но он не утратил своей красоты и жизнь в нём всё равно пробилась.

– Ну вот мы и дома! – с улыбкой на лице сказала Агата.

– Надеюсь отец больше так не поступит. Я не хочу больше уезжать вдаль от родных мест, от любимых людей, от своих друзей. Это были самые ужасные месяцы в моей жизни. – еле слышно сказал Артур.

– Не гневайся на отца, Артур! Это было необходимо. Ты сам знал, что твориться в наших родных местах. Мы могли бы погибнуть. – спокойно сказала Агата.

– Но ничего же не случилось за эти месяцы, кроме смерти мамы. – тихо пробормотал Артур.

– Это самое страшное, что могло с нами случиться! – резко сказала Агата, с голосом, в котором слышалась глубокая скорбь. – Она нас спасла, а сама погибла. Если бы мы остались тогда в замке, то сейчас нашего разговора с тобой не было бы вообще. Погибли от чумы тоже.

– Для меня смерть нашей мамы такое же большое горе, как и для тебя! – грубо ответил Артур.

Агата пропустила это всё через себя и постаралась не начинать конфликт. Она прекрасно понимала, что с Артуром сейчас происходит что-то непонятное. Любое слово, которое сказано не с той интонацией его может вывести из себя. А начинать ругаться с Артуром сейчас было бы глупо.

– Прости мой любимый Артур. Ты мой единственный братишка. Я не хотела причинить тебе боль или обидеть. Я люблю тебя, Артур! Ты мой самый близкий человек. – виноватым голосом сказала Агата.

Артур опустил взгляд вниз, осознавая, что он не прав.

– Это ты меня прости… И я тебя люблю, сестра! Последнее время я сам не свой…

Они подъехали к входу в замок. Агата первая вышла из кареты. Её роскошное, нежно-розовое платье слегка играло на ветру. Взгляд её сразу зафиксировался на цветнике. Сердце дрогнуло. Сколько себя помнила, этот уголок всегда был её любимым местом. Он казался почти нетронутым временем – тем же самым, каким она оставила его более года назад, когда покидала дом в спешке и страхе.

– Мама… – прошептала она едва слышно.

Именно мать, Анна, любила возиться с цветами. Она говорила, что даже в самые тёмные дни нужно оставлять в душе место для красоты. Каждое утро она выходила сюда в лёгком шелковом плаще, прикосновением ладони поправляла тонкие стебли, убирала засохшие листья и разговаривала с растениями, будто с живыми существами. Агата с детства любила наблюдать за ней – за этим тихим, почти волшебным ритуалом.

Воспоминание накрыло, как внезапная волна: аромат дождя, тепло материнских рук, звонкий смех, как будто он всё ещё витал среди астр и георгинов. Цветник был её памятью. Её маленьким храмом.

Агата улыбнулась – и с радостью, и с той тихой, пронзительной нежностью и с грустью, которую вызывает утрата, ставшая частью сердца. Все её эмоции перемешались в эту минуту.

– Мы дома, мама, – шёпотом сказала Агата, и лишь тогда позволила себе слезу. Одну. Её тут не осудят.

Дождь продолжал крапать. Тяжёлые двери замка распахнулись, и спустя мгновение на крыльцо вышел Эдуард.

Он был всё тем же – высоким, статным, с прямой, военной осанкой и проницательным, внимательным взглядом. Но время и горе оставили на нём свои беспощадные отметины. На висках пробилась седина, на макушке волосы заметно поредели, черты лица заострились, будто высеченные болью. В его глазах поселились тени бессонных ночей – следы мыслей, от которых невозможно было укрыться даже во сне.

За этот год все они повзрослели слишком быстро. Беда, обрушившаяся внезапно и без предупреждения, не пощадила никого. Она изменила их не только внешне, но и глубоко внутри, оставив после себя тишину, в которой каждый учился жить заново.

Он не стал ждать слуг, не скрывал волнения. Словно забыв о своём положении, Эдуард резко сбежал по каменным ступеням, как маленький мальчишка.

– Агата… Артур… – произнёс он, и голос его дрогнул.

Агата успела сделать только шаг, прежде чем отец крепко обнял её, не обращая внимания на слезинки, что скатились с его глаз – редкие, настоящие, выстраданные. Он держал дочь за плечи так, будто не верил, что она реальна, будто только это удерживало его от полного падения в бездну одиночества.

– Вы дома… мои дети… – выдохнул он. – Слава Богу, вы живы. Я каждый день молился за вас!

Артур выскочил из кареты и вцепился отцу в бок. Эдуард обнял их обоих, прижал к себе, вдыхая запах дождя, мокрых волос, родного тепла – забытый, почти потерянный.

– Как же пусто было без вас… -прошептал он.

И в этих словах было всё: любовь, вина, благодарность, боль и бесконечное облегчение. На мгновение он прижал лоб к голове Агаты, как делал когда-то в детстве. Эдуард не отпускал детей, как будто боялся снова потерять их.

– Дети мои, пойдёмте скорее внутрь! Вы же промокнете насквозь под дождём. Не хватало ещё, чтобы приболели. – с отцовской заботой произнёс эти слова Эдуард.

В обнимку они направились к двери. Шаги их были тихими, словно замок тоже испытывал облегчение от возвращения своей семьи.

Когда они пересекли порог, запах сырости и старинного дерева смешался с ароматом дождя, который ещё не скоро исчезнет. В замке всё было так, как и оставалось – всё в том же порядке, но в воздухе витала тень безвременья, когда каждый угол хранил память о потерянных людях.

– Отец, – Агата осторожно взяла его за руку, – мы так долго не были здесь… как ты пережил все это время? Мы тоже переживали за тебя и молили Бога, о том, чтобы всё плохое обошло тебя стороной.

Эдуард остановился и вздохнул, как будто выдыхал все тяжёлые месяцы одиночества и страха. Его взгляд стал чуть более спокойным, но в нём всё ещё играли неугасшие огоньки боли.

– Как смог, – сказал он с улыбкой, которая не скрывала усталости. – Мысли о вас спасали меня. Ваши лица… твой голос, Агата. А Артур… твои детские шалости и звонкий смех я слышал в самые тяжелые дни. Я молился и ждал сегодняшний день и он наконец-то наступил.

Агата подняла взгляд, и её сердце сжалось. Эдуард не рассказывал ей об этом раньше. Он всегда был сильным, подавал пример храбрости и стойкости. Но теперь, при взгляде на него, она чувствовала, как этот человек, его душа, по-настоящему пострадала за этот год. Эдуард – правая рука короля. Перед ней был не властный человек, чьё слово имеет вес в Королевстве, а сломленный человек, который потерял почти всё: свою жену и новорожденных детей, своих детей, которых отправил далеко от этих мест, сам того не желая. Он не хотел расставаться с Агатой и Артуром на долгие месяцы, но положение заставило.

– Я не знал, как я буду жить без вас, – продолжил он, его голос дрогнул. – Когда я потерял Анну и… ваших братьев… я думал, что больше не смогу пережить эту боль. Но я держался, потому что знал, что должен дождаться вас, вы должны вернуться. Я не один, у меня есть мои дети. И вот, наконец, я могу увидеть ваши лица, знать, что вы живы…

Его слова застряли в горле, и он замолчал, вновь обнимая детей.

– Ты не один, отец, – Артур встал рядом, сжимающий в руках старую игрушку из своего детства, которую он нашёл на каминной полке. – Мы с тобой. Всегда. Мы – твоя кровь и плоть.

Эдуард посмотрел на сына, и в его глазах промелькнуло нечто, что было похоже на благодарность и облегчение. Он мог бы сказать много слов, но в этот момент всё казалось лишним. Важно было, что они снова вместе. Что жизнь продолжается.

– С возвращением домой, – произнёс он, отстраняясь и, улыбаясь, жестом пригласил их вглубь замка. – Вы дома. Время для этого, наконец, пришло. Всё успокоилось, беды отступили и теперь можно жить спокойной жизнью. Не смотря на всё, что было в прошлом, жизнь продолжается. Мы должны двигаться дальше.

Агата и Артур последовали за ним в тёмные коридоры, где, несмотря на холод и тишину, ещё всё-таки оставалась радость. И хотя замок, как и всегда, казался мрачным и безмолвным, они знали, что здесь их ждёт будущее, а не только память о прошлом.

Эдуард повёл детей по тёмному коридору, его шаги отражались эхом в старинных комнатах замка. Воздух был прохладным, но не настолько, чтобы скрыть под ней волнующее тепло возвращения.

Агата заметила, что стены теперь были увешаны портретами матери. Слишком много их было. Некоторые из них она видела впервые. Она не решилась ни спросить, ни произнести вслух ни слова – только задерживала взгляд на каждом лице Анны, словно боясь упустить хотя бы одну черту. Агата сразу поняла: в дни их отсутствия отец приглашал художника. Тот писал маму по старым портретам, по воспоминаниям, по боли. Эти образы были попыткой удержать её в этом мире – пусть хотя бы на холсте.

Агата чувствовала: в душе Эдуарда осталась рана, настолько глубокая, что ей уже никогда не суждено было затянуться. Он шёл впереди, но не отпускал детей – его рука то и дело касалась их плеч, словно он боялся, что стоит ослабить хватку, и они снова исчезнут. Будто потеря могла повториться.

– Артур, сын мой! Ты так повзрослел. Последний раз, когда я тебя видел, ты был мальчишкой, а сегодня вернулся взрослым юношей.

– Папа, если ты имеешь в виду внешность, то да, наш Артур возмужал, но внутри он всё ещё ребёнок – шутливо сказала Агата.

– Бе-бе-бе! – гримасничая, возразил Артур. – А ты всё такая же, праведная и милосердная Агата! Только знай, если кто-то посмеет тебя обидеть, я дам этому человеку такой отпор, что он больше не захочет повторять свои действия.